Блюм А.В. За кулисами Министерства правды Тайная история советской цензуры 1917 1929. Спб., Академический проект. 1994.

А. В. Блюм ЗА КУЛИСАМИ МИНИСТЕРСТВА ПРАВДЫ“ ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ СОВЕТСКОЙ ЦЕНЗУРЫ 1917— 1929 Санкт-Петербург Гуманитарное агентство «Академический проект» 1994

ББК Ч 610.3-7 ISBN 5-7331-0027-3 © А. В. Блюм, 1994

СОДЕРЖАНИЕ Введение: «Министерство правды» охраняет свои т а й н ы .......................................................................... ЧАСТЬ I. ОТ НЕОЛИТА ДО ГЛАВЛИТА . П р о л о г ............................................ Гибель свободной прессы Политотдел Госиздата РСФСР . ЧАСТЬ II. «МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ» ВСТУ ПАЕТ В БОЙ . . . Как был создан Главлит .... Органы Главлита и коммунистическая пар т и я ................................................................... Предварительный контроль .... Карательная цензура. Главлит и ГПУ . «Министерство правды» защищает себя Нарком просвещения и главный цензор страны ........................................................... О чем нельзя писать: цензурные циркуляры Главлит и частные издательства . Главлит и журналистика .... Главрепертком ............................................. ЧАСТЬ III. ОТРЕЧЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА Русская классика ..................................... Литература и печать Русского Зарубежья Советская литература .............................. Детская литература ..................................... ПРОТЕСТЫ ПИСАТЕЛЕЙ И УЧЕНЫХ ПРОТИВ ЦЕНЗУРНОГО ПРОИЗВОЛА . Вместо эпилога . ПРИМЕЧАНИЯ . 5 19 20 32 49 81 82 94 98 105 113 117 123 134 151 161 177 179 192 223 224 262 303 310

ВВЕДЕНИЕ. «МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ» ОХРАНЯЕТ СВОИ ТАЙНЫ... «За кулисами «Министерства правды» — названа эта книга. Наш «самый лучший» и «самый проницательный» читатель в мире догадался уже, конечно, что навеяно название романом Джорджа Оруэлла «1984». Главный герой этой гениальной антиутопии служил, как мы знаем, в «Министерстве правды». Занималось это замечательное, в своем роде учреждение переписыванием и переделкой всех письменных и печатных документов в соответствии с последними указаниями Старшего Брата, ибо, как гласили партийные лозунги, «Правд а — это ложь», «Незнание — Сила» и «кто управляет прошлым, тот управляет будущим, кто управляет настоящим, тот управляет прошлым». Благодаря такой постоянной информационной селекции и насаждаемого «новояза» создается практически неограниченная возможность властвования над сознанием людей и их поступками. «Мыслепреступление» в тоталитарном обществе должно стать, таким образом, «попросту невозможным— для него не останется слов». Конечно, это должно произойти не сразу, в будущем, но ведь к идеалу нужно стремиться... Поражают совпадения в самом механизме действий оруэлловского министерства и реальной практике нашей отечественной цензуры, особенно, как может убедиться читатель, в советское время. Не менее поразительны и символичны провиденья других крупнейших писателей-антиутопистов. В романе Евг. Замятина «Мы» «древние книги» гибнут и никем не читаются; в романе Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» такие книги за­

перты в сейфе Главноуправляющего — прообразе столь знакомого нам «спецхрана»: в «Приглашении на казнь» Вл. Набокова все они сосредоточены в тюремной библиотеке и классифицированы таким образом, чтобы нужные ни в коем случае нельзя было бы отыскать; у Рея Бредбери в «451° по Фаренгейту» уже решительно все книги объявлены вне закона и подлежат немедленному сожжению. Перефразируя знаменитый зачин «Анны Карениной», можно было бы сказать, что все тоталитарные режимы, как вымышленные, так и реальные, «похожи друг на друга». Механизм грубого и циничного подавления мысли, запечатленной в слове, уныло однообразен, если не считать малозначащих деталей. Министр «рекламы и пропаганды» Йозеф Геббельс записал в своем дневнике: «Фюрер прославляет преимущества нашего режима по сравнению с либеральным. Мы воспитываем народ в духе единого мировоззрения. Этому служат кино, радио и пресса, которые фюрер называет важными средствами руководства народом. Отказаться от них государство не может никогда» i. Такой подход к средствам массового воздействия на «ум и сердце» подданных был, как мы знаем, сформулирован задолго до «фюрера», в частности, в еще предреволюционных работах В. И. Ленина и его соратников. В дальнейшем он нашел законченное воплощение в практике. Сродство двух режимов очень точно и выразительно отмечено в стихотворении одного из лучших поэтов-сатириков Русского Зарубежья Дона-Аминадо (псевдоним Аминада Петровича Шполянского (1888—1957)): В смысле дали мировой Власть идей непобедима: — От Дахау до Нарыма Пересадки никакой. Слово, особенно слово свободное и независимое, издревле вызывало к себе ненависть властей предержащих. Известный историк, философ и психолог Борис Поршнев высказал однажды предположение, что язык возник в первобытном обществе в качестве важнейшего средства противодействия, противостояния вожаку, как средство своего рода «оппозиции». На какой-то неизведанной глубинной первооснове языку присуще сопротивление диктату, насилию. Как бы ни относиться к

этому парадоксу, совершенно ясно, что все репрессивные цензурные институты возникли в ответ на изначально присущее слову чувство свободы и независимости. Один из крупнейших писателей и публицистов русской эмиграции Роман Гуль в статье «Писатель и цензура в СССР», опубликованной впервые еще в 1938 г., высказал очень точное суждение: «Немыслимо перечислить всех писателей, уничтоженных диктатурой. Об этом надо написать книгу, но только тогда, когда вскроются все архивы КГБ, Отдела Пропаганды, Главлита. И это будет одна из самых страшных книг» Р. И в этом нет преувеличения: убиение мысли не менее страшно, чем убиение человека. Это было известно древним мудрецам. Один из великих англичан XVII века, поэт и ученый Джон Мильтон так писал в речи о свободе книгопечатания «Арсопагитика» (1644): «...Убить хорошую книгу едва ли не то же, что убить человека; убивающий человека губит разумное создание, образ Божий; но тот, кто уничтожает хорошую книгу, губит самый разум, гасит светоч Божественного образа ... мы должны быть весьма осмотрительны, определяя наказание для одушевленного труда деятелей общества, чтобы не расплескать настоенную человеческую жизнь, которая содержится и сохраняется в книгах; ибо в этом мы усматриваем род человекоубийства, а то и мученичества, а если речь идет о преследовании печати вробще — поголовного избиения...» з. Прав Роман Гуль и в другом: такая «страшная» книга — мартиролог замученных книг и их авторов — может быть написана только при условии доступа историков к архивным документам, хранившимся за семью печатями. Но есть ли возможность проникнуть «за кулисы «Министерства правды»? Не говоря уже о десятилетиях откровенного террора и ползучей тихой реакции, получивших соответственно стыдливые и очень неточные названия, как эпох культа личности и застоя, даже в последние годы, несмотря на «разгул демократии и гласности», «Министерство правды» по-прежнему тщательно оберегает свои тайны. История политической цензуры в бывшем уже СССР все так же остается одной из самых табуированных тем. В этом смысле даже такие одиозные структуры, как окончательно скомпрометировавшие себя органы политической тайной полиции, охотнее стали предоставлять свои архивы в распо­

ряжение исследователей-историков. Видимо, механизм убиения мысли представляет еще большую государственную тайну, чем физическое истребление людей. Подлинные документы советской цензуры стали появляться буквально лишь в последние год-два, да и то в крайне редких случаях. Можно сказать, что главная проблема нашей работы— это проблема источника, вернее — проблема доступа к нему. То, что в нормальном демократическом обществе представляет для историка чисто техническую задачу, хотя, разумеется, и требует от него профессиональных знаний и умения ориентироваться в архивах, в наших условиях вырастает в гигантскую, труднопреодолимую проблему. Наследники бывшего, казалось бы, уже ликвидированного и расформированного Главлита даже в последние годы пытаются убелить историков, что документы советской цензуры не сохранились, уничтожены, уже давно утеряны. В течение многих лет автор этих строк и его коллеги получали ответы именно в таком духе. Сейчас бывшие начальники цензурных ведомств охотно дают интервью, в которых все так же, как и прежде, пытаются убедить историков и общественность в том, что цензурные ведомства действовали «строго в рамках закона», сами документы не сохранились или, во всяком случае, не представляют особого интереса. Один из высокопоставленных чиновников, отвечая на вопрос пытливого журналиста, поинтересовавшегося судьбой архивных материалов, явно слукавил; «Их может и не быть. Мы сами не можем найти, кем было дано то или иное распоряжение, и когда, и какое...». Член коллегии Главлита В. А. Солодин — на вопрос: «Не предполагает ли Главлит сделать достоянием свою историю?» — ответил еще интересней: «Такое намерение у нас в принципе есть. Я думаю, что это будет большим ударом для историков, которые говорят об «ужасной» деятельности Главлита... Цензура не загубила ни одного по-настоящему талантливого произведения» (подчеркнуто нами.—^А. Б.)^. Такое вот благостное, либеральное, чуть ли не меценатское учреждение... Он же пытается убедить читателей в том, что никогда не существовало перечня запретных тем в печати, что цензоры были «натасканы на ежедневные изменения политической конъюнктуры... грубо говоря, в советское время цензура руководствовалась передовой «Прав­

ды»^. Отчасти это так: как и оруэлловское «Министерство правды», цензура руководствовалась последними идеологическими веяниями и указаниями, но, как сможет убедиться читатель, существовала и специально разработанная программа цензурных действий, и особые «перечни тем, не подлежащих оглашению», многочисленные циркуляры, действовавшие в течение достаточно продолжительного срока. Лукавит Солодин, утверждая следующее: «Подчинены мы были только ЦК. Оттуда и получали указания», пытаясь откреститься от обвинений в сотрудничестве с тайной полицией. «КГБ и Главлит, — утверждает он, — две параллельные, конечно, неравнозначные по масштабам, но независимые друг от друга службы». Вот это уже явная неправда: как свидетельствуют обнаруженные в архивах документы, две эти структуры были столь тесно и нерасторжимо связаны между собой, что провести меж ними грань порою представляется невозможным. Иное дело, что обе они подчинялись в области контроля за мыслью, печатью и литературой идеологическим отделам ЦК. Все же, несмотря на чинимые преграды и заслоны, даже в годы «застоя» (а именно тогда я начал собирать материалы для этой книги, не надеясь, конечно, что она когда-нибудь появится в свет) мне удавалось проникнуть в «тайное тайных». Каким же именно образом? Во-первых, благодаря счастливой, почти мистической особенности архивного документа — способности «откладываться», как говорят архивисты, в самых различных, порою неожиданных и, казалось бы, не имеющих к цензурному ведомству непосредственного отношения документальных архивных массивах. Все тайное, как известно, рано или поздно становится явным. Приведу лишь некоторые примеры. Начальником Главлита в течение первого десятилетия его существования (1922— 1932) был П. И. Лебедев-Полянский (1881 — 1948), старый заслуженный революционер, член РС ДРП (б) с 1902 г., критик и публицист. Задавив литературу и приведя ее после «года великого перелома» к единому знаменателю (во всяком случае, он всеми силами не за страх, а за совесть пытался это делать), он удалился на спокойную «академическую» работу, возглавлял институт русской литературы, писал ортодоксальные статьи и исследования по истории русской революцион9

