Анисимов Е.В. Юный град

Дворец в Стрельне. Фасад к морю. Проект. 1717
Подзорный дворец. Чертеж де Ваала. 1727

замок», а также бассейн с потешным китом, «чтоб облить тех, кто придет
смотреть или поедет каналом мимо».66 Как и в Петергофе, создавался
Верхний сад с прудами и каналами. Здесь шла столь же трудоемкая работа:
копали землю, перевозили ее, при этом даже применяли пороховые бомбы
«для разрывания в пруде и в каналех дикого камня».67 Много сил уходило
на сооружение плотины и какого-то острова «в канале около Сосновой
рощи». На все это употребили сотни свай и тысячи фашин.68

Как и в Петергофе, в Стрельне поспешно сажали деревья. В 1718 г.
только за один день было высажено 5140 деревьев, причем Леблон пред­
полагал посадить в крайне сжатые сроки еще 63 тысячи деревьев.69 По­
садки продолжались и после смерти Леблона. Так, в апреле 1721 г. было
высажено 2000 яблонь, 500 слив, 500 груш, 1000 вишен, 500 лип, 500
илимовых деревьев, 500 вязов, 500 кленов и 500 ясеней, всего 6500 дере­
вьев. В мае же занялись кустарниками — их высадили 8600 корней девя­
ти сортов. В июле и августе посадили почти 10 тысяч кустов десятков
разновидностей.70

Стройка в Стрельне оказалась столь дорогой и трудоемкой, что ее не
завершили ни при Петре I, ни при его преемниках. После Растрелли и
Леблона Стрельной занимались поочередно Н. Микетти, М. Земцов, Т. Усов,
П. Еропкин и многие другие талантливые архитекторы. Но как будто про­
клятье висело над этим местом — дворец стал самым большим долгостро­
ем XVIII в.: он строился, перестраивался почти целый век, дважды горел,
восстанавливался, менял хозяев, но так русским Версалем и не стал.

Быстрее построил свой дворец в Ораниенбауме (в просторечии «Ран-
бов», «Рамбоу») А. Д. Меншиков. И место оказалось удачнее, и начав­
ший стройку в 1711 г. Д. М. Фонтана, а потом его преемники (о которых
нет единого мнения — здесь упоминают и А. Шлютера, и Г. Шеделя, и
И. Ф. Браунштейна, и известного читателю горе-подрядчика Федора Ва­
сильева, и Леблона)71 оказались распорядительнее, а энергии Меншико-
ву было не занимать. Уже в начале 1720-х гг. вогнутый, как молодой
месяц, Ораниенбаумский дворец с обширным парком восхищал гостей
светлейшего своей изысканной красотой.72 Вряд ли стоит много говорить
о том, что за всем этим великолепием стоял тяжелейший труд работных
и каторжных.

66 Калягина Н. В., Калягин Е. А. Жан Леблон. С. 86. См. также: Дубяго Т. Б. Рус­
ские регулярные сады и парки. Л., 1963. С. 115—129; Горбатенко С. Б. Два петров­
ских ансамбля Стрельны// НА. Сб. 3. С. 296—297.

67 РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 8. Л. 340.
68 Там же. Л. 70, 89, 112 и др.
69 Там же. Л. 86—87.
70 Там же. Оп. 2. Д. 306. Л. 105.
71 Памятники архитектуры пригородов Ленинграда. Л., 1983. С. 480, 486; Горба­
тенко С. Б. Петергофская дорога: Ораниенбаумский историко-ландшафтный комплекс.
СПб., 2001. С. 171.
72 Подробнее см.: Горбатенко С. Б. «Аранибом» у речки К а р о с т и / / ЛП. 1986. № 9 .
С. 29—31.

301

«Увеселительные дома Семьи»

.^
Более скромными были загородные дворцы семьи Петра. Одним из

ближних к Петербургу увеселительных дворцов стал Екатерингоф. Он
был построен в начале 1710-х гг. неподалеку от Калинкиной деревни,
вблизи того места, где в мае 1703 г. русский отряд во главе с Петром взял
на абордаж два шведских судна. Есть предположение, что в память об
этом событии и был построен Екатерингоф. Как считает С Б . Горбатенко,
знаток истории петровских пригородов, на это место было перенесено
деревянное здание Летнего дворца, на месте которого с 1711 г. и начали
строить каменное.73 Как и в других пригородах, вокруг дворца пробивали
и благоустраивали аллеи, делали небольшой зверинец. Дворец был распо­
ложен на болотистой почве, вблизи от Невы, и ему постоянно угрожали
наводнения. Одно из них, в 1716 г., нанесло ущерб усадьбе. Поэтому
документы фиксируют рытье каналов, сооружение защитных валов. Тогда
же была построена голландская водоливная мельница. В 1719 г. строили
еще одну такую мельницу.74 Приехавший в Россию Леблон составил план
/перестройки усадьбы, но он осуществлен не был.75
/ Екатерингоф (Катерингоф) был одним из любимых мест Петра, где он
часто бывал с Екатериной и детьми, «гулял по рощам». Многие до сих
пор считают Екатерингоф подарком Петра Екатерине. Впоследствии, при
Елизавете Петровне, в Екатерингофе хранились многие личные вещи пер­
вого императора и дворец имел мемориальное значение.76 Совсем близко
от Екатерингофа Петр решил построить увеселительные дворцы для своих
дочерей: Анненгоф и Елизаветгоф. Оба небольших дворца были возведены
в 1715—1716 гг., но переделывались и украшались и позже. В феврале
1719 г. в «Елизавет Гофе, который при море» (в другом документе —
«который на взморье, что ниже Екатерингофа), переделывали окна,77 а за
сентябрь 1724 г. сохранились сведения о каких-то других работах «в
Елисаветгофе в доме Ея высочества государыни цесаревны Елисафет Пет­
ровны».78

Неподалеку от Екатерингофа, на взморье, точнее — на косе в месте
впадения Невы в Фонтанку стоял еще один дворец. Указ о начале стро­
ительства дворца «против Екатерингофа» относится к февралю 1722 г.
Летом по указу из Городовой канцелярии «велено против Екатерингофа

Горбатенко С. Б. Петровский Екатерингоф / / Памятники истории и культуры
Санкт-Петербурга. СПб., 1997. Вып. 4. С. 25—27.

74 ДПС. Т. 3. Кн. 1. С. 31; Горбатенко С. Б. Петровский Екатерингоф. С. 34—35;
РГИА. Ф. 467. Он. 1. Д. 4г. Л. 407.

75 Калягина Н.В., Калягин Е. А. Жан Леблон. С. 85.
76 Пыляев М.И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб., 1996. С. 452—
454.
77 АСПбИИ. Ф. 115. Д. 604. Л. 35, 35 об., 55.
78 РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44. Л. 1435; см. также: Дубяго Т. Б. Русские сады. С. 107.

302

Вид дворца в Екатерингофе со стороны залива. А. Ф. Зубов. 1716

на островку в Летнем доме Е. и. в. зделать полаты галанским манером по
чертежу архитекта Фонсвитена».79 Ван Звитен выполнил проект этого
загородного увеселительного дома в типично голландской манере на ост­
ровке, соединенном с берегом узкой дамбой, с высокой башней, флигеля­
ми. Из стеклянного фонаря башни через подзорную трубу можно было
наблюдать за морем, идущими кораблями, что и дало название дворцу —
Подзорный. Кроме того, как считал А. И. Богданов, это было прекрасней­
шее место для охоты на водоплавающих птиц.80 Звитен начал строитель­
ство в том же 1722 г., сразу же запросив «на сваи бревен тысячу длиною
трех саженей» и 500 бревен в пять саженей, да два хопра— без битья
свай такой дворец построить было невозможно.

Одной из «дальних» усадеб была Сарская мыза (точнее, в переводе с
финского Саари мойс — Возвышенное место), в будущем знаменитое Цар-

79 РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 90; Д. 27. Л. 455; см. также: Грабарь Н.Э. Петер­
бургская архитектура в XVIII и XIX веках. СПб., 1994. С. 80.

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. С. 143.

303

ское Село.81 Петр отнял мызу у первого ее русского владельца А. Д. Мен-
шикова и подарил царице Екатерине в 1710 г. В 1718 г. строитель Пе­
тергофа И. Ф. Браунштейн на месте деревянного усадебного дома начал
строить дворец, впоследствии ставший Екатерининским. В 1719 г. руко­
водителем стройки был назначен комиссар И. В. Огарев, переведенный со
строительства в Шлиссельбурге.82 К 1723 г. постройка не была еще завер­
шена — там шли отделочные работы: по указу 1722 г. в доме Екатерины,
«которой в Сарской мызе в дву каморах убрать камнем алебастровым», а
в 1723 г. эту работу производил «архитект и мармулир Яган Христиан
Ферстер». Одновременно шли парковые работы— сохранился указ об
отпуске в «Село Сарское в сад на уступные лестницы» пудожского белого
камня.83 Садовник Ян Роозен делал аллеи, сажал фруктовый сад.84

Так главный петровский «парадиз» — Петербург был постепенно окру­
жен загородными дворцами и усадьбами, спорившими с городскими пост­
ройками своей роскошью.

Подробнее о названии см.: Вильчковский С. Н. Царское Село. СПб., 1992. С. 12.
РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. За. Л. 3.
Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 7 об.; Д. 37а. Л. 515.
Вильчковский С. Н. Царское Село. С. 15.

Глава 6
КАК ЖИЛИ В ПЕТРОВСКОМ ПЕТЕРБУРГЕ

Первое поколение петербуржцев: сподвижники и невольники

Какой же была первая городская толпа на улицах петровского Петер­
бурга? А она, несомненно, уже была — город рос быстро, население непре­
рывно увеличивалось;JB 1717 г. в Петербурге насчитывалось 2,5 тысячи,
а в 1722 г. — около 5 тысяч дворов. Если считать, что в каждом дворе
жило в среднем 5—6 человек, то число жителей увеличилось за семь лет
с 12,5—15 тысяч до 25—30 тысяч человек. К 1725 г. общая численность
населения достигала 40 тысяч человек. Эти данные «читаются общеприз­
нанными, они попали во все справочные издания 1 и, казалось бы, не
могут быть изменены кардинально. Однако есть все-таки некоторые со­
мнения в их точности.

^JlepBoe поколение петербуржцев — вольных и невольных сподвижни­
ков Петра Великого — состояло из самых разных групп, основной из
которых были служилые люди. Под этим термином в то время понима­
лись многочисленные военные и гражданские чины, состоявшие на госу­
даревой службе, начиная с фельдмаршала и боярина и кончая казаками
и татарами. Больше всего в Петербурге было солдат, офицеров гарнизон­
ных и гвардейских полков. Считается, что их было не менее 14,5 тысяч,2
то есть они составляли около трети жителей 40-тысячного города. Как
уже говорилось, гарнизонные полки квартировали на Городской стороне,
в солдатских слободах. По данным И. К. Кирилова, в петровское время
в Петербурге было размещено четыре пехотных полка (Белозерский,
Бахмеотов, Колтовский и Зезевитов, однако названия трех последних,
производные от фамилии командиров, менялись) общей численностью
5,5 тысяч человек.3 Гвардейцы — Преображенский и Семеновский полки
(6,6 тыс. чел.), как и другие образованные позже гвардейские полки,
селились на Московской стороне. Гвардию здесь было решено разместить
в конце 1710-хгг., и тогда под поселения гвардейцев отвели земельные

См.: Население// Санкт-Петербург—Петроград—Ленинград. Энциклопедический

справочник. М., 1992. С. 417; Семенова Л. Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII

век). СПб., 1998. С б .
2 Там же.
3 Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977. С. 46.

20 Заказ № 79 305

участки.4 В октябре 1719 г. Петр лично осматривал «места на Москов­
ской стороне под селидьбу гвардии».5 Солдатские слободы представляли
собой более или менее регулярные поселки, разбитые на роты, ставшие
позже улицами и переулками. Полковой и ротные дворы и пространство
вокруг них были оживленным центром слободы. Многие семейные солда­
ты жили в избах на одну-две семьи, нередко с подселенными к ним оди­
нокими солдатами. При этом, судя по имеющимся данным, военных в
городе было гораздо больше 14,5 тысяч человек. Следовательно, и общее
число жителей Петербурга было иным, чем принято считать.

Произведем подсчеты численности военных в городе по данным
И. К. Кирилова на середину 1720-х гг. Кроме солдат упомянутых гарни­
зонных (5,5 тыс.) и гвардейских полков (6,6 тыс.), размещенных в городе
(всего 12,1 тыс.), в Петербурге квартировало еще немало других воинских
соединений, в том числе: сенатская рота (50 чел.), батальон Канцелярии
от строений (250 чел.), артиллерийская рота (167 чел.), итого — 467
человек. Кроме того, при Адмиралтействе находился адмиралтейский
батальон (748 чел. при полном комплекте 881 чел.), а также 516 матро­
сов и офицеров. При корабельном флоте числилось 672 матроса и офице­
ра, три роты солдат (315 чел.) — при галерах, 614 солдат — на галерной
верфи. Итого — 3332 человека. Всего сухопутных и морских военно­
служащих получается 15 432 человека.6 Но и на этом мы остановиться
не можем, ведь Кронштадт — часть Петербурга, тесно с ним связанная.
В Кронштадте же при 56 кораблях «морских служителей налицо» было
9986 человек, в том числе 5291 матрос и 2504 солдата. В галерном флоте
числилось 903 человека (в том числе 735 матросов). Среди адмиралтей­
ских служащих при Кронштадте (их общее число— 1140 чел.) был 121
матрос, при госпитале 85 матросов и сержантов. Наконец, в Кронштадт­
ской крепости числилось два пехотных гарнизонных полка — 2735 чело­
век.7 Всего в Кронштадте квартировало 13 830 офицеров, солдат и матро­
сов. Вместе с теми военными, кто размещался в Петербурге, налицо 29,2
тысячи человек, то есть в два раза больше указанных в литературе цифр,
а если признать, что в Петербурге жили 40 тысяч человек, то военных в
нем было почти три четверти! Но это представляется маловероятным.
Скорее всего общепринятая численность населения Петербурга (40 тыс.
чел.) является весьма заниженной.

Иначе говоря, в толпе на улицах города матрос, солдат, солдатка, их
дети и родственники встречались очень часто, и художник Федор Васильев
в своем рисунке «Капрал докучает женкам» (начало 1720-х гг.) изобразил

Иогансен М. В. К вопросу об авторе Генерального плана Петербурга петровского
времени / / От Средневековья к Новому времени: Материалы и исследования по рус­
скому искусству XVIII—первой половины XIX века. М., 1984. С. 67.

5 Походный журнал 1719 г. СПб., 1855. С. 107.
6 Там же. С. 46—48.
7 Там же. С. 54.

306

«Капрал докучает женкам». Ф. А. Васильев. Начало 1720-х

одну из обычных сценок на улицах Петербурга. К сожалению, не стала
объектом бытовой живописи и нередкая в городе сцена порки у полковой
избы или на Плясовой площади «за безмерным пьянством и хождением в
неуказные часы» солдат, которых подбирали «валяющимися на улицах
пьяными». Материалы об этом сохранились в архивах.8

Подьячие, канцеляристы, приказные — разве без них может жить го­
сударство, Россия, столица? Они сразу же завелись в Петербурге, городе,
который первые восемьдесят лет не имел выборного управления. Впрочем,

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 15.