но-демократической и марксистской критики. За два года до смерти — очевидно, по «совокупности заслуг» перед отечественной словесностью, он был удостоен звания полного академика. Все его бумаги после смерти поступили в Архив Академии наук, и это позволило предположить, что, возможно, учитывая некоторую патриархальность нравов 20-х годов, среди них могут оказаться документы, связанные с его ревностным служением в Главлите. И это предположение полностью подтвердилось: среди пятисот примерно дел, хранящихся в его личном фонде, полтора десятка имеют заголовок: «Дела по Главлиту», содержащих порою до 200—250 листов. Здесь были найдены отчеты по цензурным ведомствам, тексты его докладов на совещаниях работников Главлита, докладные записки, письма писателей и ученых, протестовавших против жестокого самоуправства цензуры и т. д. Внимательно мною были изучены фонды тех учреждений, которые имели то или иное касательство к цензуре. В частности, множество документов было обнаружено в архивных фондах Наркомпроса, которому в 20-е годы подчинялся Главлит, Петросовета, редакций журналов, издательств и т. д. Удалось найти и архивные документы непосредственно цензурного ведомства благодаря тому, что был получен, хотя и с трудом, и не полностью, доступ к архиву Ленгублита за 20-е годы. Ценность его не только в том, что в нем содержится большой массив документов, связанных с преследованием петроградской, а затем ленинградской печати и литературы, но и циркулярные и иные предписания, спущенные сверху по инстанции из самого Главлита. В совокупности своей эти документы позволяют сейчас восстановить более или менее полную картину тотального насилия над печатным словом в те годы. По причинам вполне понятным эти документы ни разу не проникали на страницы печати. Более того, д а ­ же самое слово «цензура» с течением времени стало постепенно запрещенным применительно к советскому времени: о ней можно было говорить, подразумевая дореволюционную эпоху или современное «капиталистическое окрулсение». Это, в частности, нашло отражение в советских энциклопедических изданиях. Последняя по времени статья о советской цензуре в изданиях та ­ кого рода появилась как раз накануне «великого пере10

лома», во 2-м томе «Литературной энциклопедии» (1929), да и то запрятанной под словом «Главлит». В ней даже указан был процент запрещенных рукописей, говорилось о количестве задержанных на границе иностранных книг, журналов и газет. Вообще, следует заметить, в 20-е годы, осознавая, видимо, свою «историческую правоту» и право на контроль, власти не стеснялись публиковать — правда, только в официальных журналах (Наркомпроса, например)— некоторые распоряжения по цензуре, инструкции, положения и тому подобный материал. В последнем же издании БСЭ статья «Цензура» говорит лишь об ужасах царской и капиталистической, ограничиваясь лишь несколькими строками о том, что «Конституция СССР в соответствии с интересами народа и в целях укрепления и развития социалистического строя гарантирует гражданину свободу печати», ограничивая лишь публикацию в открытой печати тех сведений, «которые могут нанести ущерб интересам трудящихся». С начала 30-х годов слово цензура стала заменяться эвфемизмами типа «горлит», «обллит», появился даже глагол «литовать», а сами чиновники стали называться уже не цензорами, а уполномоченными или инспекторами Горлита. Сакрализация слова, столь характерная для российской традиции, достигла здесь своего совершенства. В стране воцаряется не столько даже «идеократия» — власть идей, сколько «логократия» —• власть слов: насильственно внедряется оруэлловский «новояз». Впрочем, это не было изобретением нового режима: еще при Павле I, в 1797 г., вышло Высочайшее повеление, предписывавшее писать и печатать вместо слова «граждане» — «обыватели», вместо «отечество» — «государство», а слово «республика» — вообще запрещено было употреблять. Любопытно, что новояз проник даже в такие формализованные словесные структуры, как в лексику предметных указателей к текстам произведений. Так, например, в постоянно переиздающемся сборнике Политиздата «В. И. Ленин о печати» можно обнаружить такую закономерность: если в издании 1959 г. еще можно найти слово «цензура» в предметном указателе, правда не на самое это слово, а в сочетании «царская цензура», то, начиная с 1974 г., оно вообще отсутствует, хотя тексты остались прежними. В хрестоматии «К. Маркс и Ф. Энгельс о печати. 1839— 1895» 11

(М., 1972), в которую вошли яростные статьи молодого Маркса о зверствах прусской цензуры, составители все же постеснялись вообще исключить такую рубрику из предметного указателя, но придали ей крайне любопытную, «классово» окрашенную формулировку: «Цензура реакционная» (а что, бывает и прогрессивная?). Не менее показательно отношение и к самому термину «цензура», и к самой историко-цензурной тематике со стороны Главлита 70—80-х годов. Не только запрещалось писать что-либо о цензуре применительно к советскому времени (об этом вообще не могло быть речи!), но предписывалось свести до минимума ^—^желательно вообще не упоминать — это криминальное слово в историко-книговедческих исследованиях, посвященных даже дореволюционной эпохе. Если в 60-е годы статьи и публикации по истории царской цензуры появлялись в печати довольно часто (в том числе и автора этих строк), то в 70-х — первой половине 80-х годов в исключительно редких случаях: по моим подсчетам,' число таких публикаций уменьшилось не менее, чем в десять раз. Историки долго не могли понять истинную причину такой идиосинкразии к слову, пока не выяснилось: она — в боязни охранительного аппарата, что оно неизбежно вызовет нежелательные аллюзии и параллели у советского читателя. Это, впрочем, имело под собой некоторые основания: российский читатель всегда был приучен читать между строк и вычитывать из исторических исследований, относящихся, казалось бы, к давно ушедшему времени, все то, что звучало на редкость современно и актуально. Этому, конечно, немало способствовала дурная бесконечность нашей истории и ее фатальная (увы!) повторяемость. Выяснилась еще одна любопытная деталь: оказывается, непосредственной причиной, вызвавшей столь негативное отношение власти к историко-цензурной тематике, была, как ни странным это может показаться на первый взгляд,... «пражская весна» 1968 г. Своя логика, впрочем, здесь была: началась она именно с отмены цензуры и все дальнейшее, с точки зрения партийных идеологов, было лишь следствием этого акта (колоссальный исторический сдвиг, произошедший в нашей стране за последние 2—3 года, также во многом вызван объявлением гласности в начале перестройки). Вот таЖой дурной пример и не должен стать заразительным, 12

лучше вообще не провоцировать советского читателя публикациями, вызывающими «вредные» аналогии. Так, например, в 1969 г. мною была написана для «Трудов» института, в котором я работаю, плановая статья «Запрещенные библиографические журналы конца X IX —■ начала XX в.», но в последний момент она была выброшена. В соответствующих инстанциях редактору этого тома посоветовали «посмотреть на эту статью сквозь призму чешских событий». Редакторы систематически вычеркивали из статей слово «цензура», рекомендуя авторам заменить его каким-либо другим термином. Вместо него в печати стали появляться эвфемизмы типа «регламентация чтения», «контроль за печатным словом» и т. д.; каждый исхитрялся, как только мог. Доходило буквально до курьезов, которыми так богата история российской цензуры. Вот характерный пример: из книги моего учителя Б. В. Банка «Изучение читателей в России (XIX век)» (М., 1969) слово «цензура» вообще было удалено. В одном случае, казалось бы, без него обойтись уже никак было нельзя, поскольку необходимо было сослаться на статью В. В. Стасова «Цензура в царствование императора Николая I»: автор процитировал один из его указов, касающихся «издания и распространения в простом народе книг, направляемых к утверждению наших простолюдинов в добрых нравах и любви к православию, государю и порядку». Но нет, редакция и здесь нашла выход из положения: в примечаниях мы не найдем ни имени автора, ни названия его статьи, а лишь .ссылку на источник ее публикации—^«Рус. старина, 1903 авг., с. 423». Как рассказывал мне сам автор книги, произошло это помимо его воли и без его разрешения. Из приватных бесед со знакомыми редакторами выяснилось, что издательства получили негласное указание вычеркивать слово «цензура» и как можно меньше печатать работ по этой тематике. Мои друзья и коллеги, занимавшиеся ею, приводили в разговорах со мною немало примеров и курьезов, подобных указанному выше. Впадали и в другую крайность: редакции так называемых «почвеннических», «патриотических» журналов и альманахов постоянно отказывали авторам в публикации статей и документов по истории царской цензуры под тем предлогом, что они могут бросить тень на дореволюционную историю России, которая представ13

лялась (и представляется) им безоблачной и благостной. К 100-летию А. А. Блока (1980 г.) автор этих строк подготовил для одного такого издания статью «Цензура о раннем Блоке», но она была отклонена под весьма примечательным предлогом®. Редактор-составитель блоковского сборника ответил мне в том духе, что, мол, все это крайне интересно, но представляет собой детские игры в сравнении с тем цензурным террором, который воцарился в России после октября 1917 года. Этот миф, имеющий и сейчас хождение в некоторых кругах интеллигенции, впавшей в романтический монархизм, опровергается многими тысячами документов из архива дореволюционной цензуры, письмами и статьями классиков русской литературы. Не всегда, конечно, — были периоды «оттепели» и цензурных послаблений, — но в дореволюционной эпохе (скажем, царствование Николая I, 80-е годы XIX в. и т. д.) были периоды, когда цензура приобретала необычайно жесткий характер. Конечно, это не означало, что в 1970 — первой половине 80-х гг. вообще не выходили работы по истории дореволюционной цензуры. Князь П. А. Вяземский писал в свое время, что в России есть единственное средство против дурных законов—^ дурное их исполнение. Кое-что появлялось в академических журналах, вышла даже одна книга, затрагивающая историю цензуры в пушкинскую эпоху (М. И. Гиллельсон и В. Э. Вацуро. Сквозь умственные плотины. М., 1978). Видимо, специального главлитовского циркуляра на сей счет не существовало, а было наше знаменитое анонимное «есть мнение». Многое зависело от самих редакторов и издателей, которые, говоря словами Бориса Пастернака, не все торопились «погибнуть от всеобщей готовности». Но даже в разгар перестройки и гласности, в 1988 г., органы Главлита не разрешили поместить слово «цензура» в сугубо специальном издании, вышедшем тиражом всего в 900 экземпляров, в «Методических рекомендациях историкам советской книги «История книги в СССР. Двадцатые годы». По словам редактора этой книги, В. И. Харламова, с большим трудом удалось уломать эти инстанции, чтобы они разрешили, хотя бы в предельно кратком виде, сформулировать соответствующий параграф; «Правовое регулирование печати. Создание Главлита. Резюме» (и все— другие параграфы занимают порой до целой страницы). 14