307

канцеляристы тоже были служилые, подневольные люди — бывало, что
предки Петра на престоле формировали из подьячих целые полки и бро­
сали их на войну. Подьячие ехали в Петербург со своими приказами,
канцеляриями, бумагами тоже без радости. Брали они с собой и свои
семьи. Обычно чиновники удобнее других пристраиваются на новом месте,
ведь любому начальнику всегда достанется лучший сухой шалаш — пер­
вый дом. А всякая канцелярская работа— это «серебряные копи», толь­
ко умей их разрабатывать, да не жадничай — делись с вышестоящими.
Словом, «крапивное семя» бюрократов быстро прорастало в скудной
петербургской почве. Всего к концу петровского царствования, когда за­
вершилась реформа государственных учреждений, в коллегиях и канцеля­
риях служило не меньше 2000 человек.9 Крючкотворы обживали Мокру-
шу — местность там, где стоит Князь-Владимирский собор и где
размещали в те времена городское управление, — а потом и Васильевский
остров.

Отступление

Новый «Вавилон»

Как ни в одном другом русском городе, на улицах Петербурга было
много иностранцев. Дорогу им в Россию открыла политика Петра, при­
глашавшего иноземцев разных профессий работать и жить в России, обе­
щавшего им высокое жалованье, почет, уважение, религиозную терпи­
мость. Все это было провозглашено в указе 1702 г., сохранявшем свою силу
все царствование Петра Великого. Нет сомнений, разные люди приезжа­
ли в Россию и по-разному к ней относились. Одни ехали сюда «на ловлю
счастья и чинов» и, заработав длинный рубль или разорившись дотла, с
проклятьем покидали «дикую русскую столицу». Другие, окончив работу
по контракту, продлевали его еще на несколько лет, потом еще и еще. Они
женились здесь на русских, некоторые крестились в православную веру (а
могли этого и не делать — петровские указы, вопреки традициям, разре­
шали иностранцам браки с русскими без перехода в православие, собствен­
но, так вышла замуж за царевича Алексея Петровича лютеранка крон­
принцесса Шарлотта). У них рождались дети — полунемцы, полурусские
словом, будущие петербургские Карлы Иванычи XVIII—XIX вв. Здесь был
простор для дела, огромные возможности обогатиться, сделать карьеру,
испытать приключения.

Выходцы из Лондона и Гааги, Парижа и Митавы привыкали к этому
городу, который, по их общему мнению, необыкновенно отличался от
прочих городов России, был похож на западноевропейские города. Более

Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого
в первой четверти XVIII века. СПб., 1997. С. 215.

308

того, многие иностранцы, поселившись в Петербурге, «заболевали Росси­
ей», на них как-то незаметно распространялось необъяснимое словами
обаяние России, совсем неласковой даже к своим кровным детям Родины-
матери. Непонятно, в чем заключается секрет этой «русской болезни»:
в преодоленном ли страхе перед этим чудовищем, в сладкой остроте жиз­
ни «у бездны на краю», а может быть, в звуках русской речи, церковном
пении (а позже — в гениальной русской литературе), в непревзойденных
русских женщинах, в еще неоконченной русской истории... А может, — в
русских песнях, русском застолье? Камер-юнкер герцога Голштинского
Берхгольц, живший в Петербурге при Петре I, писал в дневнике, что они
с приятелями немцами часто собирались за шнапсом и вчетвером пели...
русские песни. Эту живописную картину можно дополнить: Берхгольц
далее латинскими буквами написал первые строчки одной из песен: «Сто­
почкой по столику, стук-стук-стук!» Приезжие иностранцы, вместе с
большим числом «инородцев», пленных шведов и жителей Эстляндии и
Лифляндии придавали улицам города, построенного на границе расселения
великорусской народности, интернациональный колорит. Современник
отмечал, что на улицах слышна немецкая, русская, финская речь и что
поэтому город похож на Вавилон. Действительно, с самого начала Петер­
бург становился городом космополитичным, каким и бывали все столицы
всех империй...

Татарская слобода и «Финские шхеры»

Почти сразу же в Петербург хлынули «сыны Азии». Орды татар, кал­
мыков и башкир — вспомогательные войска русской армии — вставали на
постой на Городской стороне (Татарская слобода). Потом там поселились
работные из татар, черемис, мордвы, ввезенные по указам из Поволжья.10
В Татарской слободе селились также купцы из персов, индийцев, татар,
армян, китайцев.

Особо следует сказать о шведских военнопленных, роль которых в
строительстве нашего города велика. Их стало особенно много после Пол­
тавского сражения и Переволочны 1709 г., когда на милость победителей
сдались 16 тысяч солдат и офицеров! Все они были вывезены в Россию и
распределены по разным городам. Судьба многих из них была печальна.
Опасаясь побегов, власти держали их взаперти, в кандалах. Конца войне
видно не было, и поэтому часть пленников (особенно из знающих иные,
кроме военной, профессии) откликнулась на приглашения русских влас­
тей поработать в невоенной сфере, некоторые переходили при желании в
православие, женились («естество свое берет») и оказывались подданными
России. Но большинство шведов военнопленных все же предпочитало быть
верными данной когда-то присяге и вере отцов. Они работали кузнецами,

ПБП. Т. 9, вып. 1. С. 3 7 1 .

309

плотниками, строили вместе с рус­

скими купол и шпиль Петропав­

ловского собора, мосты и набереж­

ные. Копали землю в Петербурге,

Стрельне, Кронштадте. В этой зем­

ле их и хоронили — как сказано

выше, из партии пленных, пригнан­

ной в Петербург в 1712г., к концу

Северной войны выжила половина.

В 1721г. был заключен Ништадт-

ский мир, согласно статьям кото­

рого производился обмен военно­

пленными. Однако русские власти

затягивали эту процедуру. Сенат

втайне постановил в первую очередь

отвести в Ништадт для передачи

шведским представителям 112 че­

ловек из «больных, которых не вы­

лечить» (потом их стало 120 чел.),

поскольку «за дряхлостию и за Ста­
ростин) оным служить не можно».11

Пожилой турок. Остальных, работоспособных, реши­

И. Г. Маттарнови. Около 1725 ли до времени придержать.

Те же, кто перешел в правосла­

вие, право на отъезд потеряли навсегда. Оно осталось только за пленны­

ми, веру не менявшими. Поэтому не случайно в их челобитных об

освобождении мы читаем: «А я, нижайший, в бытность здесь не крестил­
ся, а родина моя в Стекгольме».12 Таких со скрипом, но все же отпуска­

ли. Об этом вышло особое постановление Сената 13 сентября 1721 г.

Режим строгого караула для них был отменен, шведов разрешили содер­
жать «уже под свободным караулом» 13 (одна из типичных «формул рус­

ской свободы», как и две другие: «вольный с паспортом» и «свободный

без выезда»).

Несколько слов о местном населении. Представлять себе дело так, что

Ингерманландия в результате русского завоевания обезлюдела, нельзя.

Окрестности города, в том числе Купчино, Волково, побережье Невы,

Ижорская возвышенность и другие места, были территорией обитания

ижорцев, финнов, хотя смена населения из-за постоянного притока рус­
ских переселенцев шла быстро.14 В 1724 г. власти считали, что в Копор-

ском, Ямбургском и Шлиссельбургском уездах был 4301 двор местных

11 РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 16а. Л. 78—80.
12 Там же. Оп. 2. Д. 266. Л. 423.
13 Там же. Л. 424.
14 Семенова Л. Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII век). СПб., 1998. С. 19.

310

жителей или примерно 16—20 тысяч человек (не учитывая переселенных
русских крестьян).15 Да и в Петербурге финнов было много— они сели­
лись на Адмиралтейском острове («Финские шхеры»). Словом, в петров­
ский период на улицах Петербурга слышалась не только немецкая, гол­
ландская, греческая, русская, но и финская речь.

Петербуржцы «вечного и невечного житья»

Особый «слой» первой петербургской толпы составляли строительные
рабочие. Среди них явно выделялись группы пригнанных по разнарядке
на временные работы и те, кого в документах называли «мастеровые люди
вечного житья». Не нужно думать, что они были бессмертными (докумен­
ты того времени сохранили такую забавную «классификацию»: «мастеро­
вые люди вечного и невечного житья»).16 «Мастеровыми вечного житья»
называли переселенных насильно плотников, кузнецов, столяров, слеса­
рей, каменщиков, а также оружейников и прочих ремесленников, кото­
рых из Петербурга уже не отпускали. В указе 1710 г., которым было
впервые предписано переселить в Петербург 2500 мастеровых «вечного
житья», сказано, что они посылаются «с женами и детьми», не «с пере­
меною», то есть не на время, а пожизненно. На каждую профессию по
губерниям была «спущена разнарядка», в Петербург полагалось отправ­
ляться в указное время, без опозданий. Местные власти отчитывались за
каждого высланного переселенца.17

Это массовое переселение в Петербург «на вечное житье» не было ни
первым, ни последним в петровское время. Вообще такие переселения
Россия знала со времен Ивана III, когда репрессии под видом «перебора
людишек» приводили к насильственному вывозу жителей Новгорода и
Пскова. А опричнина Ивана Грозного стала вообще одним огромным пе­
реселением жителей страны, предпринятым с политическими целями.
Кажется, что самодержавная власть регулярно и равномерно перемешива­
ла человеческую «массу», чтобы не дать подданным царя почувствовать
себя людьми на родине своих предков, а потом не дать им навечно «при­
расти» к новому месту. Петр, ставя другие цели, шел проторенным путем
своих царственных предков. Недаром на триумфальной арке в Петербурге
в 1721 г. был изображен справа Иван Грозный с девизом «Insepit» («На­
чал»), а слева Петр1 с девизом «Perfecit» («Усовершенствовал»).18

В Петербург мастеровых переселяли постоянно: в них остро нуждались
как при городском строительстве, так и особенно на работах в Адмирал­
тействе. Сразу заметим, что партии переселенцев, как писали чиновники,

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44. Л. 1418.
Там же. Д. 37а. Л. 93.
Семенова Л. Н. Рабочие Петербурга в первой половине XVIII в. Л., 1974. С. 37.
БерхгольцФ.В. Дневник камер-юнкера. М., 1903. Ч. 2. С. 60.

311

«зело тупо... приходят» — кому же

хотелось сниматься с насиженного

места и ехать в петровский «пара­

диз»? Так, из 1136 человек, которые

Lji^ji^!a»-):^W;i;JHW^."Ull;lg^!JI? должны были прибыть к 1 сентября
1711 г. в Петербург, бежали 130 че­

ловек. Всех беглецов следовало немед­

ленно разыскать и вернуть в Петер­

бург или же срочно заменить другими

мастеровыми и «тож число послать

из тех губерней немедленно ж».

Тогда же началась борьба цент­

ральных властей с попытками посад­

ских общин (а именно из городов

была взята основная часть мастеро­

вых и ремесленников) отправлять в

Петербург больных, старых, «увеч­

ных» мастеровых — словом, всех,

кто был «к делу негоден» и кого ме­

стные власти под шумок хотели

спровадить из посада. Согласно се­

Столяры. С русской гравюры натским указам, перед отправкой гу­

бернаторам предписывалось мастеро­

вых «пересматривать самим, чтоб те мастеровые люди и плотники были

заобычные и не дряхлые, и не увечные, а негодных и не умеющих мас-

терств и дряхлых, и увечных отнюдь не высылать». Если таких выявля­

ли в Петербурге, то их освидетельствовали врачи, и если оказывалось,

что «у дел им не быть и вылечить их невозможно», отправляли домой с

повелением «вместо их тож число каменщиков потом ж из тех губерний
выслать без мотчания».19 Более того, по указу А. М. Черкасского в 1714 г.

было предписано, «проведывая тайно о лучших мастеровых людях из

всяких чинов людей не обходя никого, чей бы кто ни был, набрать ма­
стеровых людей к высылке в Санкт-Петербурх».20 Сколько еще привезли

мастеровых потом, мы не знаем, но в 1723 г. из 2,5 тысячи мастеровых

«вечного житья» первого «призыва» оставалось 1028, то есть меньше
половины.21

Власти заранее определяли места будущего поселения мастеров в Пе­

тербурге, а чаще в его окрестностях. Слово «переведенец», близкое к

«высланному» советского времени, стало одним из самых распространен­

ных в Петербурге при Петре (близость этих понятий очевидна из текстов

19 ДПС. Т. 1. С. 104, 395—396.
20 Семенова Л. Н. Рабочие Петербурга... С. 38.
21 РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 37а. Л. 235 об.
22 Там же. Д. 265. Л. 562.

312

тех времен: «Мастеровых людей, высланных на вечное житье...»).22 С 1712 г.

в Московской части, а с 1721 г. на Охте образовались целые густонаселен­

ные переведенческие слободы, где можно было услышать говор самых

разных уездов обширной России. Селили переведенцев и в окрестностях

города — там, где были каменоломни (на Путиловщине, на Лаве), коже­
венное и пильное дело (на реке Назе) и в других местах.23

Переведенцам на месте выдавали муку и деньги.24 Из позднейших до­

кументов мы узнаем, что это жалованье не было постоянным, и в зимнее

время («для нынешних зимних малых дней... с ноября по апрель», когда

короткий световой день не позволял работать столько же времени, как
летом) мастеровые получали жалованье «вполы» и даже еще меньше.25

Ткацкая мастерская. С русской гравюры

Из просмотренного мною именного списка почти тысячи «мастеровых
людей вечного житья» 1723 г. следует, что среди них были люди самых
различных профессий. Больше всего было каменщиков и кирпичников
(455 чел.), меньше «штукотуров», «каменоломщиков», кузнецов, столя­
ров, «рещиков на дереве» и «рещиков на камне», плотников, пиловщи-
ков, гончаров, токарей. По два-три человека было «оконничников», «жи-

Там же. Оп. 1. Д. 5г. Л. 959.
ДПС. Т. 1. С. 216, 395.
РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 7. Л. 4; Оп. 2. Д. 416. Л. 647.

313

вописцев» (маляров), портных, литейщиков «медного дела», прядильщи­
ков, мастеров «замшевого лосиного дела». Плотинных и пильных масте­
ров было вообще по одному человеку.