Наши очерки, за малым исключением, написаны на основе большого массива архивных документов Главлита и других надзирающих за словом инстанций. Печатных публикаций, посвященных интересующему нас периоду (1917— 1929), очень немного". Помимо указанной выше статьи Романа Гуля, стоит упомянуть статью Д. Лутохина «Советская цензура (по личным воспоминаниям)», вошедшую в XII том «Архива русской революции», издаваемого И. В. Гессеном (Берлин, 1923, €. 157— 166), ряд небольших заметок в эмигрантских русских газетах. Частично затрагивается этот вопрос в известной книге Глеба Струве «Русская литература в изгнании» (Париж, 1984, 2-е изд.), в мемуарах русских писателей-эмигрантов, выехавших из России или высланных насильственно из нее в 20-е годы. Сами советские цензоры мемуаров не пишут — в отличие от своих дореволюционных собратьев или современных «расстриг» из КГБ, а они были бы крайне интересны. Единственное исключение — книга Леопольда Авзегера «Черный кабинет» (Тель-Авив, изд-во Хокен, без года), но это воспоминания цензора, занимавшегося не контролем за печатью, а перлюстрацией, почтовой корреспонденции. Значительный интерес в последнее время проявляют к этой теме зарубежные, преимущественно американские историки-слависты®, но, естественно, они базируются не на подлинных главлитовских документах (даже отечественным историкам пробиваться к ним приходится с огромнейшими затруднениями), а на опубликованных литературных источниках; мемуарах писателей, на собственном горестном опыте испытавших тяжелую «отеческую руку» Главлита, материалах периодики и т. д. Наиболее часто затрагивается в них история так называемой «библиотечной цензуры» 20-х годов, ибо тогда сведения о ней систематически и открыто печатались в журналах, особенно в «Красном библиотекаре»; вполне доступны перечни изъятых из библиотек книг, составлявшихся Главполитпросветом под руководством Н. К- Крупской. Три волны «очистки» библиотек от идеологически чуждой и «вредной» литературы в 20-е годы (1923, 1926 и 1929 гг.) зафиксированы в печатных источниках довольно полно. В наших очерках мы почти не касаемся этой проблемы; она заслуживает специального рассмотрения. 15

Один из крупнейших философов и публицистов Русского Зарубежья Георгий Федотов в статье «Трагедия интеллигенции» тонко отметил такую особенность: «История русской интеллигенции есть весьма драматическая история и, как истинная драма, развивается в пяти действиях»'’. По аналогии можно сказать, что и история советской цензуры следует канону классической трагедии. В ней мы тоже можем обнаружить пять актов или действий трагедии; I. Октябрь 1917 — июнь 1922 гг. — когда, в «доглавлитовский период», власть употребляла исключительно жесткие меры для подавления «буржуазной», «кадетской», «эсеровской» и прочей враждебной печати, меры преимущественно карательного характера. И. 1922— 1929 — от создания Главлита до года «великого перелома», период Нэпа, когда щел.поиск оптимального механизма подавления печати с помощью превентивной цензуры. III. 1930— 1953 — годы тотального цензурного террора, полного торжества «утопии у влаоти». IV. 1954— 1964 — десятилетие первой хрущевской «оттепели». V. 1965— 1985 — годы так называемого «застоя». Но живая история не укладывается, конечно, в эту классическую форму: с 1985 г. начался и продолжается шестой акт драмы, свидетелями и участниками которой мы являемся. В августе 1990 г. был принят, после бесконечных дебатов, «Закон о печати», отменивший предварительную цензуру. Но. как мы все помним, в драматические дни августа 1991 г. ГКЧП одним из первых же указов ввел жесточайшую превентивную цензуру, запретив все газеты и другие органы массовой информации, кроме откровенных рептильных официозов — для собственного, так сказать, «употребления». Многие западные корреспонденты были поражены тогда тем, что в такой огромнейшей стране, буквально на всем ее пространстве, новоявленные спасители отечества заткнули в течение двух-трех часов рот «независимым» органам печати. Ничего странного в этом, впрочем, и не было: в нашей стране властвовала не подлинная свобода печати, а милостиво разрешенная, дарованная сверху «гласность». Новые диктаторы шли по накатанной дорожке, творчески используя опыт другого, удавшегося тогда, переворота — октябрьского, который такж е начался с удушения свободной прессы. Несомненно, научный и читательский интерес к ис16

тории цензуры в коммунистическую эпоху будет расти и развиваться далее — по мере рассекречивания и открытия архивов. Она всегда вызывала острый интерес на Западе: в Лондоне выходил специальный журнал «Индекс цензуры», там же в 1969 г. зарубежные слависты и русские эмигранты организовали и провели научную конференцию на эту тему. Тронулся лед и в нашей стране. В сентябое 1991 г. Библиотека Академии наук СССР, Ленинградский отдел Института истории естествознания и техники и другие организации провели первую конференцию по проблеме «Свобода научной информации и охрана государственной тайны», выпустив тезисы докладов (Л., 1991; автор этих строк выступил на ней с докладом «Литература Русского Зарубежья под судом Главлита»), стали появляться отдельные заметки, а также воспоминания советских писателей, повествующих о своем опыте «общения» с цензурными инстанциями Наша книга — первая в серии книг о советской цензуре, которая, следует надеяться, появится в свое время. Посвящена она первым двум «актам» драматической истории беспощадного подавления мысли и печатного слова. Время действия первого — октябрь 1917-^ июнь 1922; второго — июнь 1922— 1929 гг. Соответственно им посвящены первая и вторая части книги. Учитывая особенно настороженное и подозрительное отношение Главлита и других надзирающих инстанций к художественной литературе, автор счел нужным выделить историю преследования ее в эти годы в отдельную, третью, часть. В ней читатель найдет сведения о запрещенных или подвергшихся иным репрессиям рукописях и опубликованных книгах писателей, как русских, так и зарубежных. Особое внимание здесь уделено цензурной политике в отношении писателей-«попутчиков» и эмигрантов. Читатель, видимо, обратит внимание на то, что в книге в основном использованы документы из Центрального государственного архива литературы и искусства в С.-Петербурге, но произошло это вовсе не потому, что автор живет в этом городе. Им обследованы многие архивы Москвы, что дало в ряде случаев положительные результаты. Но непосредственно архивный фонд Главлита с 1922 по 1937 гг., по уверениям архивистов и даже согласно официальной справке бывшего Главлита, 17

утерян. Автор и его коллеги пытались выяснить обстоятельства этой загадочной утраты, поскольку в нее трудно поверить, в бывшем КГБ СССР, но безрезультатно: ответ тот же — документы утеряны. В целях удобства пользования книгой и сокращения ее объема, ссылки на документы из наиболее полно обследованных автором архивов помещены непосредственно в тексте, сразу же после их цитирования. Наиболее полно обследован первый из указанных далее архивов, фонд Гублита которого хранит главлитовские циркуляры, предписания, инструкции, отчеты и т. п., что позволяет на материале Петрограда — Ленинграда 20-х годов реконструировать механизм и средства цензурного контроля, общие для всей страны. Далее приводятся условные номера архивов: I — Центральный государственный архив литературы и искусства в С.-Петербурге. I I —^Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ — бывший Центральный государственный архив Октябрьской революции и соцстроительства). III — Центральный государственный архив в С.-Петербурге. IV —'Центральный государственный архив РСФСР (Москва). V — Архив Академии наук (Москва). VI — Центральный государственный архив литературы и искусства (Москва). VII — Центральный государственный архив историко-политических документов в С.-Петербурге (бывший Ленинградский партархив). Например: I —^ф. 31, оп. 2, д. 14, л. 8 — что означает: Центральный гос. архив литературы и искусства в С.-Петербурге, фонд 31, опись 2, дело 14, лист дела 8. Ссылки на документы из иных архивов и опубликованные источники приводятся в примечаниях к разделам и главам в конце книги.

ЧАСТЬ I от НЕОЛИТА ДО ГЛАВЛИТА

ПРОЛОГ Читая курс истории рукописной и печатной книги «будущим библиотекарям и библиографам, я, как и каж дый, впрочем, преподаватель, сразу же старался внушить студентам почтение к изучаемому предмету, граничащее с чувством почти мистического ужаса перед его необъятным временным охватом. Уже на первой лекции, представляя первый, уак.называемый «досоветский» перЙод в истории ййигН, я говорил ’примерно в таком духе: если считать первыми дошедшими до нас книгами иероглифические папирусные свитки Древнего Египта и глиняные клинописные таблички Ассиро— Вавилонии, относящиеся к периоду позднего неолита, то эта эпоха охватывает по крайней мере 6 тысячелетий. Иногда я добавляю: «Если можно так сказать — от позднего неолита до раннего Главлита». Но, если строго говорить, я все-таки не совсем был точен, поскольку Главлит (Главное управление по делам литературы и издательств) был создан не сразу же после октябрьского переворота, а спустя пять лет — 6 июня 1922 г. С каким же результатом подошла отечественная печ ать— с точки зрения ее цензурно-правового положен и я— к октябрю 1917 г.? В самом кратком и обобщенном виде мы и ответим на этот вопрос в «Прологе», для «экспозиции действия»: это позволит лучше понять, что сближало советскую цензуру с дореволюционной. Литература по истории так называемой «царской» цензуры огромна 1. Показательно, что сам монархический режим в определенные периоды дозволял писать о ней (в отличие от нашего, запрещавшего, как мы выяснили, время от времени писать работы по истории цензуры даже свергнутого режима). Уже в 1892 г. вышел капитальный труд А. М. Скабичевского «Очерки истории 20

русской цензуры» (1700— 1863), изданный Ф. Ф. Павленковым. В дальнейшем интервал между выхоЯо'м труда и освещаемым периодом в истории цензуры все более и более сокращается, пока, начиная с 1905 г., дозволено писать уже о современном положении цензуры и такие работы выходят, в сущности, синхронно с описываемыми в них событиями, например, работа В. Рбзенбёрга и В. Якушкина «Русская печать и цензура в прошлом и настоящем» (М., 1905). Контроль за мыслями человека насчитывает столько же тысячелетий, сколько существует письменная, а затем печатная литература. Жалобы на стеснения мысли восходят к глубочайшей древности. Еще Тацит говорил: «Они хотели бы лишить нас способности мысЛить, как лишили средств говорить, если бы можно было за ­ ставить человека не думать, как можно заставить молчать». В VII в. была сожжена арабами знаменйтая Александрийская библиотека. Согласно легенде, такое первое в истории массовое уничтожение книг совершено было под таким универсальным предлогом: «Если в этих книгах говорится то же, что и в Коране, — они бесполезны. Если иное — они вредны». Рукописные книги с трудом все же поддавались жесткому централизованному контролю, иное дело — книги печатные (в-Европе с XV в.). Известно, что уже в этот, «инкунабульный» период книгопечатания создается официальная церковная цензура, в следующем веке Начинает выходить папский «Индекс запрещенных книг», прекращенный только в XX в. Известна в дальнейшем яростная борьба великих французских просветителей XVIII в. с цензурой. События конца этого века (Великая французская революция, появление Конституции США и т. д!) привели к либерализации и резкому ослаблению цензурного гнета. Конституция США вообще провозгласила полную свободу слова и печати; в других европейских странах, хотя и не всех равномерно и последовательно, постепенно шло освобождение печати и главное — освобождение ее от самого страшного бича: цензуры предварительной, заменяемой, по мере развития демократии, цензурой судебной или карательной. Несмотря на устрашающее звучание этого слова, она была, разумеется, предпочтительней цензуры, осуществляющейся в превентивном порядке государственными чиновниками. 21

Карл Маркс в молодости саркастически обличал институт предварительной цензуры: «Деморализующим образом действует одна только подцензурная печать. Величайший порок — лицемерие — от нее неотделим; из этого ее коренного порока проистекают и остальные ее недостатки...» 2. Интересно, изменил бы он свое отношение, придя к власти: ведь В. И. Ленин также гневно обличал цензуру до революции, называя ее не иначе, как «крепостной» и «азиатской»? Дореволюционная Россия проделала примерно такой же путь, с опозданием, правда, на одно-два столетия. В допетровский период русской истории, когда, несмотря на появление печатных книг с середины XVI в., распространялась преимущественно рукописная книга, институт цензуры практически не существовал. Особой потребности в ней и не было, если учесть, что типографии находились исключительно в руках государства и церкви. Отдельные эпизоды, впрочем, зафиксированы в литературе, например, попытка введения превентивной цензуры в середине XVII в., в эпоху борьбы официальной церкви с расколом. При Петре I, в пору необычайного оживления светского книгопечатания, также заботились только об «истинности» богословских сочинений. В «Духовном регламенте» предписывалось: «Аще кто о чем богословское письмо сочинит, и тое б не печатать, но первее презентовать в коллегиум, а коллегиум рассмотреть должен, нет ли какового противного в письме оном погрешения, учению православному противного»®. Академические издания, начавшие выходить с 1728 г., подвергались предварительной цензуре в самой Академии наук, но исследователями зафиксировано, тем не менее, немало случаев вмешательства духовной цензуры в лице Синода. Потребность в более или менее систематическом и регулярном наблюдении за печатью возникла, начиная с 1783 г., когда, по повелению Екатерины II, был принят «Указ о вольных типографиях» и началось оживление книгоиздательской и журналистской деятельности. Одновременно с разрешением «... каждому по своей собственной воле заводить оныя типографии, не требуя ни от кого дозволения...», указ этот впервые законодательно вводил обязательную предварительную цензуру для решительно всех изданий. Предписывалось «отдаваемые в печать книги свидетельствовать» в управах благочиния (попросту— в полицей22

ских участках), «чтобы в книгах ничего противного законам Божиим и Гражданским или же к явным соблазнам клонящегося издаваемо не было» Такое дополнение к указу вызвало крайне гневные и иронические, первые в русской литературе, инвективы против цензуры со стороны писателей. В главе «Торжок» книги А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» отмечено, что «запрещение в мыслях утщетит благое намерение вольности книгопечатания... Сия цензура есть лишняя. Один несмысленный урядник благочиния может величайший в просвещении сделать вред и на многие лета остановку в шествии разума: запретит полезное изобретение, новую мысль и всех лишит великого. Цензура сделана нянькою рассудка, остроумия, воображения, всего великого и изящного. Но где есть няньки, то следует, что есть ребята, ходят на помочах, от чего нередко бывают кривые ноги... Недоросль всегда будет Митрофанушкой...» Но любопытно, что сама книга Радищева, подвергшаяся сразу же сожжению в 1790 г., вышла, тем не менее, с разрешения властей, но петербургский обер-полицмейстер Н. И. Рылеев, поставивший свою подпись на рукописи, явно ее не читал. «За его крайней глупостью», дело против него лично не возбуждалось; сама же многострадальная книга Радищева была сожжена, причем большую часть тиража сжег сам автор. Как известно, Екатерина приговорила писателя к смертной казни, «милостиво» замененной сибирской ссылкой. Через два года (1792) был заключен в Шлиссельбургскую крепость великий издатель-просветитель Н. И. Новиков якобы за издание «противуправительственных» масонских сочинений. Эти первые жестокие репрессии против писателя и издателя в России были вызваны событиями Великой французской революции, опасениями, что «революционная зараза» проникнет в Россию. Вообще, заметим, и в дальнейшем революционные волны в Западной Европе крайне неблагоприятно отражались, прежде всего, на судьбе русских книг и их авторов. Незадолго до смерти, в 1796 г., Екатерина отменила свой «Указ о вольных типографиях», которые были з а ­ печатаны и не работали до 1801 г., до воцарсршя Александра I. «Дней Александровых прекрасное начало» ознаменовано некоторой либерализацией цензурного законодательства, вызвало ободрение литераторов, ко23

торые в пятилетие павловского царствования старались «существовать неприметным образом», как выразился в своих мемуарах Федор Вигель. В 1804 г. появился первый цензурный устав. Цензура была передана университетам, а цель ее была определена так: «...доставить обществу книги и сочинения, способствующие к истинному просвещению ума и образованию нравов, и удалить сочинения, противные сему намерению» (§ 2). Предварительная цензура, тем не менее, была сохранена, хотя, по крайней мере, в уставе, задачи ее были, сформулированы в смягченном, относительно либеральном ;духе. Но, как и всегда, гораздо большую роль играли не пункты и параграфы устава, а «виды и намерения правительства». Последние же, в силу крайней переменчивости Александра I и его политики, менялись постоянно, а в последнее пятилетие его царствования приобрели угрожающие для литературы, науки и вообще для культуры формы. Всевластие Аракчеева, разгром университетов, осуществленный Рутгичем и Магницким, все это крайне неблагоприятно отразилось на книгопечатании, литература преимущественно сделалась, рукописной. А. С. Пушкин, на себе испытавший тяжелую руку цензуры, написал в 1822 и 1824 гг. два «Послания к цензору», но увидели они свет только посмертно, в 1856 г., да и то с пропусками. В первом из них он_ так обращается к цензору: ...А ты, глупец и трус! что делаешь ты с нами? Где должно умствовать, ты хлопаешь глазами, Не понимая нас, мараешь и дерешь; Ты черным белое по прихоти зовешь... Скажи, не стыдно ли, что на святой Руси, Благодаря тебя, не видим книг доселе?... Но еще более усилился цензурный гнет после восстания декабристов, с восшествием на престол Николая I. В 1826 г. выходит переработанный министром народного просвещения А. С. Шишковым новый устав цензуры, который современники тотчас же назвали «чугунным». Он был настолько жесток, что даже Николай I не решился полностью ввести его и, к счастью, он просуществовал недолго. Через два года вышел новый устав, несколько смягченный в сравнении с «чугунным», но тоже достаточно суровый. Предварительная цензура: 24

была изъята из ведения университетов, созданы были особые цензурные комитеты в главных городах империи. Наблюдало за их деятельностью всесильное III отделение во главе с Бенкендорфом. Для этого времени характерна множественность цензур; каждое ведомство, каждый департамент, вплоть до какого-нибудь Главного управления императорского коннозаводства, претендовало на предварительный просмотр рукописей, относящихся «до их ведения». Враждебно относился Николай I к журналистике: каждое повое периодическое издание могло появиться в свет только с личного его соизволения. На ходатайствах журналистов и издателей, решавшихся начать выпуск журнала или газеты, накладывались, как правило, «Высочайшие» резолюции типа «Глупых журналов и без того много» и т. п. Были закрыты такие журналы, как «Европеец», «Московский телеграф», «Телескоп» и другие! Последний — за публикацию зпаменйтого «Философического письма» П. Я. Чаадаева: сам автор, как известно, был объявлен «официальным сумасшедшим». Не менее известна и хорошо изучена цензурная судьба произведений А. С. Пушкина: многие из них, в том числе и такое знаменитое как «Медный всадник», не смогли увидеть света при жизни автора. В 40-е годы мы наблюдаем некоторый откат в цензурных строгостях, что, в частности, объясняет деятельность В. Г, Белинского в «Отечественных записках». Но с 1848 г. — опять-таки под влиянием революцио11Пых событий, прокатившихся по Западной Европе, — начинается самый, пожалуй, мрачный этап в истории русской дореволюционной цензуры. Она показалась правительству слишком уж снисходительной, а печать — чересчур вольной. Поэтому 2 апреля 1848 г. был учрежден тайный сверхцензурный комитет, который должен был наблюдать уже за деятельностью самих цензоров. Таким образом была учреждена двойная цензура — предварительная и карательная, но не по суду, а по усмотрению тайной полиции. Даже официальный историк николаевского царствования Н. К, Шильдер отметил в своем труде, что «Комитет 2-го апреля 1848 г.» (как мы видим, он настолько был тайным, что не имел даже собственного наименования и назывался или по дате своего учреждения или «бутурлинским» — по фамилии его председателя, графа Бутурлина) «...привлекал, с ут25