Всех мастеровых делили на «умеющих» и «малоумеющих», женатых и
холостых. Лучше всего (в смысле жалованья) было быть умеющим и жена­
тым, хотя быть умеющим и неженатым тоже было неплохо. Самыми вы­
сокооплачиваемыми были каменщики, кирпичники, столяры, резчики, они
зарабатывали по 30—40 алтын (90 коп.—1,2 руб.) «на день за вычетом вос­
кресных дней», меньше всего получали «малоумеющие» разных профес­
сий — от 20 алтын (60 коп.) до 8 денег (4 коп.).26 Жизнь мастеровых «веч­
ного житья» в Петербурге была трудна. Это отразилось в фольклоре, в
знаменитом лубке «Мыши кота погребают». Среди мышей, покалеченных
котом (который своими замечательными усами весьма напоминает Петра
Великого), идет «мышь, охтенская переведенка, несет раненного котом
своего ребенка».
-./ ( Мастеровые жили в Петербурге как в ссылке, они не могли съездить
домой к родственникам даже на время, не говоря уже о возвращении к
родному очагу. Каждого пойманного беглого мастерового за побег сурово
наказывали: били плетью или кнутом с назидательным приговором «при
других ево братье мастеровых людех, чтоб и другим оного чинить было
неповадно».27 В 1722г. несколько каменщиков писали в своей челобит­
ной, что с 1711 г. «в своих домех не бывали и с свойственники не виде­
лись». Они просили отпустить их на время «для свидания с свойственники
и для забранил пожитков». На этот раз челобитчиков отпустили, но лишь
тогда, когда оставшиеся в Петербурге их товарищи дали поручные записи,
то есть гарантировали, что челобитчики непременно вернутся назад. На
этом бюрократическая процедура не кончилась: сами просители тоже под­
писали обязательства «по отпуску стать по-прежнему в Санктпитербурхе к
тем своим срокам, до которых отпущены будут».28 Заметим, что речь идет
не о солдатах, ссыльных крепостных или даже дворцовых крестьянах, а о
лично свободных посадских. Впрочем, они, как и все от «князь-кесаря»
Федора Ромодановского до последнего дворового, были «холопы государе­
вы». В 1721 г. власти решили все-таки не задерживать насильно вдов мас­
теров «вечного житья». Им разрешили съезжать с детьми не старше трех
лет «на прежние свои места... отколь они высланы». Разрешение, как ви­
дим, ограниченное — дети старше трех лет признавались уже людьми «веч­
ного житья».29 Меньше мы знаем о переселяемых крестьянах. Но точно
известно, что деревни вокруг Сарского Села — владения Екатерины Алек­
сеевны — заселяли дворцовыми переведенцами из-под Москвы.30

м Там же. Д. 37а. Л. 170—173.
27 Там же. Д. 266. Л. 381.
28 Там же. Л. 369.
29 Там же. Д. 266. Л. 562.
30 ВильчковскийС.Н. Царское Село. СПб., 1992. С. 15.

314

С 1718 г. партии работных из губерний уже не приходили в Петербург,
развивалась подрядная система. Она стала возможной только благодаря
притоку вольнонаемных рабочих. А их становилось все больше и боль­
ше — люди хотели заработать деньги на уплату государевых податей,
помещичьих оброков. Вольные рабочие были на стройках, в лавках, даже
в царских дворцах полы мыли «из переведенских вольных баб восемь
добрых», которым полагалось жалованье и сукно на платье.31 Контин­
гент вольных образовывался за счет двух источников. С одной стороны,
в городе оставались те, кого по разнарядке приводили из губерний. На это
уже обратил внимание заезжий иностранец, писавший в 1717—1718 гг.,
что «очень большое число работных людей из татар, русских, калмыков,
после того как отработали положенное время на Е. ц. в., не захотели от­
правляться в дальний путь домой, а получили достаточно работы за день­
ги у многих господ, которые все время строили все больше и больше
домов и, следовательно, имели свою выгоду; несколько тысяч из них тут
же обосновались и построили себе дома, тем более, что им разрешалось
занять для этого любое место».32 С другой стороны, город начал притя­
гивать к себе свободные рабочие руки, ведь сельскохозяйственные работы
были сезонными, а острая потребность в деньгах — постоянной. Введение
в 1724 г. системы паспортов, выдаваемых отходникам, снимало с таких
крестьян подозрение в том, что они беглые.

Надо заметить, что и крепостных в Петербурге становилось все больше.
Когда стало ясно, что Петербург — это не временная, вроде Прешбурга,
прихоть царя, многие дворяне, вслед за дворцовым ведомством, начали
перевозить своих «крестьянишек» поближе к Петербургу — в Ингер-
манландию, в Псковский и Новгородский уезды. В эти годы заметно
уменьшился на северо-западе России клин черносошных и дворцовых
земель, которые стали жаловать помещикам-переселенцам. Это резко
изменило демографическую ситуацию на северо-западе. Если в губерниях
центра за 1719—1762 гг. численность населения выросла на 5 , 1 % , то на
северо-западе прирост составил 4 1 % ! , то есть в восемь раз больше, чем в
наиболее населенной части страны. Все это стало следствием механиче­
ского увеличения населения, точнее — насильственных переселений. По­
этому кроме солдата, чиновника, переведенца с Охты характерной фигу­
рой на улицах Петербурга стал холоп, дворовый. Крепостные обслуживали
нужды господ, и число их росло постоянно. По выборочным подсчетам
Л. Н. Семеновой, из 8778 горожан мужского пола, учтенных в 1737 г. по
нескольким сотням (районам) Адмиралтейского острова и Московской
стороны, крепостных было 2634 человека, то есть почти треть!33 Тут
можно было увидеть и помещичьего крестьянина, приехавшего по делам
или с оброком для господина, который служил в армии или на флоте.

31 РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 6а. Л. 87.
«Описание... столичного города С.-Петербурга» / / Белые ночи. Л., 1975. С. 204.

33 Семенова Л. Н. Рабочие Петербурга... С. 27—29.

315

Уже в петровское время были заложены основы специализации при­
шлых рабочих: ярославцы и костромичи были в Питере каменщиками,
новгородцы плотничали и занимались извозом. Так что сцена, запечат­
ленная гораздо позже на рисунке Н. А. Синявского «Молодая крестьянка,
вырывающаяся из рук красивого ярославца» могла произойти и в петров-
cjcee время.34
^ Постепенно условия жизни в молодой столице улучшались: появилась
городская инфраструктура, наладился подвоз провианта, развивалась
торговля, вообще, люди как-то приспособились к жизни. Наконец, если
бы к этому времени Петербург оставался адом на земле, то вряд ли бы
десятки тысяч подрядных рабочих добровольно отправлялись на его строй­
ки и так ломились в канцелярии, чтобы заполучить подряд, что прихо­
дилось устраивать торги. То же можно сказать о завербованных пересе­
ленцах. В 1724 г. специально построенные для «вольных плотников» с
семьями избы были полностью заселены добровольцами, да с ними при­
ехали в Петербург семьи их братьев и детей. А плотников в строящемся
городе и на верфях требовалось много. Адмиралтейство все время нужда­
лось в них и требовало их присылки из разных губерний, охотно прини­
мало и вольных плотников. По данным Кирилова, в 1727 г. в Адмиралтей­
стве было 4672 человека разных профессий, в том числе 1573 плотника,
а в Кроштадте при адмиралтейских делах числилось 1140 мастеровых и
служащих, из которых было 573 плотника.35

Петербургские каторжане

Звон кандалов на улицах нового города был привычен, как и лязг
лопат. Это шли на работы прикованные к «связке» — длинной цепи —
каторжники. Подневольный труд их был, как уже сказано, очень важен
в городе. «Каторжный двор» построили на Городовом острове сразу же
после основания Петербурга. В 1711 г. он находился, по словам иност­
ранного путешественника, за кронверком. Это было «несколько длинных
строений, в которых на зиму поселяют галерных арестантов».36 Длинное
здание с характерным названием «Baraquer» видно и на шведском плане
1706 г.37 На Адмиралтейском острове возвели другой, огромный Каторж­
ный двор. Возможно, о нем докладывал дьяк И. С. Топильский в его до­
несении И. Я. Яковлеву: «Острог каторжным колодникам заложили и де-

34 Брук Я. В. У истоков русского жанра: XVIII век. М., 1990. Ил. 177.
35 Кирилов И. К. Цветущее состояние... С. 49, 56.

Точное известие о... крепости и городе Санкт-Петербург, о крепостице Кроншлот
и их окрестностях// Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях.
Л., 1991. С. 52.

37 Луппов С. П. Планы Петербурга первых лет существования города: По фондам
Отдела рукописной и редкой книги Библиотеки Академии наук СССР / / Труды БАН
и ФБОН АН. М.; Л., 1959. Т. 4. С. 329.

316

лают».38 Теперь на этом месте площадь Труда— символичное название!
Естественно, что безносые и безухие каторжники стали тоже первыми пе­
тербуржцами — невольными сподвижниками государя-основателя. Число
их не уменьшалось: как уже сказано выше, с началом строительства го­
рода по всей стране прекратились смертные казни: всех преступников было
велено ссылать на новое место каторги — в Петербург. После работы ка­
торжников вели на ночь в острог и приковывали к стенкам или клали в
«лису» — длинное, разрезанное вдоль надвое бревно с прорезями для ног,
которое запирали замками. Жизнь этих изгоев обычно в Петербурге была
короткой. Впрочем, были и исключения, благодаря которым такие катор­
жане и выживали. В 1722 г. в Канцелярию полицмейстерских дел подал
челобитную «каторжный невольник» Моисей Тихонов, «у которого ноздри
выняты». Оказалось, что он— старожил Петербурга со стажем, не мень­
шим, чем у Петра I или Меншикова. Его прислали в 1703 г. «за дело
воровских денег» (т. е. изготовление фальшивых денег) с приговором:
«В каторжную работу вечно». Однако он «в той работе не был (профессия
фальшивомонетчика спасла! — Е. А.), а при присылке определен в Городо-
вую канцелярию к кузнечному делу и жалованье получал от той канцеля­
рии по 714 год, а с 714-го году жалованья за старостью не получает и
обретаетца при той Канцелярии без аресту».39 Словом, ветеран труда про­
сил у начальства если не пенсии, то пособия. Чем кончилась история
старожила-каторжника, неизвестно. Возможно, он питался подаянием.
Вид колодников, которые, распевая жалобные песни и обнажая свои урод­
ства и раны, попрошайничали на регулярных улицах города, возмущал
власти. В указах 1722 и 1723гг. таких колодников предписывалось «для
прошения милости на свяски не отпускать», а отсылать в казенные рабо­
ты, где платить на пропитание по 3 копейки в день.40

Датский посланник Ю. Юль писал в 1710 г., что в Петербурге находится
приговоренных к галерам преступников от 1500 до 2000 человек.41 Судя по
данным, приводимым историком кораблестроения И. В. Богатыревым, в
1712—1714 гг. на Галерном дворе было заложено более 80 скамповей. Если
считать, что на скамповее было в среднем 16 весел, то общее число катор­
жников-гребцов составляет минимум 8 тысяч человек. После 1714 г. стро­
ительство галер продолжалось — ведь на Галерном дворе постоянно работа­
ли 62 стапеля! Кроме того, галеры строили в Лодейном Поле и в Выборге.
Весной 1723 г. заложили 30 галер нового поколения. На них гребли 6 тысяч
человек.42 Если предположить, что из галер первого поколения осталась
в строю хотя бы половина с соответствующим числом гребцов (т. е. около
4 тыс. чел.), то общее число каторжников должно составлять не менее 10

38 МИРФ. Ч. 3. С. 558.
39 РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 89 об.
40 Там же. Д. 33а. Л. 281.
41 Юль Ю. Записки датского посланника при Петре Великом (1709—1711 гг.). М.,
1900. С.1807.
42 Там же.

317

тысяч человек — для тогдашнего Петербурга масса огромная. К концу пет­
ровского царствования в строю числилось 46 больших и 39 малых галер.
Если будем считать, что на больших полагалось по 200 гребцов, а на малых
по 100 гребцов, то общая численность каторжников в середине 1720-х гг.
составила больше 13 тысяч человек.

Кому в Петербурге жить хорошо?

Переселенцев (горожан, мастеровых, дворян) привозили обычно на
пустое место, ссаживали прямо в болото. Строились они на свои деньги,
материалов же и рабочих рук в Петербурге поначалу катастрофически не
хватало, цены на необходимые вещи — высокие, климат непривычный,
холодный. Безусловно хорошо жилось только Первому петербуржцу!
У него был удобный, почти бюргерский Зимний дом, заботливая хозяйка
Катеринушка, поджидая супруга, сидела у камина и штопала государевы
чулки, вокруг бегали детки — надежда престола, России, а за окном —
Парадиз! Проснувшись поутру, царь переплывал на буере Неву и молился
в Троицкой церкви, потом шел на стройку или в учреждения. Вернувшись
домой и пообедав, спал в своем буере, плавно качавшемся на невской
волне. Потом царя снова ждали дела. Петр знал город как свои пять
пальцев. Он бывал везде и всюду. Никто не мог присесть или расслабить­
ся, пока царь Питер в Питере — миг, и из-за поворота выскочит зна­
комая всему городу обшарпанная одноколка с сердитым, глазастым ца­
рем, а в руке у него знаменитая дубинка, словом, как в известной поэме
А.К.Толстого: «У меня есть палка, и я вам всем отец!»

Но само жилище Петра было относительно скромным, царь роскоши
не любил, хотя и не ограничивал себя ни в чем. Поэтому не нужно пре­
увеличивать невзыскательность Петра. Как уже сказано выше, он обожал
голландские продукты, в Петергофе у него был погреб с отличными ви­
нами. Всем известны легенды, как Петр тачал себе башмаки. Может быть,
государь что-то и тачал, но ходить предпочитал во фламандской обуви.
В 1722г. посол в Гааге Б . И . К у р а к и н сообщал о том, что «по указу
Е,л, в. зделаны две пары сапогов и десять пар башмаков льежских».43

Да и позднейшие дворцы (Летний и Зимний) Петра были достаточно
богаты. В 1720 г. обойщики Оружейной канцелярии занимались перевес­
кой обоев в Летнем дворце. Из описания их работ видно, что обои эти
были дорогие, китайские, на стенах вешали («ставили на весы») кар­
тины и зеркала, а также ковры, над кроватями завесы были бархатные
и парчовые. Кресла во дворце «убивали» красным бархатом, «да шесть
нужников оклеивали сафьяном красным», а два — бархатом.44 Речь идет
о креслах с ночным судном под сиденьем.

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 59. Л. 1 — 7.
Там же. Ф. 465. Оп. 1. Д. 6 б. Л. 302.

318

Зимние маленькие хоромы Петра I

Впрочем, в сравнении с Меншиковым царь выглядит бедняком. Именно
генерал-губернатор Александр Данилович Меншиков жил в Петербурге
лучше самого Первого петербуржца. Меншиков, выходец из низов, чело­
век без связей в среде московского боярства, нашел на этой глухой окраине
России, как и Петр, свой родной уголок. Впрочем, уголок этот был рос­
кошно обставлен. Во дворце на Васильевском была изящная мебель, ста­
туи, картины и гравюры, ореховый кабинет, паркет, ковры, шпалеры, гол­
ландские изразцы, китайские диковинки, редкие и дорогие заморские
вещи, книги.

По вечерам дворец сиял на берегу темной Невы всеми своими окнами.
Среди этой роскоши устраивались празднества, знаменитые петровские
ассамблеи, на которых каждый, под угрозой питья водки из огромного
кубка «Большой Орел», должен был вести себя «вольно» и не «церемо­
ниться чинами». Как и в московских дворцах, здесь было огромное хо­
зяйство, сотни челядинцев, конюшни с десятками лошадей, каретные
сараи с роскошными экипажами, вызолоченные буера или другие суда со
штатом нарядно одетых гребцов и матросов.

Богато и красиво жили и другие сподвижники Петра: генерал-проку­
рор Павел Ягужинский, канцлер Гаврила Головкин, вице-канцлер Петр

319

Проект Второго Зимнего дворца. И. Г. Маттарнови. 1716

Шафиров, и особенно генерал-адмирал Федор Апраксин, чей дворец позже
стал основой Зимнего дворца Анны Иоанновны. Все они, как и Менши-
ков, ехали сюда не по доброй воле — в России были места и получше, но
царь повелел — и будешь жить там, где ему угодно, хоть на Шпицбергене!
А мнение свое о «Парадизе» они держали при себе, тоскуя по подмосков­
ным «нагретым» вотчинам. Но зато здесь их дома сверкали богатым
убранством, интерьеры делали по эскизам Б. К. Растрелли и других выда­
ющихся мастеров.45

Домик унтер-лейтенанта

Люди среднего достатка (в том числе большинство дворян) жили в
одноэтажных деревянных домах. В 1723 г. при возведении Итальянского
дворца сломали двор морского унтер-лейтенанта Никиты Желябужского,
который стоял «на Литейной улице». В деревянном доме, обшитом сна­
ружи досками, было три комнаты — «светлицы» и сени. Печи в светли­
цах были облицованы зелеными изразцами, на усадьбе имелись баня, ам­
бар, конюшня, крытые гонтом. Перед домом тротуар длиной в десять

Калязина Н. В. Архитекторы ансамбля дворца Меншикова на Васильевском ост­
рове// Русская культура первой четверти XVIII века: Дворец Меншикова. СПб., 1992.
С. 17.

320

саженей— «мост каменный».46 Все остальное— скромно, но жить Же­
лябужскому было удобно, конечно, пока государь не переселил в другое
место: в городе почти сто лет не существовало собственности на землю,
в любой момент участок у владельца, построившего на нем дом, могли
отобрать. Когда это произошло, Желябужскому выдали из казны 60 руб.

Богаче был другой снесенный дом на Малой Неве. Его владелец пору­
чик Прокофий Мурзин в 1720 г. получил за него 3000 руб. Это был ка­
менный дом длиной 10,5 и шириной 6 саженей (22 х 12 м) в два этажа.
Наверху было шесть жилых комнат и одни сени, «да сало», на первом
этаже семь комнат и сени. Под первым этажом — шесть подвалов, в том
числе два со сводами, четыре подвала — «накатных», то есть с потолком
из бревен. Дом был покрыт черепицей. По-видимому, хозяин еще его не
обустроил: потолки были подбиты только тесом, стены дома «с лица и
снаружи не подмазаны и печей... нет».47

Строительство деревянного дома

Каменным, под черепичной крышей был и дом архитектора Микетти
на Московской стороне, который в 1725 г. перешел к его коллеге Миха­
илу Земцову. Но он был поскромнее дома Мурзина: длиной 9 саженей
(около 20 м) в два покоя («палатки») с сенями между ними, внизу два
погреба, каменное крыльцо. На участке площадью 34 сажени в длину и
15 саженей в ширину (70x30 м) кроме дома еще были деревянные строе-

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 530. Л. 7 об. 321
Там же. Д. 66. Л. 348.

21 Заказ №79

ния: покрытые дранью сарай и конюшня (длина 10 саженей), погреб (5
саженей), «изба люцкая» (2 сажени) и сарайчик «о трех стенах», вероят­
но, для дров или нужник.48

Дворянам, как и всем другим, жить в Петербурге было тяжело. Указы
о переселении (первый относится к январю 1712 г. и предусматривал пе­
реселение 1212 семей царедворцев)49 были суровы к ослушникам. Дворяне
были обязаны не просто переселиться в новую столицу, но и строить там
для себя постоянный дом. Чем богаче был помещик, тем обширнее пола­
галось иметь жилище. Как уже сказано, поначалу центр столицы Петр
хотел разместить на Котлине. Там и было приказано дворянам строиться.
Впрочем, те, кто медлил с исполнением царского указа, как оказалось, не
прогадали — вскоре Петр раздумал и приказал начать все заново уже в
Петербурге, остановившись, в конечном счете, на василеостровском вари­
анте. Тут предстояло также обосноваться в «указном месте», строить по
утвержденному архитектором проекту. Серией именных и сенатских ука­
зов в 1716—1724 гг. дворяне, внесенные в списки, насчитывающие до 720
дворохозяев, были обязаны селиться на Васильевском острове. При этом,
в отличие от времен «котлинского переселения», власти «следили за каж­
дым из нескольких сот шляхтичей, определенных в петербургское жи­
тье».50 О тщательности этой работы свидетельствует сам заголовок одного
из списков 1723 г.: «О высылке дворян на жительство в Санкт-Петербург,
осмотре их доктором и описи имущества ослушавшихся указа».51 Думаю,
что при всей неясности статистики в Петербурге конца петровского време­
ни жило не менее тысячи дворянских семей, учитывая как переселенцев,
так и тех, кто по долгу службы жил в столице.

Одни — в каменных домах,
а другие — «как в ловушках для синиц»

О том, как жили простые петербуржцы, известно немного. Перечислив
наиболее заметные и богатые дома Петербурга, современник пишет: «Все
остальное состоит из маленьких домишек, которые пристроены друг к
другу как ловушки для синиц, как кто сумел».52 Дома простолюдинов
ничем не отличались от традиционного жилья русских крестьян: низкая
курная изба с одной комнатой (часто без потолка), большая печь. Ни­
зенькое, узкое окно закрывали либо доской, либо рамой с кусками слюды

48 Там же. Оп. 2. Д. 47а. Л. 211 — 216 об.
4 Многочисленные указы о переселениях см.: ПСЗ. Т. 4—6; ДПС. Т. 1 — 2.

Агеева О. Г. «Величайший и славнейший более всех градов на свете» — Град Свя­
того Петра. СПб., 1999. С. 107.

51 Там же. С. 113.
52 «Описание... столичного города...» С. 213.

322

или старой промасленной бумаги. Освещался такой дом лучиной, воткну­
той в щель в печи или в стене. Как вспоминает непривычный к такому
жилью немецкий путешественник, войти в дом простолюдина было нелег­
ко — для этого маневра нужна особая поза, ибо «высота порога по мень­
шей мере два фута (т. е. 60 см. — Е. А,), & дверь бывает редко выше трех
футов, и приходится, при необходимости, высоко поднимать ногу и про­
двигаться с сильно наклоненной головой, отчего получается не только
странная фигура, но иные даже летят кувырком».53

С трудом проникнув внутрь, гость задыхался от печного дыма и смрада
нечистого жилья. Он с ужасом смотрел на щелястые стены с полчищами
клопов: они с нетерпением ждали, когда гость уляжется. Да и лечь-то ему
было негде: и лавки вдоль стен, и огромная, разогретая к вечеру печь, и
подвешенные к балкам полати были заняты многочисленной семьей хозя­
ина и постояльцами, которых насильно подселяли — постойная повин­
ность! Тут же, рядом с людьми, жили куры, кошки и собаки, подчас
весьма недружные. Думаю, что, разглядывая рисунки художника екате­
рининских времен Ж. Б. Лепренса, запечатлевшего сцены крестьянского
быта (в особенности «Внутренность русской избы ночью»),54 мы не погре­
шим против истины, если скажем, что так было и в петровский период:
такой же дом без потолка, полные народа полати, дети, спящие на куче
тряпья на полу, полуголая хозяйка, слезающая с лавки... «Храп при
этом, — продолжает наш автор, избалованный своей уединенной немец­
кой спальней с пуховиками, — стоит такой, что можно думать, что нахо­
дишься в шлифовальной мельнице».55

Нужно иметь в виду, что многие тысячи военных годами стояли в
домах городских обывателей. Постойная повинность была одной из са­
мых тяжелых в Петербурге, и от нее освобождались только избранные
домовладельцы. Постои были сущим наказанием для петербуржцев. В каж­
дом доме селили по 15—20, а кое-где и по 25 солдат. И «оные солдаты,
которые лежат на квартирах», согласно жалобам жителей, причиняли им
большое беспокойство. Речь не идет об убийствах, насилиях, воровстве.
Такие случаи были редки, и преступников сурово наказывали — ведь
страна-то была своя, не то что завоеванная, вражеская. Речь идет преиму­
щественно о многочисленных тяготах общежития с солдатами, делавших
для хозяев невыносимой жизнь в собственном доме. Жалобы жителей на
постояльцев были такого рода: «Для печения хлебов непрестанно топят
избы и каши варят... их собственными дровами и бани топят непрестан­
но», «чреватую жену велел бить толчками», «лошадь в огороды пускают,
из избы выбил и не велит в ызбу ходить, також и погреб запер своим
ключом, дрова берет без спросу, и на дворе огонь кладет безвременно»,
«кур из избы бьют, ежели в ызбу войдут и ногами пинают», «непрестанно

Там ж е . С. 235; Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I... С. 60.
Брук Я. В. У истоков русского ж а н р а . И л л . 6 8 .
«Описание... столичного города...» С. 233.

323

горшков требуют», «козу за рога на кол повесили и кнутом били», «по
избе робятам ходить не велят и бранятся непрестанно», «ограду и городь­
бу жгут и ломают» и т. п.56 Жалоб на то, что в избе на ночь укладывается
спать два-три десятка человек, не встречается — это было делом обычным
по тем временам.

Отступление

Без короны он зябнет на балтийском ветру

Москва при Петре, как и всегда, была истинным сердцем России. За
ней стояли традиция, бытовые, экономические, геополитические пре­
имущества и удобства, инерция памяти. Петр перенес столицу на бере­
га Невы волевым усилием, не считаясь с мнениями и желаниями своих
подданных. И тут выяснилась одна важнейшая черта Петербурга, его
«родимое пятно», по которому он узнаваем и до сих пор, 300 лет спу­
стя после его возникновения. Так уж получилось, что, основывая Петер­
бург, государь-романтик, если можно так сказать, поспешил. Он от­
крыл «окно в Европу» несколько раньше, чем его преимущества были
Россией осознаны, а результаты затеи построить большой торговый
город-порт на Неве востребованы русским обществом, экономикой. Дол­
гое время Петербург был неудобен для торговли и предприниматель­
ства, труден для житья, к нему вели плохие дороги, словом, петербург­
ская торговля не приносила дохода. Поэтому, заботясь о развитии
Петербурга, Петр создал ему, в сущности, тепличную обстановку за
счет ограничения внешней торговли в городах Прибалтики и особенно
в Архангельске. Но и это не помогало. В 1724 г. Петр с гневом писал,
что русские купцы, приехав в Стокгольм, торгуют перед королевским
дворцом, к стыду России, только деревянными ложками и орехами!
И ради этого было пролито море крови на войне? Надежда на то, что
«все флаги в гости будут к нам», скоро сбылась: еще мир не успели со
шведами заключить, а уже не хватало места для иностранных судов в
порту у Троицкой площади, пришлось перенести его при Анне Иоаннов-
не на Стрелку Васильевского острова. Зато русских торговых кораблей
в Европе не видели фактически до екатерининских времен, то есть еще
лет пятьдесят...

Но суть не в том, ведь с годами Петербург рос, его экономические
преимущества как портового города на Балтике становились все очевид­
нее и очевиднее. К середине XVIII в. ему уже не требовались «экономиче­
ские костыли». Петербург мощно развивался и, как магнит — железную
крошку, начал притягивать к себе людей из ближних губерний и уездов.
Под его мощным экономическим и социальным влиянием стала меняться

56 РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 26в. Л. 843—870 об.

324

вся традиционная структура Северо-Запада. Изменились транспортные
потоки, занятия людей, вообще жизнь в этой части России.

Но все это еще не могло сделать Петербург таким, каким мы его зна­
ем: «блистательным Петербургом», серьезным соперником старой сто­
лицы. Как известно, преемник императрицы Екатерины I, Петр II, в
начале 1728 г. переехал в Москву. И тут всем стало видно «родимое
пятно» Петербурга, то, что он может жить полнокровной жизнью, бли­
стать, пока он СТОЛИЦА, основная императорская резиденция. Иначе он
гаснет, теряет блеск, становится провинциальным, пустынным и как
будто покрывается пылью. Кстати, это и теперь бросается в глаза после
возвращения из Москвы.

Он был рожден имперской стать столицей.
В нем этим смыслом все озарено.
И он с иною ролью примириться
Не может
И не сможет все равно...

Н. Коржавин

В 1728—1732 гг. жизнь города продолжалась по инерции и ее, этой инер­
ции, вполне хватило на четыре года безвременья... Потом к власти при­
шла Анна Иоанновна и вернула столицу в Петербург. Но все же, все же...
одна мысль не покидает меня. Император Петр II умер 14-летним от
оспы, а ведь он мог жить и жить, править, как его современник, Лю­
довик XV, лет шестьдесят. Он женился бы, устроился в Москве навсегда.
А чтобы было бы тогда с Петербургом?

Нет, Петербург не умер бы, не исчез бы в болотах, как был занесен
африканскими песками Ахетатон — столица фараона-реформатора Эхна-
тона. Мы знаем, что церковное здание живет теплом маленьких свечек и
верой прихожан, а без этого непременно гибнет и разрушается. Так и город
существует и живет людьми, их любовью и суетой. И Петербург продол­
жал жить жизнью своих горожан. И это могло длиться очень долго.

После отъезда двора Петербург не покинули иностранные специали­
сты, нанятые еще Петром, они честно отрабатывали свои контракты.
Как всегда пунктуально, являлись на стройки Доменико Трезини, отец
и сын Растрелли, копал Ладожский канал Б. X. Миних. А работали они
хорошо — плохих специалистов Петр не брал. Английские корабельные
мастера Козинц, Броун и Рамз на стапелях Адмиралтейства продолжа­
ли строить корабли и без своего «комрада Питера». Да разве только
иностранцы знали и любили свое дело? В Петербурге жили во множе­
стве новые русские люди (не будем воспринимать это словосочетание
иронично!), талантливые и работящие, честные и верные своему пред­
назначению. Это были «птенцы» опустевшего гнезда Петрова. Он их
уже «поставил на крыло», дал им, как написали бы в советское время,
«путевку в жизнь». Это было совершенно новое поколение русских мо­
ряков, инженеров, мастеров и художников, родившихся в самом начале

325

петровских реформ и уже вдохнувших воздух западной цивилизации.

Многие из них учились в Амстердаме, Лондоне, Флоренции, Риме. Они

остались русскими, вернулись в Россию, и Петербург стал их домом. Они

хорошо понимали значение Петра Великого в своей жизни и жизни

страны. Они искренне, не «послюня глаза», скорбели о кончине великого

государя, свято чтили его память. Один из них, русский резидент в

Стамбуле, Иван Неплюев нашел самые точные слова о Петре: «Он на­

учил узнавать, что И МЫ ЛЮДИ, одним словом, на что в России ни

взгляни, все его началом имеет, и, что бы впредь ни делалось, от сего

источника черпать будут».

Длинен ряд этих «птенцов»: архитекторы Михаил Земцов, Петр

Еропкин и Иван Коробов, корабельные мастера Филипп Пальчиков и Гав­

рила Меншиков, художники Андрей Матвеев, Иван Никитин, Григорий

Мусикийский и многие-многие другие. Для них уже не было другой жизни,

кроме жизни в Петербурге — городе их славы. Впрочем, город жил теплом

и других людей. Их, как и всегда, было большинство. Одни невольные пе­

тербуржцы рады были бы уехать из этого гнилого места, да не могли,

другим некуда было возвращаться. С тех пор как их согнали с родного

гнезда и переселили в Питер, прошла целая вечность, и на родине остались

только руины да могилы. Наконец, третьи не могли сдвинуться из-за при­

сущей многим людям лени, из-за боязни испытаний, неизбежных трудно­

стей и расходов. Да и какой смысл в переездах? Хорошо там, где нас нет!