верждения и именем государя, к ответственности как цензоров, так и авторов за все, что признавал предосудительным или противным видам правительства. Спрашивается: каким образом могла существовать при таких условиях какая бы то ни было печать?»®. Эта эпоха (1848— 1855) получила имя «мрачного семилетия» или «эпохи цензурного террора». Но и все николаевское тридцатилетие Л. И. Гер/юн, эмигрировавший в 1848 г. и основавший позднее «Вольную русскую типографию в Лондоне», вполне заслуженно назвал «моровой полосой» в истории России, а саму цензуру — «черным медведем», стоявшим на пути русской литературы. Цензурные строгости, а точнее — зверства пришлись не по нраву даже консерваторам-охранителям. Друг и соратник Фаддея Булгарина по «Северной пчеле», Николай Греч находил, что «...запрещенный плод вкуснее и приманчивее», и очень своеобразно доказывал необходимость смягчения цензуры: «Некоторая свобода тиснения бывает очень полезна правительству, показывая ему, кта его враги и друзья. Таким образом гнусные «Отечественные записки», до 1848 г., могли служить лучшим телеграфом к обнаружению, что за люди Белинский, Д остоевский, Герцен (Искандер), Долгорукий и т. п.»®. Эпоха реформ 60-х годов началась с очередной либерализации цензурного надзора, которая проявилась сразу же после смерти Николая I, еще во второй половине 50-х. В печати замелькало новое слово «гласность», как и в начале нашей «перестройки». «В ряду подлежащих переоценке и перестройке (это слово уже тогда появилось.— А. Б.) учреждений едва ли не впереди многих .других, если не всех, стояла, конечно, цензура»,— отмечал известный историк М. К. Лемке в 1904 г . В течение почти десятилетия (1856— 1865) различные, специально созданные для этой цели, комитеты и комиссии, представляли на «благоусмотрение» государя различные проекты нового цензурного законодательства*. Но и в это десятилетие узда, наброшенная на печать, была значительно ослаблена: дозволено было обсуждать в ней политические вопросы, особенно связанные с предстоящей и свершившейся затем крестьянской реформой. Стало просыпаться общественное мнение, появились журналы, которые позднее стали называться «революционно-демократическими» («Современник», «Русское слово», «Отечественные записки» и другие). 26

Камнем преткновения при обсуждении нового цензурного устава был, конечно, самый кардинальный вопрос: оставлять ли предварительную цензуру или заменить ее судебной, карательной? Наконец, 6 апреля 1865 г. новый цензурный устав был утвержден на заседании Государственного совета. Он был двойствен и непоследователен, как и другие законы этого времени. С одной стороны, предварительная цензура была отменена, но с весьма существенной оговоркой — только для книг, превышающих объем 20 печатных листов (иностранных) и 10 — для отечественных. Была введена, как горько шутили современники, «рублевая цензура»: книги для «простого народа» по-прежнему находились под дамокловым мечом превентивности. Но и книги большого объема, уже после отпечатания всего тиража, должны были получить от цензуры «разрешительный билет» на выход из типографий. В том случае, если в них выискивался криминал, цензура должна была возбудить дело против нее в судебных инстанциях. Такие книги могли быть преданы уничтожению только после решения суда, и это был несомненный шаг вперед. Либеральный состав присяжных заседателей порою оправдывал книги и их издателей. Сведения о литературных процессах, нередко — полные стенографические отчеты «из зала суда» — проникали в массовую прессу, будоражили общественное мнение. После ряда оправдательных приговоров власти сочли «за благо» изъять такого рода дела из ведения судебных палат и передать их на рассмотрение особого «Комитета 4-х министров» (1872 г.). Само цензурное ведомство было передано из министерства народного просвещения в подчинение министерства внутренних дел. Все решало именно оно, ибо, как отмечалось позднее в одном из официальных документов, «не имея в среде своей специалистов, которые могли бы определить с полной точностью научное значение известной книги. Комитет, из опасения создать нежелательную рекламу сочинению, предположенное задержание коего станет, конечно, общеизвестно, обыкновенно утверждал ходатайство по сему предмету министра внутренних дел»®. Количество запрещенных книг с этого года резко увеличивается. Одной из первых жертв стала вновь одна из самых многострадальных русских книг — «Путешествие...» А. Н. Радищева, и это уже после отмены крепостного права, против ко27

торого он так резко выступил в свое время. Крайне показательно, что одной из главных причин запрещения и уничтожения книги, изданной П. А. Ефремовым в 1872 г., была критика им жестокостей цензуры: «Автор,— говорилось в постановлении, — в ожесточенных выходках против цензурных учреждений старается заподозрить законодатель}гую власть в эгоистических видах самосохранения»^®. Читатель заметит, что и советская цензура крайне щепетильно относилась к самой малейшей критике в свой адрес в 20-е годы. Столь же противоречиво было цензурное положение периодической печати. Хотя так называемые «толстые» литературные журналы и были освобождены от предварительной цензуры, для них было введено, тем не менее, казуистическое «правило трех предостережений». Если в течение года журнал получал их, он закрывался навсегда. Так погибли, в частности, журналы «Современник» Н. А. Некрасова и А. А. Панаева, «Отечественные записки» М. Е. Салтыкова-Щедрина. Великий сатирик писал в «Сатирах в прозе»: «Гласность в настоящее время составляет ту милую болячку сердца, о которой все говорят дрожащим от радостного’ волнения голосом, но вместе с тем заметно перекосивши рыло в сторону». Конечно: цензурных мерзостей в это время было предостаточно. Сохранившиеся архивы Главного управления по делам печати (ЦГИА) красноречиво свидетельствуют о сотнях запрещенных и уничтоженных книг, журнальных и газетных статей. Либерально настроенная интеллигенция постоянно жалуется на цензурные строгости, говорит о необходимости «увенчания здания» реформ 60-х годов, в том числе и правовой в отношении печатного слова. Однако оно находилось в несравненно лучшем положении, чем прежде. Были тогда и свои «приливы и отливы», как, например, ужесточение действий цензуры в «эпоху безвременья» 80-х годов... Но все же радикалы и либералы могли с помощью печати создавать и влиять на то, что ранее отсутствовало в России, — общественное мнение. Да и сам М. Е. Салтыков-Щедрин, несмотря на постоянные придирки и стеснения, мог публиковать свои произведения и вести резко оппозиционный свой журнал. Слова, приведенные выше, все-таки увидели свет при его жизни. Бурные события 1905 г. повлекли за собой и резкое 28

изменение правового положения печатного слова. По октябрьскому манифесту была объявлена свобода слова и печати, в 1906 г. появились «Временные правила о печати», отменившие, наконец, предварительную цензуру для всех видов изданий, независимо от их объема и назначения. Новые правила были приближены к европейским. Книги и другие издания могли быть теперь подвергнуты запрещению и конфискации исключительно в судебном порядке. Все политические партии, включая и РС Д РП (б), воспользовались новым законом для массового издания агитационных брошюр, журна-, лов и газет. Свобода печати была завоевана в результате мощных революционных событий 1905 г. Это вынуждены были признать и сами большевики. В. И. Л енин писал позднее; «...Была завоевана свобода печати.. Цензура была просто устранена. Никакой издатель не осмеливался представлять властям обязательный экземпляр, а власти не осмеливались принимать против этого какие-либо меры. Впервые в русской истории свободно появились в Петербурге и других городах революционные газеты. В одном Петербурге выходило три ежедневных социал-демократических газеты с тиражом от 50 до 100 тысяч экземпляров...»*’. После 1905 г., в течение «позорного», как он называл эту эпоху, «десятилетия», смог, во многом благода-. ря отмене превентивной цензуры, состояться «серебряный век» русской культуры. Не все, конечно, было тогда безоблачно и гладко в сфере печатного слова. Время от времени происходило некоторое ужесточение цензурных порядков: на газеты накладывались разорительные штрафы, некоторые из них закрывались, было конфисковано свыше тысячи книг, в основном политических брошюр, призывавших к насильственному свержению существующего строя. Но происходило последнее большей частью с запозданием, когда основная часть тиража уже успела распространиться. Как свидетельствуют архивные документы, примерно в половине случаев суд присяжных отвергал претензии цензуры и оправдывал книгу и ее издателя. С 1912 г. стала выходить большевистская «Правда», и хотя она несколько раз закрывалась, тотчас же появлялась под другим названием, причем даже в годы Первой мировой войны. В эти же годы была введена предварительная военная цензура. Применялась она, хотя и крайне непо29

следовательно, и после февральской революции 1917 г. В остальном же период между Февралем и Октябрем можно считать самым свободным и благоприятным для печати за всю историю России, как до, так и послеоктябрьской. 27 апреля 1917 г. Временным правительством был принят новый закон о печати, составленный в духе самых либеральных западноевропейских, подписанный первым его председателем кн. Львовым. В нем провозглашалось, в частности: «Печать и торговля произведениями печати свободны. Применение к ним административных взысканий не д о п у с к а е т с я » известно, этим законом воспользовались даже самые крайне радикальные партии, в том числе и большевистская, уж е открыто призывавшая к насильственному свержению законного правительства. Уже в апреле 1917 г. в России выходило 15 газет этой ориентации, к осени их количество возросло до 80. Хотя после неудавшегося путча в Петрограде 3 июля 1917 г. некоторые из них, “В том числе и «Правда», были закрыты, многие все же продолжали выходить в свет. Острый бумажный и полиграфический кризис вызвал ожесточенную борьбу за доступ к материальным ресурсам печатного дела. В. И. Ленин уже тогда сформулировал тезис, легший в основу политики большевиков, когда они пришли к власти: -«Государственная власть, в виде Советов, берет все типографии и всю бумагу и распределяет ее справедливо: на первом месте—^государство, в интересах большинства народа, большинства бедных, особенно большинства крестьян, которых веками мучили, забивали и отупляли помещики и капиталисты... Вот такое распределение бумаги и типографий было бы справедливо и, при власти в руках Советов, осуществимо без всякого труда»*®. Еще в сентябре он предлагал убеждать рабочих и солдат в том, что необходимо закрыть все «буржуазные» издания и предать их суду. Он же предлагал и меры насильственного захвата типографий, что частично было осуществлено в Петрограде*^. Таков краткий, в силу необходимости, обзор положения печатного дела в дореволюционной России с точки зрения цензурно-правового законодательства. С таким результатом подошло оно к октябрю 1917 г. В истории цензуры было много драматических страниц, немало трагических эпизодов; забывать об этом не стоит, как не стоит и романтизировать ушедшую эпоху. Но 30

все же мы заметим в российской истории известную закономерность; хотя и очень медленно, неуверенно, крайне противоречиво и непоследовательно, в истории цензуры мы замечаем, что шел процесс ее либерализации, процесс постепенного сужения круга произведений печати, отданных во власть предварительной цензуры. Россия шла по пути цивилизации, особенно в начале XX в., и один из признаков этого — замена превентивной цензуры судебной или карательной. В эпоху Временного правительства и она была отменена; в силу царившего тогда двоевластия, печать практически была бесконтрольной. Этой ситуацией воспользовались большевики, развернувшие на ее страницах самую оголтелую и разнузданную пропаганду, обращенную преимущественно к охлосу, ставшему питательной средой и основной силой свершившегося в октябре переворота.