Все так! Город жил теплом и делами людей. Но мы-то знаем, что

люди, их мнения, мысли и чувства — это совсем не то, чем определяется

судьба России. У нас власть почти всегда важнее человека. Так что же

было бы с Петербургом, если бы Петр II правил долго? Я думаю, что

лишенный императорской короны, Петербург жил и развивался бы как

крупный, промышленный и портовый, но все-таки провинциальный

центр. И сейчас бы мы перечисляли его в одном ряду с достойными

провинциальными городами России, основанными Петром I и его преем­

никами: Таганрог, Екатеринбург, Петрозаводск, Оренбург, Омск, Пермь,

Владивосток, а также с городами Новороссии (ныне Украины): Симфе­

рополь, Одесса, Екатеринослав, Севастополь, Николаев. И мы бы сейчас

гордились тем, что у нас есть областная филармония, драмтеатр, «не­

дурной городской сад с аттракционами», что скоро построят метро.

В нашей городской газете писали бы, что к 300-летию города на главной

площади вместо памятника Ленину поставят снесенную в 1918 г. кон­

ную статую Петра I и что наконец реставраторы по эскизам восста­

новили в заброшенном Петергофе второй фонтан! А о «блистательном

Петербурге», о его позднейшей необыкновенной судьбе мы бы даже и не

подозревали...

И только возвращение в Петербург императрицы Анны Иоанновны в

1732 г. дало мощный импульс для его развития, оказалось настоящим

благом. Блеск императорской короны стал для города светом солнца,

несущим жизнь...

326

Линии, «першпективы», адреса

Как известно, с самого своего начала Петербург разительно отличался
от Москвы и традиционных русских городов. Вместо типичных для Моск­
вы и других городов улиц и переулков, проулков и закоулков, тупиков и
тупичков в Петербурге были в основном «линии» и «першпективы».
Первый историк города А. И. Богданов так объясняет суть понятия «ли­
ния»: «Линиями называются потому, что каждая линия пересекается
вдоль каналами, по которым как пеши ходят и конные ездят не по серед­
ке, но по сторонам, и в каждой улице одна сторона называется первая
линия, а другая сторона называется вторая линия». Линии были симво­
лом регулярного строительства. Судя по проектам и наброскам, Петр
мечтал видеть весь город в линиях. Появление этого термина О. Г. Агеева
относит к 1712г., а появление понятия «прешпективной улицы», как
сугубо сухопутной, столь же прямой (как и линия), широкой, уходящей
вдаль, за город улицы или дороги, относит к 1721 г., когда оно упомина­
ется в указах.57 Думаю, что понятие и термин этот появились наверняка
раньше 1721 г. По крайней мере, понятие «прешпективная» мне попада­
лось в документах за 1720 г. (указ об отпуске Фонармусу кирпича «на
дело слюзов на прешпективную»).58 Известно также, что художник Иван
Никитин с братом Романом в 1720 г. получили место под двор «на Адми­
ралтейском острову по берегу речки Мыи на перспективной дороге близ
Синяго мосту на правой стороне место с хоромным строением». Из кон­
текста следует, что «перспективная дорога» называлась еще «Воскресен­
ской улицей»,59 то есть термин «перспективная дорога» (или иногда «преш­
пективная») имел синоним: «улица».

Впрочем, точно сказать, когда появились имена улиц, линий, «преш-
пектив» мы не можем. Слободская система адресов, с вкраплением поня­
тия «улица», сочеталась с названиями линий и перспектив (проспектов).
Из новых названий, возможно, первыми были универсальные, типа «На­
личная линия» и «Задняя линия», а также «номерные» названия («1-я
линия, «2-я линия» и др.), хотя настаивать на этом не буду. По крайней
мере, не позже 1718 г. петербуржцы знали, где искать «1-ю линию» Ва­
сильевского острова.60 Не позже середины 1720-х гг. известно название
«Францужеской улицы» на Васильевском острове.61 Там жил архитектор
Леблон и другие французы. Часто упоминается «Посадская улица» на
Петербургской стороне, «Татарская улица» за кронверком, «Литейная

Агеева О. Г. «Величайший и славнейший....... С. 174, 180, 2 2 3 .
58 РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 25. Л. 4.

Бройман Л. И. Адреса архитекторов и художников XVIII века в Петербурге / /
КЗ. СПб., 1996. Вып. 4. С. 8 5 . См. т а к ж е : Алексеева М. А. Где находился дом ж и в о ­
писца Ивана Никитина в Петербурге? / / ПЧ-96. С. 44.

Никитенко Г. Ю., Соболь В. Д. Василеостровский район: Энциклопедия улиц
Санкт-Петербурга. СПб., 1999. С. 129.

61 РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44г. Л. 89 об.

327

Проспект Государственных коллегий и части Гостиного двора.
Е. Г. Внуков. 1750—1753

линия [улица]» на Московской стороне. Впрочем, сила московских тра­
диций, принципы земляческого и профессионального расселения да и пер­
воначально стихийная застройка города в нескольких, отдаленных друг
от друга местах привела к тому, что в Петербурге долго сохранялось
понятие «слобода»: на Городовом острове были Оружейная, Татарская,
Русская, Дворянская, Казачья слободы. Упомянутая «Францужеская ули­
ца» (где-то в начале современных 1—4-й линий Васильевского острова,
но не далее Среднего проспекта) известна также как «Францужеская сло­
бода». На Адмиралтейском острове были Немецкая слобода (причем так
порой называлась большая часть Адмиралтейского острова, включая и
другие инородческие слободы), Греческая, две Морские, Кузнечная, Аст­
раханская, одна или две Пушкарские, Прядильная, три Шневенские
слободы, на Московской стороне — две или три Ямские, Литейная, Анич­
кова, Смоленская слободы. При этом «слободы» и «улицы» бывали си­
нонимами, взаимозаменялись. Более четко понимался термин «сторона»
как определение части, большого района города. Если название «Русская
слобода» могло вызвать дополнительные вопросы, то название «Москов­
ская», «Адмиралтейская» или «Городовая сторона» вопросов не вызы­
вало.

328

В документах петровских времен встречаются и первые названия мос­
тов: «...от Морскова мосту по берегу Мыи-речки до Краснова мосту».62
Название Красного моста, как и Зеленого, объяснялось первоначальной
окраской сооружения. «Безымянный Ерик» не сразу превратился в Фон­
танку, а долго был «Фонтанной речкой» и даже «Фантальной рекой»,63
как и Мойка долго называлась Мыей или «Маленькой речкой», что, кста­
ти, распространялось и на другие малые реки города.

Одни адреса сразу были просты и понятны (например, «На Московской
стороне по Литейной улице»), но другие требовали больших пояснений —
ведь многие места в городе, а также линии и улицы оставались безымян­
ными. Ориентироваться в городе было непросто: называя адрес, обычно
указывали наиболее приметное там строение. Если приезжий остановился
в Постхаузе и спросил, как ему найти дом приятеля за Шневенским
рынком, то ему советовали пойти по Миллионной линии, выйти на
«Луг» — незастроенное пространство рядом с Адмиралтейством, пройти
мимо кабака, вдоль длинного канатного сарая, где вили корабельные
канаты, затем мимо «Исакия» — деревянной церкви Исаакия Далматско­
го — и завернуть к «Шневенской слободе» и рынку, названному по имени
командира поселенных тут морских пехотинцев полковника Шневенца.
Возможно, адресат жил в постоялом дворе («вольном доме») Меншикова,
который для приезжих арендовала у светлейшего казна.

Не менее трудно было указать адрес при покупке-продаже жилья. В июле
1720 г. так указывался адрес двора (точнее, строения), который лейб-
медик Лаврентий Блюментрост продавал в казну: «Загородной двор, ко­
торой на Адмиралтейском острову на берегу малинькой речки позади ево,
Блюментростова двора, что у Зимнего Государева дому».64 Подрядчик
Констатин Кралков писал о своем адресе совсем по-московски: «И двор
свой [имеет] при Санкт-Питер-Бурхе в приходе Матвея апостола».65 Вооб­
ще, с последним, столь привычным в России церковно-приходским ориен­
тиром в Петербурге было непросто. Город имел поразительно мало (учи­
тывая численность его населения) церквей и всего лишь один только
монастырь — Александро-Невский. Поэтому, в начале главы «разгляды­
вая» толпу первых петербуржцев на улицах города, мы почти не увидели
бы там людей в рясах— не то, что в Москве с ее «сорока сороками».
\ ^Почти сразу в городе возникло несколько «пятачков» — мест, чем-то
приметных и оживленных. Здесь встречались люди, оглашали царские
указы и «ставили листы» об объявленных подрядах на работы. На извес­
тной гравюре М. И. Махаева «Проспект Государственных коллегий» видна
толпа народа, окружившая столб с балдахином, под которым глашатай
читает указ. Рядом стоит барабанщик, который сзывал народ дробью сво-

Там же. Оп. 1. Д. 7г. Л. 1268.
Там же. Оп. 4. Д. 530. Л. 3, 9, 26.
Там же. Оп. 1. Д. 66. Л. 360.
Там же. Оп. 2. Д. 416. Л. 704.

329

его барабана. В таких местах оглашали и указы о подрядных работах. По
документам петровского времени можно определить, где были эти «пятач­
ки» и где было многолюднее всего. Это площадки у государственных учреж­
дений: «у Акцизной камеры», «у Полицмейстерской канцелярии», «у врат
Строительной канцелярии», «у Ратуши». Указы оглашались у церквей («у
столба, который близ церкви Живоначальной Троицы», «у Раждества
Богородицы, что в Посадской», а также «в Оружейной слободе, у кузнеч­
ного ряду»), но больше всего на рынках и у кабаков («на Сытном рынке»,
«у кабака на Сытном рынке», «у австерии, что в Татарской улице», «у
австерии, что против кронверха», «у кабака в Посадской улице», «у Гос­
тина двора с Наличной линии, у ворот» (все это Петербургская сторона).
На Адмиралтейской стороне указы читали «у Мытного двора», «за Боль­
шой Невой у Летнего двора», «у Почтового двора», «у церкви Богородицы
Казанской», «у церкви Исаакия Долмацкого», «у кирхи немецкой, что
близ Зимнего дому».66 Тут можно было поговорить, обменяться новостями,
выкурить одну-другую белоглинянную голландскую трубку, множество
которых (как и красноглинянных и сероглинянных) в разных частях горо­
да находят до сих пор археологи.67

Первое явление корюшки

^Первые годы Петербурга были трудными для людей, плохие дороги не
позволяли регулярно и вдоволь обеспечивать город провизией. Овощи на
открытом петербургском грунте росли плохо, а главное — хлеб и другие
продукты привозили издалека, по страшно разбитым дорогам из Новго­
рода, Твери или по воде, через опасную для мореплавания Ладогу. По­
этому поначалу жизнь в столице была очень дорогой, цены на все необ­
ходимые продукты и товары были выше, чем в остальной России по
крайней мере в два раза (по официальным данным 1720 г. колодникам
в Петербурге была установлена норма пропитания в 2 коп. на день, а в
Москве — 1 коп.,68 но им в Петербурге жилось хуже, чем в Москве). В июне
1721 г. Сенявин писал в полицию, что работающие в Летнем саду «се­
годня превеликим криком кричали, что помирают голодною смертию».69
Однако это был случай исключительный и вызван, возможно, какими-
то административными проблемами содержания заключенных. Остальные

bb Там же. Оп. 1. Д. 46. Л. 583, 592; Оп. 4. Д. 52. Л. 6; Оп. 2. Д. 306. Л. 145, 149.
Оп. 1. Д. 10а, Л. 80; Д. 22а. Л . 70, 282; Оп. 4. Д. 224. Л . 27. См.: Семенова Л. Н. Рабо­
чие Петербурга... С. 55.

67 Зурабян Н. М. Об истории распространения белоглинянных к у р и т е л ь н ы х тру­
бок в Санкт-Петербурге// Труды ГМИСПб. СПб., 1997. Вып. 2. С. 88—93; Он же. По­
здняя археология и коллекция глиняных курительных трубок из фонда Государ­
ственного музея истории Санкт-Петербурга// КЗ. Вып. 3. С. 17—19.

68 РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 32. Л. 314.
69 Там же. Д. 27. Л. 261.

330

жители Петербурга от голода в это вре­
мя уже не умирали. Возможностей за­
работать отходнику, пришедшему в Пе­
тербург без семьи, выпадало немало —
всюду требовались рабочие руки. Несмот­
ря на трудности столичной жизни и ее
дороговизну, найти пропитание в городе
было всегда можно. Как сообщал обер-
полицмейстер Петербурга А. М. Девьер,
с 7 по 20 января 1723 г., то есть за две
недели, через заставы в город проехало
4003 воза с хлебом и припасами,70 что
для города с населением в 40 тысяч че­
ловек много. Кроме того, вокруг Петер­
бурга простирались бескрайние, богатые
дичью леса. Глухари, рябчики, зайцы

Продавец оладий.
С гравюры Далъстена

Продавец дичи. повсюду в городе продавались очень де­
С гравюры Козловского шево. Много было и рыбы, и не только
отвратительно пахнувшей (по мнению
иностранцев) ладожской селедки — де­
ликатеса простолюдинов. Иностранец
замечал: «Рыбой полны все воды. Она
разных сортов и отличного вкуса. Осо­
бенно следует назвать один вид речных
рыб, который они (русские. — Е.А.) на­
зывают хариусом».71 Уже в петровское
время (апрель 1719г.) встречаются упо­
минания о «рыбных садках», что явля­
ется верным свидетельством присут­
ствия в рационе петербуржцев свежей
рыбы.72

Позже английская гувернантка Эли­
забет Джастис, жившая в Петербурге в

Письма и выписки из писем С.-Петербургского генерал-полицмейстера Девьера

к князю А. Д. Меншикову: 1719—1727 гг. / / РА. 1865. Стб. 1260.
71 «Описание... столичного города...». С. 237.
72 РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4в. Л. 196.

331

середине 1730-х гг. не могла скрыть восторга, описывая рыбные блюда, ко­
торыми лакомились петербуржцы: «У русских в большом изобилии рыба...
Самой ценной мне показалась рыба, которую русские называют стерлядью...
Эта рыба чрезвычайно сочна, и вода, в которой она варится, становится
желтой, как золото. Стерлядь едят с уксусом, перцем и солью. У русских
чрезвычайно хороши судаки и икра, которую добывают из осетра. Большую
часть икры они кладут под груз и отправляют в Англию. Но такая не идет
в сравнение с местной. Икру едят на хлебе с перцем и солью, и вкус у нее
как у превосходной устрицы... Я обедала с русскими в великий пост и виде­
ла, как они с аппетитом ели сырую спинку лосося. Сняв кожу, они режут
спинку на большие куски, затем намешивают в тарелке масло, уксус, соль,
перец и поливают этим лосося. У них есть маленькая рыбка... ее жарят и
подают на стол в одной и той же посуде. Все дело в том, чтобы есть эту
рыбку горячей и хрустящей».73 Совершенно ясно, что речь идет о знамени­
той петербургской корюшке.