ГИБЕЛЬ СВОБОДНОЙ ПРЕССЫ После узурпации власти в октябре 1917 г. началось систематическое и последовательное удушение свободной прессы, был объявлен и затем о-существлен на деле небывалый, не сдерживаемый какими-либо законами или нравственными нормами террор против нее. Характерной чертой первого периода (1917— 1919 гг.) было все же то, что, захватив власть, большевики-ленинцы не рискнули сразу же восстановить предварительную цензуру, вернув в этом смысле страну во времена Николая I. И не потому, что они чего-нибудь или кого-нибудь «стеснялись»: после насильственного переворота, разгона законного Учредительного собрания, бессудных расстрелов, бесчеловечной системы заложничества, организации в 1918 г. концлагерей (они тогда так и назывались), стесняться, кажется, уже было нечего. И не потому, что до прихода к власти они резко осуждали сам институт цензуры, а сам В. И. Ленин называл ее «крепостной», «азиатской», призывал сбросить «намордник цензуры», постоянно возмуш,ался тем, что русское общество позволяет «полицейскому правительству держать в рабстве всю печать», призывал рабочих больше «проявлять свою революционную активность по поводу безобразий цензуры»! и т. д. Борьба за свободу и независимость печати прокламировалась во всех партийных документах, резолюциях съездов и конференций. Программа РС Д РП (б), принятая на II съезде в 1903 г., обещала всем «неограниченную свободу слова и печати» в случае «победы пролетариата». Но, как хорошо известно, общедемократические лозунги мастерски использовались большевиками-ленинцами до и для захвата власти: в дальнейшем они были отменены как противоречащие «интересам трудящихся». В принципе, ,32

логика вооруженного переворота не противоречила бы немедленному и повсеместному введению тотальной предварительной цензуры. Однако что-то все же смущало первое большевистское правительство. Что же именно? Во-первых, введение ее все же входило бы в слишком резкие противоречия с прежними лозунгами. З а ­ став действительно свободную печать, новым властям пришлось до поры до времени терпеть «социалистическую» прессу, газеты меньшевиков и, особенно, эсеров, без которых октябрьский путч, видимо, закончился бы провалом. Напомним читателю, что первое советское правительство было коалиционным, велась подготовка к выборам в Учредительное собрание. Поэтому до 6 июля 1918 г., до «левоэсеровского заговора», газеты этих партий выходили практически беспрепятственно. Во-вторых, крайне желательно было бы найти соответствующее идеологическое обоснование в трудах основоположников марксизма. Партийные публицисты пытались найти хоть что-нибудь подходящее для этой цели, но ничего не нашли, кроме утверждений Маркса в его ранних работах, что «законы против свободы печати, карающие не за действия, а за образ мыслей, являются террористическими законами, они есть не что иное, как позитивные санкции беззакония», что «цензура так же, как и рабство, никогда не может стать за ­ конной, даже если бы она тысячу раз облекалась в форму закона», что «такой закон выступает как привилегия правительства, противопоставляющего себя народу, ибо истинные законы те, которые выражают не частные интересы одной партии против другой, а всеобщие интересы». Более того, он находил «радикальным излечением цензуры» — «полное ее уничтожение, ибо негодным является само это учреждение, а ведь учреждения более могущественны, чем люди»®. На этом, как говорится, далеко не уедешь... Это с горестной наивностью констатировал позже, в 1922 г., видный работник издательского дела и ж урналист М. И. Щелкунов в статье «Законодательство о печати за пять лет»: «Старые, привычные понятия о «революционной свободе слова» были сильны и мешали видеть надвигающуюся опасность. Отсутствовали и юридические нормы карательного характера, и твердые принципиальные указания, если не считать читаемой между строк «Коммунистического манифеста» необхо2 -2 7 3 33

димости изъять прессу из рук врагов пролетариата»^. Вычитать из классиков марксизма можно было что угодно; трудно сказать, что имел в виду автор, возможн о— главный постулат марксизма: «Коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности». М. И. Щелкунов тут же пытается дать хоть какое-то обоснование карательной политике в отношении независимой прессы (в дальнейшем это уже не нуждалось в объяснениях): «Вероятно,— пишет он, — напте подрастающее поколение, для которого произведения печати имеют наибольшее значение, в свое время честно оценит положительные стороны (!) ограничения печати в Советской России. Оно скажет: «При борьбе за диктатуру пролетариата... наше Советское правительство, борясь с печатной агитацией против трудящихся, дало нам теперь возможность пользоваться всеми благами истинно свободной страны». Что ж, читатель сам может судить о том, насколько точно сбылось это пророчество. Помимо указанных выше причин, была еще одна» пожалуй, самая существенная: особой необходимости в предварительной цензуре не было в силу полной национализации и реквизиции типографий в годы военного коммунизма, установления жесточайшего контроля за бумажными ресурсами. Книжная производительность была снижена в 3—4 раза по сравнению с 1913 г., а в самом книжном репертуаре доминирующее место занимали брошюры агитационно-пропагандистского толка. Вот почему в первые годы цензура носила исключительно репрессивный, карательный характер в отношении уже вышедших изданий. Основной удар обрушился в конце 1917 — начале 1918 гг. на «буржуазные», «кадетские» органы печати Ч 1. ДЕКРЕТ О ПЕЧАТИ Это был первый закон новой власти, который пытался дать хоть какое-то юридическое и теоретическое обоснование начавшимся репрессиям против печатного слова. Еще накануне переворота, в октябре 1917 г., был совершен ряд разбойничьих налетов на редакции газет и типографии. По приказу Военно-революционного комитета Петрограда была разгромлена, в частности, и захвачена типография «Русской воли». Джон Рид в известной своей книге «Десять дней, которые потрясли 34

мнр», пишет, что еще «вечером (24 октября) отряды красногвардейцев стали занимать типографии буржуазных газет и печатать сотни тысяч экземпляров «Рабочего пути», «Солдата» и различных прокламаций...». Оп же, на второй день переворота, радостно писал: «Все буржуазные газеты были сброшены с печатных машин». Крайне примечательно, что «Декрет о печати» рассматривался в качестве одного из самых важнейших: он был лоинят на третий день и подписан «Председателем Совнаркома Владимиром Ульяновым (Лениным)». Вот лишь некоторые фрагменты его: «В тяжкий и решительный час переворота и дней, непосредственно за ним следующих. Временный Революционный Комитет вынужден был предпринять ряд мер против контрреволюционной печати разных оттенков. Немедленно со всех сторон поднялись крики о том, что новая, социалистическая власть нарушила, таким образом, основной принцип своей программы, посягнув на свободу печати. Всякий знает, что буржуазная пресса есть одно из могущественнейших оружий буржуазии... оно не менее опасно в такие минуты, чем бомбы и пулеметы... Как только новый порядок упрочится, всякие административные воздействия на печать будут прекращены: для нее будет установлена полная свобода в пределах ответственности перед судом, согласно широкому и прогрессивному в этом отношении законодательству...» Далее декрет определяет причины, по которым могут быть закрыты навсегда органы печати, в частности: «призыв к открытому сопротивлению и неповиновению Рабочему и Крестьянскому правительству», сообщение «сеющих смуту клеветнических» слухов и т. д.®. В заключении снова подчеркивается «временный характер» этих мер, которые будут «отменены особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни». На первых порах власти все-таки всячески подчеркивали «вынужденный», «временный» характер этих мер. Успокаивая делегацию профсоюза печатников, Я. М. Свердлов тогда же утверждал: «Когда период восстания окончится, революционный строй укрепится, вопрос будет стоять в другой плоскости»®. Но уже спустя десять дней после восстания, выступая на заседании ВЦИК, перед, так сказать, «своими», Ленин прямо и открыто заявил: «Мы и раньше заявляли, что закроем 2* 35

буржуазные газеты, если возьмем власть в руки. Терпеть существование этих газет — значит перестать быть социалистом. Тот, кто говорит: «откройте буржуазные газеты», не понимает, что мы полным ходом идем к социализму» \ Появление декрета о печати произвело удручающее впечатление во всех слоях общества, в том числе и демократических. Особенно — приведенное выше выступление Ленина, проникшее все-таки в печать. В. Г. Короленко в потрясающем душу «Дневнике», который он вел в Полтаве в 1917— 1921 гг., записал 13 ноября 1917 г.: «Трагедия России идет своей дорогой. Ленин и Троцкий идут к насаждению социалистического строя посредством штыков и революционных чиновников. Л енин прямо заявил — мы обещали, что в случае победы закроем буржуазные газеты, и мы это исполнили». Пи=- сатель отмечает: «В Полтаве продолжается гнусность... Других газет нет, кроме большевистских...»® С протестами против удушения печати выступили тогда многие другие русские писатели, в том числе и А. М. Горький в известном цикле «Несвоевременных мыслей» в газете «Новая жизнь». Появляются однодневные «газеты-протесты». Положение печати, «когда у горла каждого редактора, почти каждую ночь, реальная винтовка», как писала Зинаида Гиппиус в одной из таких газет 26 ноября 1917 г.®, становилось ужасающим. Один из крупнейших русских философов Лев Шестов в статье «Большевизм как он есть» даст позднее точную формулировку возникшей ситуации в печатном слове: «Большевики, воспитавшиеся на крепостническом царском режиме, говорили о свободе только до тех пор, пока власть была в руках их противников. Когда же власть перешла в их руки, они без малейшей внутренней борьбы отказались от всяких свобод и даже развязно объявили самую идею свободы буржуазным предрассудком, драгоценной для старой, «развращенной Европы...» Большинство «буржуазных» органов печати было закрыто в течение последних дней октября — ноября 1917 г., в общей сложности — около 60. 2. РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТРИБУНАЛ ПЕЧАТИ Учреждение с таким запугивающим названием создано было 18 декабря 1917 г. постановлением Народно36