Грязь, лед и иногда очень «большая вода»

v Жить в городе первым петербуржцам было трудно, как вообще трудно
жить на всякой северной стройке. Тучи комаров залепляли лицо и руки
летним днем, мороз не давал покоя в зимних потемках. Пробираться по
городу большую часть года было непросто: «Если только день идет дождь,
то пешком уже нигде не пройдешь, повсюду застреваешь в грязи».74

Но потом положение изменилось. Строительство мостовых стало од­
ним из обязательных дел в городе. Петербургские улицы покрывали как
деревянными настилами, так и камнем. Строили мостовые тщательно, с
подсыпкой земли. Так, к примеру, в 1722 г. землю, извлеченную из реки
Мойки, свозили к Почтовому дому «для мощения мостов» из дикого
камня.75 Как известно, несколько десятилетий в городе царил закон, по
которому путник не мог войти и въехать в город, если не прихватил с
собой нескольких камней. С 1717 г. появилась серия указов об обязатель­
ном мощении улиц перед домами их владельцами, непременно «глатким
мастерством». Из этих указов нам известно, что жители воспринимали
предписания о мощении без энтузиазма и всячески от этой работы увили­
вали. Но Петр был непреклонен, дело хотя и медленно, но шло, и когда,
уже после смерти первого императора, в Петербург приезжали путеше­
ственники, то многие отмечали его широкие и непривычно для России
ровные и гладко вымощенные улицы.

Джастис Э. Три года в Петербурге / / Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоаннов-
ны в иностранных описаниях. СПб., 1997. С. 9 3 .

74 «Точное известие о... крепости...» / / Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I... С. 59.
75 РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 22а. Л. 285.

332

В отличие от Амстердама в Петербурге целой проблемой становилась
пора ледостава и ледохода, когда ни плавать по воде, ни ходить по льду
было невозможно. Власти, как могли, боролись с теми, кому не терпелось
перебраться через Неву в запрещенное указами время. Юст Юль писал в
1710 г., что при ледоходе стража стремится не дать людям сойти на не­
верный лед, но «русские с замечательным бесстрашием и безрассудной
смелостью переходят Неву в то время как лед уже взламывается, они
видят это, знают, что лед уносится в одно мгновенье и все же идут, пока
только он держится». Далее датский посланник пишет о какой-то отваж­
ной особе женского пола, которая с ребенком на руках пыталась форси­
ровать Неву по неверному льду, но была унесена на льдине с глаз наблю­
дателя. Царь также проявлял ненужный героизм: «еще река не очистилась
ото льда, как он, лавируя меж льдин, первым пересек Неву и вернулся
назад на своем голландском буере».76 Буер— легкое одномачтовое плос­
кодонное судно, с бортов которого выпускались шверцы — кили. Они
препятствовали дрейфу. Зимой, по льду Петр ездил на другом голланд­
ском буере — легкой, поставленной на коньки и снабженной большим
парусом лодке. На таких буерах голландцы ездили зимой по своим кана­
лам и рекам в XVIII—XIX вв., о чем писала Мэри Додж в известной
многим читателям замечательной детской книжке «Серебряные коньки».
{^Ъ самого своего рождения город страдал от наводнений («большой
воДьт» или «большой погоды»). Хотя в петровское время и не случалось
катастрофических наводнений, но зато даже малые наводнения приходи­
ли в город внезапно, они беспощадно губили весь товар в погребах, уно­
сили лес и дрова со складов. Обычно неожиданный приход воды сразу же
превращал город в Венецию, люди плавали по улицам на лодках. Очеви­
дец сентябрьского наводнения 1710 г. Юль писал, что «вода прибыла
настолько, что на значительную высоту затопила дома, большие суда
свободно проходили между зданиями и уплывали далеко в поле». Причи­
на наводнений уже тогда не была секретом: «Подобный подъем воды
бывает здесь всегда при сильных и продолжительных западных ветрах,
которые приостанавливают течение реки, вследствие чего она выходит из
берегов».77 Просыпаясь от вливавшейся в дома воды, жители в отчаянии
спасали подмокшие вещи и провиант, заводили лошадей на второй этаж
и, наверное, поминали крепкими словами царя и всю его затею с «Пара­
дизом» на берегу коварной реки. Весело было только Петру, который
писал жене: «Зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по
деревьям будто во время потопа сидели, не точию мужики, но и бабы».78

Сильным было наводнение 5 ноября 1721г. Вода пришла ночью, за­
топила большую часть города, повредила правительственные здания на
Троицкой площади, снесла многие пристани и деревянные настилы на

ЮлъЮ. Записки... С. 186.
Там же. С. 244.
Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1856. Т. 3. С. 273.

333

Изображение наводнения 5 ноября 1721 года.
С немецкой гравюры XVIII в.

улицах, а стоявшие на Неве «суды большой водой взбило на берег»,
строевой лес и дрова разбросало по всей акватории Невы и Финского
залива. Особенно разрушительны были наводнения, как уже сказано
выше, для набережных и каналов. Сила стихии была такова, что навод­
нение 1721 г. в канале у Литейного двора от берега оторвало и «поглоти­
ло [набережной] сажени пятнадцать, и сваи и щитов выбило, и сверху
брусья в одном месте збило».79 Это наводнение даже вызвало в городе
панику, которую описывает придворный герцога Голштинского Берхгольц.
Поначалу он, как и другие жители, не придав особого значения подъему
воды в Неве, вышел на берег реки, однако, как записал Берхгольц в днев­
нике, «пройдя еще несколько далее, я был поражен опасностью, какую
увидел по ту сторону реки — там вода доходила уже до окон Кофейного
дома, стоящего близко к берегу. С ужасом смотрел я на разные суда,
оторванные ветром и уносимые бурными волнами. Однакож мне нельзя
было долго оставаться: вода как скоро выступила из каналов, начала
преследовать меня со всех сторон и принудила сойти с улицы, откуда я
поспешил опять в дом герцога, чтобы взглянуть, что там делается... При
входе на герцогский двор я нашел всех людей за работой: вытаскивали из

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 1, 18.

334

погребов все, что было можно, потому что вода уже лилась туда со всею
силою, но скоро она поднялась до того, что никто, из боязни утонуть, не
решался более спускаться в погреба. В подземных комнатах (подвалах. —
Е.А.) в то же время начало поднимать кверху полы (типичное для петер­
бургских новоднений явление — Е.А.).,. всюду раздавались вопли и жа­
лобы». Затем Берхгольц рассказывает, как вода проникла в конюшню и,
обеспокоенные судьбой пяти находившихся там лошадей, люди «не без
труда поспешили провести их наверх, сделав из двух комнат конюшню»;
из окон было видно, как по Неве носятся оторвавшиеся или потерявшие
управление суда, некоторые с людьми, «со всех сторон плыло такое ог­
ромное количество дров, что можно было бы в один этот день наловить
их на целую зиму». Наводнение сбрасывало мостки, валило заборы, «ве­
тер был так силен, что срывал черепицы с крыш». Но к вечеру вода спала,
и по улицам уже можно было ходить.80

Осенью 1729 г. «штурм» (буря) впервые причинил значительные разру­
шения Летнему саду. Как записано в донесении Канцелярии от строений,
большое судно, «взбитое» водой, разрушило часть посадок деревьев, снес­
ло крыльца, «в Еловой роще... болясы и мосты все переломало много и
разнесло, и крыльцо у галерее розбило... На Конюшенном дворе в попе-
решном флигиле в исподнем жилье все полы подняло» и т. д. и т. п.81
Самое страшное для любимого царем «Огорода» было еще впереди —
в 1777 г. петровский Летний сад был фактически разрушен дотла.

«Невский флот»

Особый приморский вид городу придавали многочисленные морские
корабли на Неве, множество мелких речных судов, покрывавших, в от­
личие от нашего времени, все пространство окрестных вод. Как известно,
Петр не строил мостов через Неву, стремясь приучить жителей к плава­
нью. Мосты голландского типа ставили через речки и каналы только в
самых необходимых местах и делали их обязательно разводными, с це­
пями и противовесами. Кроме мостов у Заячьего острова мосты были на
Адмиралтейской стороне — иначе проехать там было бы невозможно. Из
документов лета 1720 г. видно, что в это время строился «подъемный
мост... чрез Мью-речку возле Мытного каменного двора».82 Впоследствии
он известен как Полицейский (Зеленый) мост. Невский (Аничков) мост
возвели в 1715 г. для переправы через Фонтанку (Фонтанную речку). Тут
был въезд в Петербург. В 1721 г. ван Более его перестроил, сделал

Берхгольц Ф. В. Д н е в н и к . . . Ч . 1. С. 1 5 0 — 1 5 3 . О наводнениях петровской эпохи
подробнее см.: Беспятых Ю. Н., Сухачев Н. Л. Первые в истории г о р о д а / / «Город под
морем», или Блистательный Санкт-Петербург. СПб., 1996. С. 150—158.

81 РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 527. Л. 27 об.
82 Там же. Оп. 1. Д. 10 г. Л. 844.

335

подъемным (в 1724 г. он назывался: «Подъемный мост, которой по Пре-
шпективной от Адмиралтейства дороге через Фантанную речку»).83
В 1720 г. упоминаются Морской и Красный мосты через Мойку, в 1721 г.
был построен подъемный мост через Красный канал у Почтового дома.
Были также мосты, переброшенные над водами Крюкова и Адмиралтей­
ского каналов, мост через Зимнедомский канал (Зимнюю канавку,
1723 г., архитектор Трезини).84 Как само собой разумеющееся, надо пони­
мать, что на месте большинства подъемных мостов с ранних лет Петер­
бурга наводили наплавные мосты.

Но мосты эти для Петра были второстепенны и ничего не решали.
Перед глазами царя, вероятно, стояло потрясшее его некогда зрелище
амстердамских водных празднеств, когда в воскресные дни сотни яхт,
буеров с типичными для голландского кораблестроения тупыми носа­
ми, каютами и выносными килями выходили на простор залива Эй и
совершали там под музыку оркестров сложные маневры. Петр хотел все
это воспроизвести в России. С 1710 г. его указы категорически предпи­
сали плавать в Петербурге на судах и только под парусом. Царь жесто­
ко штрафовал тех, кто шел по ветру на веслах. Он и сам всем показы­
вал пример, не вылезая ни зимой, ни летом из-под паруса своего буера,
нередко и спал там. Позже, в 1718 г. Петр, в подражание виденному в
Голландии, создал так называемый Невский флот. Для этого он раздал
построенные казной мелкие суда жителям города и потребовал от них
еженедельных маневров на Неве («водяных ассамблей»), естественно,
под угрозой большого штрафа в случае неявки или небрежного отно­
шения к подаренному судну. Правда, если выяснялось, что нетчик не

Вид Санкт-Петербурга. А. Ф. Зубов. 1 727

83 Там же. Оп. 2. Д. 44. Л. 180; Оп. 1. Д. 10 г. Л. 884.
84 Лисаевич И. И. Доменико Т р е з и н и / / Зодчие Санкт-Петербурга: XVIII век. СПб.,
1997. С. 59.
336

Водная ассамблея на Неве. Фрагмент гравюры А. Ф. Зубова. 1716

явился по уважительной причине, взятый с него 50-рублевый штраф
возвращали, как это было в 1723 г. с архиепископом Феодосием.85

Впрочем, в желании Петра не было каприза — каналы служили в городе

удобными коммуникациями и, как писал в 1720 г. иностранец, «каналы

уже в таком состоянии, что можно плыть от дома в Неву и дальше в
открытое море».86 Лишь после смерти Петра в городе стали появляться

пешеходные мостики. 17 мая 1726 г. по указу Екатерины I велено было

на Красном канале «зделать у подъемного мосту, которой через канал у

Почтового двора, по обе стороны того мосту мосточки розводные для пе­

реходу пеших, ежели когда случитца поднять тот мост, и тогда б пешим
идущим остановки не было».87

И все же отсутствие мостов через Неву и большинство других рек и

каналов сильно затрудняло жизнь первых петербуржцев. На основе дан­

ных, приводимых Ю. Юлем, начало службы перевоза через Неву и между
островами относят к 1710г.88 Во время ледостава и ледохода части города

оказывались оторванными друг от друга, что со временем привело к обра­

зованию почти при каждой петербургской слободе собственных кладбищ:

85 Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в дей­

ствие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. СПб., 1884.

С. 218; АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 104. Л. 12.
86 ВеберФ.Х. Из книги «Преображенная Россия» / / Беспятых Ю. Н. Петербург

Петра I... С. 111.
87 РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 32.
88 ЮлъЮ. Записки... С. 230.

22 Заказ № 79 337

ждать, пока кончится ледоход или установится ледовая дорога на первое
кладбище Петербургской стороны, мог далеко не каждый покойник.

Чума переселений и ужас регламентации

Регламентация строительства и жизни в новом городе имела глобаль­
ный характер. Об этом уже много написано и можно лишь вкратце повто­
рить общеизвестное. Ни один дом, ни одно строение не могло возводиться
в Петербурге по воле хозяина, так, как ему нравилось. На все существо­
вали четкие инструкции и регламенты, над всем царил дух регулярности.
Он виден уже в утвержденных планах застройки Васильевского острова,
разбитого на равные кварталы, рассеченные каналами. На берегу этих
каналов, ни на дюйм не отступая от утвержденной линии (в один гори­
зонт), должны были стоять, тесно прижавшись друг к другу, дома петер­
буржцев. Указы детально регламентировали такую сплошную фасадную
застройку.

Впрочем, это не означало, что жилища граждан предполагалось стро­
ить одинаковыми как близнецы. В 1714 г. в канцелярии главного архи­
тектора города Д. Трезини были утверждены типовые проекты (точнее —
образцовые рисунки) жилых домов трех типов: для «именитых», для
«зажиточных» и для «подлых». Так же предполагалось строить и заго­
родные дома, причем хозяева заранее знали, какого размера у них долж­
ны быть конюшни, сараи, амбары и людские избы.89

Эти принципы застройки были глубоко чужды традициям русской
национальной архитектуры, привычкам и менталитету народа. В старин­
ных русских городах на линию улицы выходил не дом, а огород или сад
(точнее— его высокий, «обигленный», глухой забор). Просторный дом со
множеством клетей и пристроек возвышался в центре усадьбы, привольно
окруженный сараями и конюшнями. Такой дом стоял в отдалении от
усадьбы соседа. Поэтому требования Петра к петербуржцам селиться в
домах, выдвинутых на красную линию улицы и стоящих «сплошной
фасадой», стена к стене казались людям дикостью, издевательством, со­
здавали множество непредвиденных неудобств. Однако возражать русско-
му^самодержцу никто не смел и строили так, как он хотел.

Поначалу никакой регламентации в застройке улиц и домовых участ­
ков Петербурга не было. Петр лишь рекомендовал строить улицы прямо,
«ибо одна работа— прямо или криво делать».90 Но издавно известно, что
у нас при этом срабатывает правило: если что-то строится стихийно, то
непременно выходит криво, а если что-то и строится регулярно, то обяза-

Крашенинникова Н., Шилков В. Проекты образцовых загородных домов Д. Тре­
зини и застройка берегов Фонтанки / / АН. М., 1955. Т. 7. С. 5 —12.

90 Тимченко-Рубан Г. И. Первые годы Петербурга: Военно-исторический очерк.
СПб., 1901. С. 163.

338

тельно бывает недостроено. Так было на первых улицах Петербурга. Лишь
не ранее 1710 г. Петр начинает требовать, чтобы дома строились в один
горизонт, их фасады непременно выводили на улицу, а хозяйственные
постройки оставляли в глубине участка.91 Указ 1712 г. предписывал, что
дома нужно строить на «красной линии», «а не посередь дворов своих»,
«как в старину делали».92 Здания, согласно директивам полиции, должны
быть поставлены так, чтобы «никакое строение за линию или из линии не
выдавалось, но чтоб улицы и переулки были равны и изрядны».93 Более
того, здания предписывалось возводить в стык с домом соседа. Для чего
это делалось? Для «регулярства», красоты, конечно! Как известно, царь
хотел, чтобы Петербург стал «второй Амстердам», где вдоль тихих кана­
лов высятся сплошные фасады прижатых друг другу домов и их чистые,
высокие окна приветливо смотрят на мир. Так будет и в Петербурге! —
мечтал романтик Петр и указывал предусматривать при строительстве
зданий смыкание соседних домов «в одну стену» (т. е. между домами дол­
жна быть общая стена) и для этого из стен к соседям «выставливать
кирпичи впредь для смычки», иначе ослушникам было обещано разломать
углы построенных жилищ.94 Строить надлежало также из предписанного
указом материала и по указной технологии. Как уже сказано выше, в
1711 г. Петр собственноручно построил на Городовом острове у Петровско­
го моста «образцовую мазанку» для типографии. Устройство и метод со­
оружения мазанки было велено брать за образец при постройке жилья и
публичных зданий. Мазанки казались удобными, простыми, красивыми и
менее пожароопасными, чем обычные деревянные избы. Поэтому указом
4 апреля 1714 г. деревянное строительство в городе было запрещено.95 Од­
нако власти вскоре одумались: мечты опережали реальность и от деревян­
ных домов, при всем желании царя, отказаться было невозможно — кам­
ня, кирпича, каменщиков в городе не хватало даже на казенные стройки.

Кроме того, деревянное строительство имело в России огромный исто­
рический опыт. Возведение такого дома напоминало работу с деталями
современного детского конструктора — сборка привезенного в разобран­
ном виде сруба занимала у плотников два-три дня. Петру, спешившему
поскорее возвести целый город, без деревянных построек было не обой­
тись. Поэтому деревянными домами застраивалась Московская сторона,
Охта и даже Васильевский остров, где поначалу строить из дерева было
категорически запрещено. Чтобы ввести деревянное строительство в за­
конное русло и успокоить собственную совесть, в 1719 г. Петр предписал
изготовить деревянный образцовый дом.96

ПСЗ. Т. 5. № 2 8 5 5 , 3799; ЛупповС.П. История строительства Петербурга... С. 47.
ПСЗ. Т. 4. № 2 5 4 8 .
Там же. Т. 5. № 3203.
Там же. Т. 6. № 3822.
Там же. Т. 5. № 2792.
Луппов С. П. История строительства Петербурга... С. 48.

339

Особенно решительную борьбу с самодеятельным, нерегулярным стро­
ительством царь повел с 1715 г., когда был издан грозный указ, «дабы
нихто нигде против указу и бес чертежа архитекторского (включая сол-
дацкие и нисших мастеровых людей) отнюдь не строился, под лишением
всего того, что построил и, сверх того, за каждое жилье — десять рублев»
штрафа.97 Такие решительные указы впоследствии повторялись много­
кратно. С 1718 г. следить за постройками частников взялась Главная
полицмейстерская канцелярия, в штат которой, по предложению Лебло-
на, вошел архитектор. Только он мог дать разрешение на строительство
дома, выдать заявителю особую гравюру-чертеж («рисунок печатный»)
дома, который ему полагалось строить по статусу.98 Принципиальных
отклонений от окончательно утвержденного проекта не допускалось, мож­
но было только (да и то лишь по специальным отметкам на чертеже)
«переменить порталы и чердачки», не срубать на участке хороший лес,
а «также и фонтану делать, смотря по месту».99

Но даже если петербуржец построил свой дом, как тогда говорили, «по
архитектуре», то есть по плану, утвержденному, вероятно не без проволо­
чек и «проторей», у Трезини и в полиции, у него не было никакой гаран­
тии, что здесь он поселится насовсем. Его всегда подстерегала «чума пере­
селений». Во-первых, как уже сказано выше, земля, на которой стоял
дом горожанина, не была его собственностью, ею владел государь, и в
любой момент отмеренный застройщику участок мог быть отобран или
обменен на другой, что и происходило довольно часто. Во-вторых, в го­
роде шли непрерывные перестройки и перепланировки. Инициатором их
был сам Петр, в голове которого, скажем мягко, до конца не было ясного
представления насчет застройки столицы. Как справедливо писал посе­
тивший город в 1730-х гг. К. Р. Берк, «за эти прошедшие 30 лет в Петер­
бурге было построено больше, чем можно увидеть глазами, так как очень
многое из хорошо построенного снесено, а взамен построено другое, или
же построенное разрушилось до основания и возведено заново».100 По мне­
нию И. Э. Грабаря, «многое из того, что строилось по его [Петра] указа­
ниям, вскоре, по его же настоянию, перестраивалось. Нередко постройка
прекращалась после того, как были выведены фундаменты и затем про­
должалась по новому плану. Часто здание начинал один архитектор,
продолжал другой, а кончал третий».101 Огромный, тяжелый труд, кучи
денег исчезали из-за расхлябанности, непродуманности в организации
всего градостроительного дела, да и просто из-за капризов царя.

Если траты на строительные эксперименты царя финансировала казна,
то расходы жителей на переселения внутри города брались из их же кар-

ПСЗ. Т. 5. № 2 9 3 2 .
Петров П. Н. История Санкт-Петербурга... С. 124.
Лисаевич И. И. Доменико Т р е з и н и / / Зодчие Санкт-Петербурга. С. 49—50.
Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоанновны... С. 174.
Грабарь И. Э. Основание и застройка Петербурга. С. 95.

340

мана, при этом перепланировкам улиц и целых частей города не было
конца — власти метались из одной крайности в другую. После того как
котлинский проект был «подморожен», приехавшие в Петербург строи­
лись на Городовой, Московской и других сторонах. На основании устных
распоряжений царя Трезини в 1712 г. сделал чертеж Московской сторо­
ны, и «царедворцы взяли места на Московской стороне и начали строить­
ся».102 Однако вдруг в октябре 1714 г. части переселенцев был дан указ
срочно переезжать с Московской стороны на Выборгскую. Но и это оказа­
лось временным решением, вскоре появился новый указ: чтобы все «хором­
ное строение с мест своих сносили и строили на Васильевском острову», где
заново создавался город и где под застройку выделяли участки.103

Естественно, что люди, только что построившие на новом месте дома и
начавшие к ним кое-как привыкать (заметим, что это было непросто —
Берхгольц писал в 1721 г., что жить в петербургских домах — мучение:
«под моею спальнею — болото, отчего полы, несмотря на лето, никогда не
были сухими», половицы покрыты каемкой плесени и дамы на каблуках
непременно проваливались бы в щели),104 отчаянно не хотели опять под­
ниматься и переезжать на новое место. Когда чтение указов на улицах не
помогало, упрямцев штрафовали, а потом партии каторжников под кон­
воем солдат ломали крышу у дома или сбивали его с места. Указ 14 янва­
ря 1721 г. о переселении с Московской стороны на Васильевский остров
был почти людоедским: у не переехавших вовремя «прослушников» было
приказано «в апреле месяце у всех изб кровли и потолки сломать и крыть
не давать» или выселить упрямых «неволею в черные избы».105 Многие
были в отчаянии. Как писал прусский посланник Мардефельд, «этот при­
каз отзывается на всех богатых купцах всех наций, которые ведут опто­
вую торговлю, ремесленниках всех родов, мясниках, пивных и винных
торговцах, одним словом, на всех, которые заботятся о необходимости и
приятности в жизни. Жители находятся в отчаянии: их лишают домов,
садов, теплиц, а потом по произволу заставляют на новых местах опять
селиться, а все, живущие по реке, должны строить каменные дома».106
Действительно, был единственный способ избежать переселений и остать­
ся на Адмиралтейском острове — это построить каменный дом. Таких
жителей уже не трогали, но для большинства петербуржцев каменное
строительство было не по карману. В целом, в немалой степени благодаря
головотяпству Петра и его окружения, сразу не определившего места за­
стройки города, переселения стали мукой для жителей, вели к бесчислен­
ным расходам, трате сил и средств. Угрозы репрессий становились един-

Цит. по: Лисаевич И. И. Доменико Трезини. С. 45.
103 Луппов С. П. История строительства Петербурга... С. 51; РИО. Т. 11. С. 404—
405.
104 Берхгольц Ф. В. Дневник... Ч. 1. С. 4 1 — 4 2 .
105 АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 97. Л. 19 и др.
106 РИО. Т. 15. С. 184—185.

341

ственным языком перестройки «парадиза», а переезды растягивались на
годы.107

Эти переезды почти не касались тех жителей Адмиралтейской, Литей­
ной и других слобод, которые работали на верфи, в Литейном дворе и на
других производствах. Но зато их угнетали перепланировками Адмирал­
тейской стороны, запретами на достройку, перестройку и даже ремонт их
домов — считалось, что так можно сэкономить нужный для Васильевско­
го острова строительный материал. Указ об этом вышел в 1716 г. Часть
жителей, не кончивших ремонт, получили разрешения на достройку и,
полагая, что власть контролировать их не будет, что-то сделали заново.
Тут-то и разразилась гроза. Чиновники пошли с проверкой по домам и
выяснили, что, например, ландрихтер Иван Нахолов вместо того, чтобы
«старое строение перемшить, да вновь построить баню», посмел не только
перемшить (т. е. заново проконопатить) три избы, но и прирубил к ним
новые сени, да еще заново поставил «две светлицы, да людскую избу».
Нет, такую дерзость обнаглевшему частнику государь простить никак не
мог — дом Нахолова был конфискован в казну!108

Избежав чумы переселений и наказания за пристройку нового нужника,
можно было попасть под секиру перепланировки. Дело в том, что власти,
не препятствуя поначалу свободной застройке Адмиралтейской и Москов­
ской сторон, разом спохватились и с 1715 г. начали поход против нерегу­
лярности, взялись «прямить» улицы, естественно, совершенно не считаясь
с уже существующей застройкой. План «регулярной» перепланировки со­
ставил Маттарнови, позже, в 1719 г., его исправил архитектор Н. Ф. Гер-
бель, и после этого «поход» начался. Взяв в руки план Гербеля, архитек­
турные ученики и солдаты принялись лазать по участкам и ставить вехи
— колья. По ним и должны были пройти строго «в линее по архитектуре»
новые улицы, а «неправильно, не по линии» стоявшие дома и постройки
надлежало (естественно, за счет владельцев) перенести к «линее» или унич­
тожить.109 Думаю, что намерения властей вызвали панику и тоску у жи­
телей кривоватых улиц слобод. По другим, полулегендарным источникам
известно, что для «прямления» улиц каторжники, приписанные к архитек­
турным командам, таскали по улицам сколоченную из бревен раму — «пря-
милку». Если «прямилка» не проходила между двумя, стоящими фасадами
друг к другу домами, то их надлежало сносить. К тому же полагалось
ставить дома один подле другого, чтобы «в купности быть... а не так как
ныне в расстоянии живут».110 С тем обстоятельством, что перевезенный
дом из-за этого приходилось порой ставить в болото, не считались. Глав­
ное, чтобы было все внешне красиво, в линию, и густо— «в купности».

107 ПСЗ. Т. 7. № 4 4 0 5 , 4474. См. т а к ж е : Агеева О. Г. «Величайший и славней­
ший...». С. 105 и др.

108 Агеева О. Г. «Величайший и славнейший...» С. 129—130.
109 ПСЗ. Т. 5. №3427; Т. 6. № 3 5 6 0 . Сводку материала на эту тему см. в кн.:
Агеева О. Г. «Величайший и славнейший...». С. 1 2 0 — 1 2 1 .
110 Луппов С. П. История строительства Петербурга... С. 53—54.

342

«Нюхальщик» Струков, или «От чего, Боже, сохрани!»

Особо заботились власти (и не без оснований) о пожарной безопасности
города. Пожары вызывали суеверную панику — так они были страшны.
Даже само упоминание слова «пожар» или «пожарный случай» в офици­
альном документе сопровождалось «обереговой фразой»: «...от чего, Боже,
сохрани!..»111 В отличие от Москвы здесь была хорошо налажена пожар­
ная служба, работой которой руководил сам Петр, если, конечно, нахо­
дился в это время в столице. Обычно о пожарах оповещали ударами ко­
локола и пушечной стрельбой. Приехавшие на место пожара гарнизонные
солдаты и добровольцы крючьями, баграми и другими определенными
законом инструментами дружно раскатывали по бревнышку соседние с
пожарищем дома, чтобы не дать огню перекинуться на них. Хозяевам
домов приходилось в это время смотреть в оба за своим добром: в толпе
было немало воришек, да и пожаротушители были не прочь прихватить
что-нибудь на память, хотя за это полагалась виселица. Кроме того, по
новым, заведенным царем обычаям к месту происшествия прибывали так
называемые пожарные трубы, которые Петр вывез из Голландии, и начи­
налось «регулярное», организованное тушение очага возгорания. Извест­
но, что царь любил тушить пожары, распоряжался на них как заправ­
ский брандмейстер и собственным примером отучал жителей от привычной
им роли зевак-фаталистов. При Петре страшных пожаров не было, они
произошли позже — в 1736 и 1737 гг., когда сгорели слободы почти всего
Адмиралтейского острова.

Во избежание пожаров летом в Петербурге простолюдинам (по терми­
нологии тех времен «подлым») с 1720 г. было запрещено иметь индиви­
дуальные бани. Все жители должны были ходить в общественные — торго­
вые бани. Их много было на Городовой стороне, на Карповке.112 Вероятно,
и люди, жившие на Московской стороне и Васильевском острове, грязны­
ми тоже не ходили— и для них были построены общественные бани.113

Домовладельцы обязывались ежемесячно чистить печные трубы, кото­
рые должны были стоять неблизко от стен и иметь такую ширину, чтобы
в них мог пролезть трубочист. Жителей штрафовали, если полицейский
видел в их покоях неподмазанные глиной потолки, а во дворе оплывшие
берега противопожарных прудов и канав. Знаменит был в городе прапор­
щик Д. Струков. Вместе со своей командой с 1711г. он ходил летними
ночами по городу и нюхал воздух, вылавливая тех, кто пытался тайком
истопить баню или испечь хлеб.114 Делать это разрешалась только по
воскресеньям и четвергам, если, конечно, не было ветра и жары. С 1719 г.

111 РГИА. Ф. 470. Оп. 76. Д. 295. Л. 247.
11 ПСЗ. Т. 6. № 3 5 3 5 ; КопаневА. И. Неизвестный чертеж Городского острова пет­
ровского времени / / ПКНО: Ежегодник. 1978. Л., 1979. С. 500—503.
113 Богданов И. А. Три века петербургской бани. СПб., 2000. С. 3 4 — 3 5 .
114 Подробнее см.: Агеева О. Г. «Величайший и славнейший...». С. 137—138.