го комиссариата юстиции. Один из пунктов этого постановления, согласно которому привлечение самих произведений печати к суду Революционного трибунала не исключало «общеуголовной ответственности виновных лиц», вызвало протест левых э с е р о в 24 января 1918г. в связи с этим состоялось заседание Совнаркома под председательством В. И. Ленина. На нем было выработано «разъяснение», своего рода «уступка» эсерам, но прочитаем это «разъяснение» внимательно: «Революционный трибунал печати карает лишь органы печати и не назначает прямых наказаний на лица, но этим отнюдь не отрицаются права комиссии по борьбе с контрреволюцией и других органов власти подвергать аресту лиц, выступления которых в печати свидетельствуют о наличии активной контрреволюционной борьбы с их стороны» Столь казуистически звучащая «поправка к з а ­ кону», как мы видим, вовсе не исключала репрессий против издателей и авторов. Менялась лишь форма и процедура: теперь обвинение против них возбуждал не сам Революционный трибунал печати, а органы ЧК и особая «следственная комиссия» при нем. Предполагалось, что на таком суде могли выступать не только обвинители, но и защитники, но на практике это практически не соблюдалось. К «виновным» применялись такие меры «социальной защиты», как ссылка, лишение свободы, удаление из столицы, отдельных местностей и пределов Российской Республики, лишение политических прав и т. д. В декрете Совнаркома упоминаются и органы ВЧК в качестве репрессивного инструмента против печати, но не впервые: еще 7 декабря 1917 г., когда она была создана, перед ней была поставлена задача «борьбы с контрреволюционной печатью, устной агитацией и пр.». В дальнейшем, как мы увидим, органы тайной полиции будут играть главную роль в преследовании печатного слова. Революционный трибунал печати принялся за дело... Специальным распоряжением предписано было всем газетам обязательно перепечатывать на первой полосе все декреты, постановления и т. п., «дабы никто бы не мог сослаться на их незнание». Как не вспомнить тут бессмертного Козьму Пруткова, который в «Проекте о введении единомыслия в России» предписывал всем редакторам частных печатных органов перепеча37

тывать руководящие статьи из официального органа, дозволяя себе только их повторение и развитие...» Такая практика, бессмысленная по существу и, к тому же, съевшая миллионы тонн бумаги, закрепилась в нашем отечестве на долгие десятилетия. Новая власть стремилась подорвать «нежелательные» оппозиционные органы прессы и чисто экономическими методами, монополизировав в своих руках частные объявления. Уже на упомянутом выше заседании ВЦИК Ленин настаивал на том, что «частные объявления должны быть признаны монополией» государства. Это был страшный удар по газетам, основные средства которым давали именно объявления. «Русские ведомости» (1918. 5 марта) горько шутили по этому поводу: «Запрещены объявления... А как почувствуют себя больные, не видя адресов лечебниц и врачей? Подумают ли они, что врачи перемерли вместе с больными и что теперь настала очередь немногочисленных оставшихся больных?» Далее автор предлагает использовать «лазейку» в новом декрете, согласно которой позволено было печатать лишь объявления о поисках работы, — таким, примерно, образом: «Совершенно излечившись от тяжелой болезни в лечебнице такого-то врача (адрес там-то), ищу уроков Санскритского языка; справиться в лечебнице, в приемные часы, от 9 до 2-х», или так: «Внезапно скончавшийся вчера после продолжительной и тяжелой болезни гражданин Y или товарищ X, отпеваемый такого-то числа в такой-то церкви, при жизни долго и тщетно искал работу». За день до этого газета резко осудила новый декрет: «Завтра газеты выйдут без объявлений... «Русские ведомости» решаются выходить пока без объявлений, оставаясь при прежней оценке декрета как безобразного и недостойного насилия. Мы при этом нисколько не обольщаемся мыслью, что обеспечим газету от дальнейших гонений. Нет, когда против свободы печатного станка—^ пулеметы и банды вооруженных людей, а защищает ее только перо, руководимое велениями разума, искренними убеждениями и любовью к родине, ход этой борьбы может быть предсказан ребенком и тем не менее мы со своего поста не уйдем...» Но... уйти пришлось: 24 марта эта знаменитая «профессорская» либеральная газета, выходившая более полувека, была закрыта навсегда. А. И. Солженицын, 38

упоминая об этой истории в «Архипелаге ГУЛАГ» (ч. I, гл. 8), как об «одном из первых и ранних судов над словом», пишет, что обвинитель Крыленко в качестве главного пункта выставил «попытку воздействия на умы» (А разве смеет газета иметь такую цель?!)». Редактор «Русских ведомостей» был осужден на «... стыдно сказать, как в какой-то Греции... три месяца одиночки». Несломившиеся редакторы газеты пробовали издавать ее с 27 марта под другим названием — «Свобода России» (уловка, часто применявшаяся газетами еще до революции, и большевистской «Правдой» в том числе), но спустя три месяца была закрыта уже окончательно. В газетах того времени мы найдем массу сведений о разгроме хоть сколько-нибудь независимых органов прессы. Отмечается, в частности, что из сотен независимых газет к лету 1918 г. осталось только 10. Несмотря на «коалицию» с эсерами, газеты этой партии, в провинции особенно, закрывались местными советами. Так, например, в июне 1918 г. Т0]цская газета «Путь народа» четырежды меняла свое название: последнее — «Многострадальный путь народа». Местный Совет конфисковал типографию, и газета закрылась навсегда («Наша родина». 1918. 7 июня). Статья «Синодик печати» рисует такую картину: «В погромном потоке не дается пощады никому. Шкала репрессий, применяемых к печати, довольно обширна. В этом отношении выработаны новые методы борьбы, до которых не додумывались гонители самодержавия даже в самые темные времена. Способы борьбы настолько богаты и неожиданны, что при самом богатом воображении нельзя указать всех форм преследований». Среди них — реквизиции и национализация типографий, приостановка и закрытие газет, конфискация и уничтожение отдельных газетных номеров на почте и у разносчиков газет: у последних бралась даже подписка в том, что они будут распространять только советские газеты». («Понедельник». 15 апреля). Особенно драматически складывалась судьба прессы в «колыбели революции». 19 января 1918 г. вышло постановление Комитета Революционной обороны Петрограда (хранится в архиве Петросовета): «В дни тягчайших переживаний, заставляющих все трудящееся население соединить все свои силы для отпора внешнему империализму, контрреволюционные эле39

менты всех мастей делают попытку к свержению Советской власти... Печать является одним из главных орудий темных сил. Голос клеветников и продажных писак должен быть решительно задушен в эти дни. Прибегая к закрытию всей контрреволюционной печати в эти дни, объявляем к сведению всех владельцев типографий, что ни одна из закрытых газет не должна выходить в свет ни под каким другим названием. Владельцы типографий обязуются не печатать ни одной из закрытых газет впредь до особого распоряжения. Нарушившие это постановление будут наказаны по законам осадного положения» (II — ф. 1000, оп. 2, д. 185, л. 40). ; Учреждена была еще одна надзирающая инстанц и я — Комитеты по делам печати при Советах. Согласно «Временным правилам», такой Комитет Петрограда «в экстренных случаях, когда имеется непосредственная контрреволюционная опасность», имел право производить аресты состава редакции и издательства и опечатывать типографии (там же). К лету 1918 г. оппозиционная печать была сломлена окончательно, газеты (в том числе и эсеровские и анархистские), были закрыты, типографии конфискованы, редакторы посажены... Можно, казалось бы, вздохнуть спокойно: мировая война превратилась в гражданскую, о чем так страстно мечтали большевики во главе с Лениным в период между февралем и октябрем. Но нет, инерция свободы, накопленной за два века русской прессы,—^ особенно за предшествующие два десятка л е т —'была так велика, а журналисты и редакторы так изворотливы и хитроумны, что пришлось и далее принимать самые жестокие меры. Весьма колоритна жалоба всесильному наместнику Петрограда в те годы Г. Е. Зиновьеву редактора «Известий Коммун Северной области» 17 сентября 1918 г.: «По улицам Петрограда вновь разного рода белогвардейки начали выкрикивать: «Преступный мирок» — бывшие «Биржевые ведомости», «Вечерняя газета». Независимо от того, что тешить буржуазию разрешением выхода в свет ее газет (так!), на мой взгляд, несколько несвоевременно, я считаю своим долгом категорически протестовать против порчи столь ценной газетной бумаги разного рода белогвардейскими листками... Мы находимся перед опасностью остановки наших газет из-за недостатка бумаги в самое ближайшее время; если же 43

бумагу будут изводить разного рода газетные спекулянты, то бумажный голод наступит еще скорее, тем более, что все листки имеют формат «Деревенской Коммуны», «Красной газеты» — то есть самых распространенных газет, потребляющих наибольшее количество бумаги. Усердно прошу Вас положить предел этим, с позволения сказать, газетам» (II — ф. 1000, оп. 2, д. 185, л. 5). Очевидно, ответом на эту просьбу официозной петроградской газеты стало постановление Совета Комиссаров Союза Коммун Северной Области. По стилю оно удивительно напоминает аналогичные указы, принятые пресловутым ГКЧП в августе 1991 г.: «Ввиду недостатка ролевой бумаги Президиум С.К.С.О. постановил прекратить издание газет. В Петрограде имеют право выхода только следующие газеты; «Северная Коммуна», «Красная газета», «Деревенская Коммуна». Все остальные газеты временно приостанавливаются» («Сев. Коммуна», 1918. 1 декабря). Власти бдительно следили не только за содержанием газет и других изданий, но и за самой орфографией. Употребление старой, отмененной в 1917 г. орфографии, считалось верным и неопровержимым признаком неприятия новой власти и «классового противостояния»: «От Комиссариата печати, агитации и пропаганды. Настоящим напоминаем всем типографиям, что с 1 сентября с. г. введена новая орфография решительно для всех печатных произведений — как для периодических, так и непериодических. Кроме того, объявляется, что из всех типографских касс должен быть изъят шрифт, не пригодный для новой орфографии. Комиссар печати С.К.С.О. М. Лисовский» («Сев. коммуна». 1918. 20 окт.). Как тут не вспомнить одно из сбывшихся пророчеств Ф. М. Достоевского: «Все начнется с отмены буквы ять». Формально не вводя предварительную цензуру, власти, тем не менее, пытались обходными путями использовать этот самый эффективный инструмент подавления мысли. Тем же петроградским комиссаром по печати подписано, например, такое постановление; «Ввиду переживаемого острого бумажного кризиса, является необходимость ограничить печатание книг, брошюр, и плакатов, не вызываемых потребностью настоящего момента. Выпуск в свет новых изданий по 41