343

полицейские даже стали опечатывать печи в домах горожан — Струков и
его «нюхательная» команда не справлялись с ночными нарушителями
указов.115

С 1710 г. в Петербурге начали организовывать противопожарную служ­
бу, назначив в каждой части ответственных за это дело людей. Все рабо­
тоспособные горожане были расписаны по пожарным командам, имели
дома инструмент и приспособления для тушения огня. Как только разда­
вался пожарный сигнал, они должны были, бросив все дела, мчаться на
пожар. Как уже сказано, первым на «насосе медном с вертлюгами желез­
ными» прибывал сам царь — большой знаток пожарного дела. Среди
штатных пожарных «снастей» упоминаются: «крюки пожарные боль­
шие», «вилы малые», багры, топоры, лестницы, ведра, щиты, лопаты,
«кошели с веревками», а также «парусы» — по-видимому, куски паруси­
ны, которыми накрывали локальные очаги возгорания.116

Отступление

Голубая мечта брандмейстера

Пожарные «заливателъные машины», которые появились в Петербур­
ге, по тем временам были еще необыкновенной новинкой. Дело в том, что
в 1699 г. Ян ван Хейден совершил переворот в пожарном деле — он изоб­
рел пожарную машину с насосами и брандспойтом. Как часто бывает, если
разложить созданное Яном и его братом Николасом на составные части,
то от изобретения вроде бы ничего не останется. В самом деле, насосы
всегда были в ходу у жителей низкой, подтопляемой водой Голландии, а
также у моряков, а гибкие кожаные шланги являлись непременным атри­
бутом работы виноделов во многих странах. Да и пожарный насос к
этому времени уже существовал, но братья ван Хайден непрерывно совер­
шенствовали свое детище и в 1699 г. запатентовали изобретение, значе­
ние которого можно сравнить с изобретением пенициллина — столько
человеческих жизней оно спасло!

Как тушили огонь раньше, всем известно: заливали водой, которую
подавали ведрами люди, встававшие цепочкой от водоема до места пожа­
ра. Потом был придуман упомянутый выше насос, в который лили воду
теми же ведрами, а насос выбрасывал водяную струю в огонь. В 1671 г.
братья усовершенствовали устройство, через которое выбрасывалась из
насоса вода: создали специальный металлический мундштук. Затем этот
мундштук они посадили на длинный кожаный шланг, который позволял
подавать воду уже на значительном расстоянии от насоса. Это был пер-

115 ПСЗ. Т. 5. №3395. Подробнее см.: АгееваО. Г. «Величайший и славнейший...».
С.138.

116 ДПС. Т. 2. Кн. 1. С. 311; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 52. Л. 16 об.

344

вый шаг. Не менее важным оказалось изобретение Яном ван Хейденом
устройства, сочетавшего в пожарной машине всасывающий (из водоема
или емкости) насос с уже изобретенным ранее передающим или выбрасы­
вающим воду насосом. Это резко изменило всю тактику и стратегию
пожаротушения, действие машины стало значительно более эффектив­
ным: ее подгоняли к месту пожара, одни шланги тянули к воде, другие —
к огню, и нужно было только сильнее качать ручки насоса. Это был гигант­
ский шаг в деле пожаротушения. Но и это не все! Ян ван Хейден был не
только изобретателем усовершенствованной пожарной машины, но и со­
здателем противопожарной службы. У него был организаторский талант,
который он еще ранее проявил при создании в Амстердаме системы пер­
вого в Европе уличного освещения. Хейден добился, чтобы Амстердам был
разбит на 60 районов и в каждом учреждены районные службы пожаро­
тушения с командами из числа горожан и приписанными к ним пожарны­
ми машинами. Брандмейстеры со специальными, видными издали жезла­
ми и их ассистенты умело организовывали борьбу с огнем, а также с
обычными для таких событий паникой и бестолковостью. Тогда же ста­
ли впервые держать зевак на безопасном расстоянии и при необходимости
привлекать самых сильных из этой толпы к делу. Если человек отказы­
вался помогать пожарным, его штрафовали. Да и за самими пожарными
был установлен эффективный контроль: перед тем как идти на пожар,
они сдавали брандмейстеру личный жетон.117 После было видно, все ли
вернулись из огня. Пострадавший при тушении пожарный лечился за счет
города. Словом, Ян ван Хейден был большим умницей, и Петр, будучи в
Голландии, несомненно, познакомился с ним и его изобретениями. Эти
изобретения, как и всю организацию пожарной службы (включая посто­
янное дежурство у «пожарных заливательных труб», раздачу населению
пожарных принадлежностей, расписание обязанностей каждого домовла­
дельца) царь внедрил в своем Петербурге.

Полиция — душа гражданства

Регламентация вида и типа домов, застройки улиц, частей города была
элементом тотального полицейского контроля над жизнью петербуржцев,
который установился при Петре — истовом проповеднике концепций
«регулярного государства», стороннике популярных в то время идей на­
сильственного перевоспитания подданных на началах разума, рациональ­
ности, законопослушания и дисциплины. Петербург стал настоящим по­
лигоном для осуществления этих идей. Здесь, на берегах Невы, создавался
не просто город для жизни людей, а город-образец, и жители его, по
мысли Петра, должны были стать тоже образцовыми для всей страны.
Важно иметь в виду, что Петербург был основан единым волевым реше-

117 Vries de, L. Jan van Heyden. Amsterdam, 1984. P. 74—83.

345

нием верховной власти. Он не имел типичного для средневековых городов
самоуправления. Поэтому роль чиновника, особенно — полицейского, была
здесь поистине огромна. В мае 1718 г. именно в Петербурге была впервые
образована Главная Полицмейстерская канцелярия во главе с генерал-
полицмейстером графом А. М. Девьером. В 1725 г. в канцелярии числи­
лось 76 служащих.118 До этого функции полиции во многом лежали на
гарнизоне.119 Полномочия нового учреждения были весьма обширны. Ин­
струкция, данная царем Девьеру, предписывала полиции наблюдать не
только за строительством и архитектурой, но и заботиться о чистоте,
пожарной безопасности, паспортном режиме, торговле, бороться с пре­
ступностью, печься о нравственности горожан, следить за их поведением,
словом, «раждать добрые порядки», а «непотребное житье отгонять».120

Поэтому неудивительно то огромное количество указов, которые непре­
рывным потоком обрушивались на головы жителей города. «Под жесто­
ким штрафом» их предупреждали о необходимости не только строить свои
дома «по архитектуре и в один горизонт», но и предписывали, где копать
пруды и канавы, как возводить и чем красить заборы, сараи, конюшни,
какие делать балясины на крыльце. В 1722 г., после очередного навод­
нения, было предписано всем жителям поднять уровень полов с прежних
9 футов 7 дюймов до 12 футов 7 дюймов, чтобы напором наступающей
воды все полы не поднимало.121 Жители были обязаны мостить и посы­
пать песком улицу перед своим домом, копать и поддерживать в рабочем
состоянии водоотводные канавы, укреплять откосы каналов, делать набе­
режные и причалы, сажать деревья, убирать мусор и т. д., и т. п.122

В Петербурге, по примеру европейских городов, было налажено уличное
освещение. В 1720 г. английский мастер И. Петлинг представил Петру
«абрис фонарю» и потом был «сделан один такой образцовой фонарь», с
литыми, полированными стеклами. Его поставили у Зимнего дома царя.
Петр одобрил сооружение и приказал изготовить 595 подобных фонарей.123
Это были масляные фонари, спаянные из «двойного белого железа»,124
они стояли на Петербургской стороне возле государственных учрежде­
ний,125 а также на Адмиралтейском и Васильевском островах. Содержали
их за счет жителей. Для этого в 1723 г. Петр распорядился положить

11й РГАДА. Ф. 248. Оп. 31. Д. 1937. Л. 111.
119 Агеева О. Г. «Величайший и славнейший...». С. 136—137.
120 ПСЗ. Т. 6. № 3708. С. 297.
121 Там ж е . Т. 6. № 3 8 5 3 ; Луппов С. П. История строительства Санкт-Петербурга...
С. 53; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 527. Л. 24 об. (М. Земцов писал, что такое ж е произо­
шло в 1729 г. в Конюшенном дворе).
122 Петров П. Н. История Санкт-Петербурга. С. 156—157 и др.
123 Письма и выписки... Стб. 1 2 5 1 . См.: Семенович Г. Л. Уличное освещение города
С.-Петербурга: Очерк развития освещения столицы с ее основания по 1914 г. Пг., 1914.
С. 5—6.
124 РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 356. Л. 95.
125 Там же. Д. 37а. Л. 358.

346

особый налог «на содержание в Санкт-Петербурге... фонарей и в улицах
чистоты». Тогда же зона освещения и порядка была расширена: «И за
Мьею речкой на строение и содержание фонарей, и в них огня с их при­
надлежности, и для содержания чистоты в улицах фурманов (т. е. повозок
для вывоза мусора.— Е.А.), и протчаго, положить збор з жителей».126
Как это бывало и с другими начинаниями Петра, за которые жители
должны были расплачиваться своими деньгами, «фонарное дело» двига­
лось медленно, и в 1723 г. столицу освещал всего 141 фонарь.127

Чистота и караулы — залог здоровья и тишины

Как известно, Петру принадлежит знаменитая фраза: «Париж воняет!»
Его «Парадиз» вонять не имел права. Регулярность строительства позво­
ляла более последовательно, чем в других городах, провести в жизнь
правила гигиены. Полиция следила за чистотой улиц, порядком на рын­
ках, опрятностью торговых мест и даже требовала, чтобы продавцы съест­
ного надевали специальные фартуки. Наблюдение за другими правилами
торговли тоже входило в обязанности полиции — меры и весы должны
быть «заорлеными, прямыми (т. е. с клеймом, точными. — Е.А.)», а цены
невысокими, неуказная торговля пресекалась, в праздник в лавках сидеть
было запрещено. Крыши на палатках и шалашах надлежало делать из
холстины, а не из рогож, запрещалось также продавать «нездорового

Караул у заставы при Аничковом мосте

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 52. Л. 9.
Агеева О. Г. «Величайший и славнейший...». С. 146—147.

347

какого съестного харчу и мертвечины». Полицейские работали и «дегус­
таторами»: проверяли, нет ли в вине примесей воды или кваса.128 Рублем
и плетью они выбивали из петербургских жителей скверную привычку
выливать помои, сваливать «скаредный помет и мертвечину», строитель­
ный мусор перед домами, в реки или каналы. Дело это было для полиции
непростое, хлопотное. Как известно, в регламенте Адмиралтейств-колле­
гий самой короткой, но, наверное, самой трудноисполнимой должностной
инструкцией был регламент профоса, которому предписывалось смотреть,
«чтобы не испражнялись мимо отхожих мест», ловить таких любителей
вольного воздуха, заставлять чистить место преступления и пороть их
морскими кошками — многохвостной плеткой. Добиться чистоты было
трудно. Петровские указы с грустью и меланхолией констатировали как
непреложный факт: «Многое скаредство и мертвечина валяется по ули­
цам».129

Как только раздавался «тревожный бой» барабана, горожанам следо­
вало быть возле дома и ждать распоряжения начальства.130 Дело в том,
что с 1719 г. городские власти активно реализовывали царский указ,
чтобы «для лутчаго прекращения воров и протчих непотребных людей
зделат шлахболы (шлагбаумы. — Е.А.) и при них быть от всех дворов
ночному караулу». В своем указе 1719г. об этом нововведении Девьер
успокаивал жителей, волновавшихся, как бы их не переквалифицирова­
ли в будочников: «Иному достанетца такой караул в месяц одна ночь».131
Из горожан, организованных в десятки, полусотни и сотни, были созданы
ночные дозоры, которые следили, чтобы «в ночи, в неуказные часы никто
не ходили, кроме знатных персон, и огни в домах тушили, и никакого
питья и товаров не продавали». Всего еженощно караулить ночную тиши­
ну должны были 1200 сторожей. Если же исходить из того, что в городе
было 40 000 жителей, то на каждого выпадало одно дежурство в месяц.
Но реально в начале 1720-х гг. жители охранное дело саботировали и
выставляли 171 караул в ночь — всего 342 человека, остальные караулы
восполнялись военными.132

В го|юде-4>актически действовал, по современному говоря, постоянный
комендантский час, обусловленный законами военного времени. Согласно
регламенту Адмиралтейства, «ходить по улицам после десяти часов в
летнее время, а в зимнее после осми часов... запрещено».133 Этот регла­
мент распространялся не только на военных, но и на всех горожан, и
строго соблюдался. В 1720 г. полиции и стражникам предписывалось «в
неуказные часы никого без фонарей не пропускать, кроме знатных персон
и при них служителей, також бабок повивальных, но и у тех бы были

Там же. С. 141.
ПСЗ. Т. 5. № 3 2 1 0 , 3212.
Агеева О. Г. «Величайший и славнейший...». С. 139.
РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Л. 1 об.
Агеева О. Г. «Величайший и славнейший...». С. 147.

348

фонари, которых пропускать без задержания, но и междо теми присмат­
ривать же, не будет ли кто другие под тем видом приходить, паче же ис
подлых». Из «подлых» — простолюдинов — разрешалось с фонарем про­
пускать «за крайней нуждой» только по одному человеку, при этом
«осматривать, кто что понесет явно или тайно под полою и свидетель­
ствовать, чьи то подлинно, и не имеетса у них какова к воровству оружия,
и к зажиганию серы, пороху или иного тому подобного». Солдатам и
матросам полагалось иметь при себе особые «билеты» от своих команди­
ров — тогдашняя разновидность увольнительной. Естественно, наведение
ночного порядка и тишины не обходилось без шума, драк и скандалов.
В феврале 1720 г. пороли кошками шпажного мастера Василия Зернова,
который был взят «у рогаток в неурочные часы бес фонаря и с карауль­
щиком дрался и брать себя под караул не давался».134 Точно так же
поступали с теми, кто пытался выйти из города без «пропускного пись­
ма». Таких, как школьник Василий Рокотов, шедший без пропуска, «на
заставе на Красном Кабачке», «брали под караул».135 В целом порядок в
Петербурге, по-видимому, был. Как говорил в 1731 г. академик Бильфин-
гер, «я в течение 5-ти с половиной лет ни разу не слыхал, чтобы кого-
нибудь ночью на улицах ограбили. И это я считаю за верх искусства
русской полиции... Если кто-нибудь на улице или в доме вздумает на меня
напасть, то я кричу "Караул!", ближний сторож, услышав мой крик,
ударяет в трещотку, которая у него в руке, и приближается к месту
шума. То же делают все соседственные сторожа, которые, услыша тре­
щотки, производят тот же звук и отправляются в направлении сигнала.
Так смысл доходит в одно мгновение, подобно беглому огню до ближай­
шей казармы или гауптвахты, во второе мгновение все выходы улиц за­
перты, в третье мгновение виновник шума сидит на гауптвахте и ожидает
наступления дня с твердой уверенностью в справедливом награждении.
Теперь вы верите, что город безопасен!»136

И все же лучше было не быть таким оптимистом, как академик Биль-
фингер, который жил во Францужеской слободе, и ночью не выходить из
дома. Зимой одинокого ночного путника поджидали не столько убийцы и
грабители, с которыми полиция боролась, сколько волки, целыми стая­
ми — в 30—40 особей — вторгавшиеся в город и дерзко нападавшие на
людей и скотину прямо на улицах и набережных. Как пишет иностран­
ный путешественник, зимой голод толкает хищников на дерзкие нападе­
ния в черте города. Собаки — первые, кто подвергается нападению вол­
ков, их «уволакивают от дверей домов и со дворов. В 1714 г. в городе

133 РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Л. 13 об. —14.
134 Там же. Д. 53. Л. 52.
135 Письма и выписки... Стб. 1236.
136 Бильфингер Г. Б. Извлечение из речи, произнесенной в 1731 году о петербург­
ских достопримечательностях / / Ученые записки императорской Академии наук по
Первому и Третьему отделениям. СПб., 1855. Т. 3. С. 711 — 712.

349