опубликовании настоящего постановления допускается только с особого на каждый раз разрешения Отдела печати Петроградского Совета» (Пг. известия. 1919. 11 окт.). Хотя главный удар был нанесен, как мы видели, по журналистике, ежедневным, преимущественно, газетам, но уже с начала 1918 г. репрессивный аппарат подбирается постепенно к издательскому делу, несмотря на весьма скромный характер его в эти годы. Местные Советы проявляют «инициативу», стремясь подчинить своему контролю каждую издаваемую книгу. Не рискуя пока требовать на предварительный просмотр каждую рукопись, они, тем не менее, вводят нечто небывалое в России, а именно своего рода лицензии на право издания книги. Прикрывалось это, как видно из процитированного выше распоряжения, таким благовидным предлогом, как нехватка бумаги, полиграфических возможностей и т. п. В дальнейшем, даже в годы относительного благополучия на этом «фронте», этот довод, лишенный, на первый взгляд, идеологической и политической окраски, применялся постоянно. На самом деле, это была скрытая цензура. Еще в январе 1918 г. тот же Отдел печати Петросовета обязал всех издателей «одновременно с выпуском печатного произведения из типографии в продажу присылать это произведение с посыльным по пять экземпляров» Еще решительней поступил аналогичный московский отдел, который попытался ввести самую тривиальную превентивную цензуру всех московских изданий. Четвертый пункт постановления от 3 мая 1919 г. преписывал всем издательствам, под страхом строжайшей ответственности, предварительно, до сдачи книги в набор, присылать рукописи в Отдел печати: «Никакое издательство не вправе сдавать в набор книг без разрешения Отдела печати. Равным образом типографии не вправе принимать без такого разрешения каких бы то ни было книг в набор» Однако этот пункт продержался всего две недели и на практике, скорее всего, не применялся. Совнарком в специальном постановлении 17 мая нашел, что Отдел печати явно превышает свои полномочия, покушаясь на контроль за деятельностью партийных и советских центральных издательств, наркоматов и т. д., и отменил его. Такая самостоятельность местных советских органов 42

весьма симптоматична: им явно не хватало универсального тотального средства подавления — предварительной цензуры, но время для нее еще не настало. Несмотря на реквизицию типографий, книжных складов, запасов бумаги и т. д., частные и кооперативные издательства в первые годы не были запрещены. В Петрограде и Москве работали издательства Сабашниковых, «Начатки знаний», «Колос», «Огни» и др. Специально для издания произведений А. А. Блока создано было в Петрограде издательство «Алконост» С. М. Алянского. Книг выпустили они сравнительно немного, учитывая нарисованную выше ситуацию. Каждая книга пробивалась с огромнейшим трудом. Уже упоминавшийся выше «комиссар по печати» Петрограда Лисовский запретил весной 1919 г. издательству «Алконост» напечатать шесть книг, в том числе произведения Андрея Белого, Вяч. Иванова, Алексея Ремизова. А. М. Горькому, который в эти годы еще не боялся бороться за честь, достоинство и самое жизнь русских писателей и ученых, пришлось прочитать комиссару специальную популярную лекцию о значении книги. «Товарищ Лисовский!— пишет он ему 9 июля. — ...Вы запретили издательству «Алконост» печатать книги (далее идет их перечисление. — А. Б.) ...Все они имеют серьезное значение, как попытка группы литераторов разобраться в ее отношении к действительности. ...Я бы убедительно просил Вас разрешить эти книги к печати. Книг так мало. Агитационная литература не может исчерпать всех потребностей духа. Книга — орудие культуры, одно из чудес ее. Она особенно ценна теперь, когда люди так быстро превращаются в дикарей...»’®. Горький грозился пожаловаться на самоуправства комиссара печати в Совнарком, но, видимо, безуспешно: большая часть книг «Алконоста» так и не вышла в свет. В отместку Лисовский запретил сборник статей «Искусство и народ» под редакцией Конст. Эрберга, половина которого уже была набрана в 1918 г. по старой орфографии, потребовав новой. «Никакие увещевания и даже вмешательство А. В. Луначарского, — пишет Ф. И. Седенко (П. Витязев),— не могли убедить Лисовского отказаться от столь дикого распоряжения... набор пришлось разобрать» ’®. Число таких примеров можно умножить: формальное отсутствие механизма предварительной цензуры, установленного в законодательном порядке, не мешало властям 43

применять эффективные меры, как политического, так и экономического характера, для подавления независимого книгоиздательского дела. Не мешала этому и 14 статья первой Конституции РСФСР, принятой 10 июля 1918 г., которая предусматривала «свободное распространение» всех без исключения произведений печати, с весьма существенной, правда, оговоркой, что таковое право предоставляется «в целях обеспечения за трудящимися свободы выражения своих мнений» и в этих целях «уничтожается зависимость печати от капитала». Такая оговорка, впрочем, была снята в так называемой «сталинской Конституции» 1936 г., что, как известно, нисколько не повлияло тогда на суть небывалой по жестокости цензурной практики. 3. ВОЕННО-РЕВОЛЮЦИОННАЯ ЦЕНЗУРА «Город Севастополь на берегу N-ского моря...» Эта шутка в свое время была очень популярна в журналистских кругах. Навеяна она была маниакальной бдительностью цензоров и начальников «первых» и «особых» отделов. Доведенная до гротеска военная цензура была введена вместе с началом Первой мировой войны; Временное правительство, провозгласив полную свободу печати, все же оставила ее, но в период двоевластия на практике она, как правило, игнорировалась. После октября первые два месяца военная цензура вообще не упоминалась в официальных документах, и первая попытка введения ее относится лишь к 26 января 1918 г. Функции военной цензуры поручены были первоначально Военному Почтово-телеграфному контролю. Видимо, этого показалось недостаточным, и 23 декабря того же года по приказу Реввоенсовета, подписанному Троцким, было утверждено «Положение о военнореволюционной цензуре»В частности оно гласило: «Все редакторы и издательства обязаны предварительно до выхода в свет представлять материалы, в коих сообщаются сведения военного характера. Виновные в нарушении подлежат суду Военного Трибунала». В «Положении...» подчеркивалось также, что Военная цензура вводится «на всем протяжении Республики». Вскоре, однако же, оно приобрело более расширительный, тотальный характер: без грифа военной цензуры не могло выйти в свет ни одно издание, хотя бы и совершенно далекое от военной тематики, вплоть до детских книг. 44

Вплоть до июня 1922 г., когда был создан Главлит, на каждой книге должен был присутствовать условный знак: «Р.В.Ц. № ...». В самом факте введения такой цензуры ничего особенного нет, если учесть, что страна была ввергнута в пучину гражданской войны. Иное дело — реальная ее практика. Военные цензоры выходили далеко за пределы поставленной перед ними задачи и, под предлогом, точнее «красным флагом» секретности, вычеркивали из газет и других изданий все, что так или иначе могло «подорвать революционный дух народа» и «веру в победу над силами зла». События гражданской войны должны были неизменно подаваться как триумфальное шествие Красной Армии, не знающей поражений. Порой, даже с точки зрения высших военных руководителей, цензоры перегибали палку, что и вызвало появление в январе 1919 г. в высшей степени примечательного и колоритного документа: «О военной цензуре. Приказ Председателя Реввоенсовета Республики по Красной Армии и Флоту. 9 января 1919 г. Мне донесено, что военная цензура воспрепятствовала печати сообщить в свое время о том, что нами была сдана белогвардейским шайкам Пермь. При проверке этого донесения, показавшегося мне невероятным, считаю необходимым поставить на вид военной цензуре ее грубый и непозволительный промах. Военная цензура существует для того, чтобы препятствовать проникновению в печать таких сведений, которые, будучи по своему существу военной тайной, могли бы послужить орудием в руках врагов против нас. Падение Перми не может составлять военной тайны для наших врагов. Взяв Пермь, они прокричали об этом на весь мир. Французский министр Пишон хвастался взятием Перми перед французским парламентом. Стало быть, цензура попыталась скрыть от русского народа то, что знают его враги. Это прием Старого режима; нам незачем скрывать наши отдельные неудачи. Думать, что весть о них может сломить дух рабочего класса, значит не понимать смысла и характера нашей войны и настроения революционных масс. Отдельные промахи и неудачи заставляют Советскую Россию подтягиваться, ибо случайная потеря одного города никак не может обескуражить армию, которая ввела в тече45

ние месяца в советскую семью Псков, Нарву, Двинск, Вильну, Уфу и ряд других, менее значительных городов. Председатель Реввоенсовета Народный Комиссар по военным делам. Л. Троцкий» Приказ этот любопытен в трех, по крайней мере, отношениях. Во-первых, — «личностным» стилем, напыщенно-декламационной лексикой и фразеологией «пламенного трибуна революции», не без изрядной, как всегда, доли демагогии, впрочем. Во-вторых, из него не делалось тайны: он был напечатан в ряде центральных газет. В нем впервые, как можно полагать, упомянута самое слово «цензура»—^применительно к советской практике (в дальнейшем, как мы знаем, оно было изъято из употребления в советском контексте). И, наконец, приказ Троцкого знаменателен тем, что это был первый (и последний!) случай, когда контролеры печати получили от официальных властей выговор за превышение порога бдительности. Сам Л. Д. Троцкий, поссорившийся со Сталиным и изгнанный из страны, с гордостью писал в своем дневнике 1937 г., что «истинные» большевики-ленинцы никогда ничего не утаивали от масс: «Большевизм мог быть жесток и свиреп по отношению к врагам, но он всегда называл вещи своими именами. Нам нечего было утаивать от масс. Именно в этом центральном пункте мораль правящей ныне в СССР касты радикально отличается от морали большевизма. Сталин и его сотрудники не только не смеют говорить вслух, что думают, они не смеют даже додумывать до конца, что делают... Все мышление правящей касты насквозь проникнуто лицемерием... бюрократия создала гигантскую фабрику фальсификаций» Такое «отмывание добела» творцов переворота психологически вполне объяснимо, но почвы под собой не имело. Хотя крупицы истины, в отличие от последующих времен, порою прорывались на страницы печати, творцы «новой утопии» сознательно руководствовались оруэлловскими лозунгами: «Истина — это ложь», «Незнание — Сила». ♦ * * Справедливости ради все же отметим, что предварительная цензура всех произведений печати в первые 46

два года все же не была введена. И хотя на роль «пастырей-добровольцев» претендовали тогда сотрудники многих инстанций — ЧК, Ревтрибунала печати, комиссары по печати при петроградском и московском Советах, Военно-революционной цензуры и т. д., — авторам и их издателям удавалось проскользнуть между ними. Сама неопределенность и множественность цензурных инстанций немало этому способствовали. Свидетель и активный участник событий тех лет Н. А. Бердяев пишет в «Самопознании»: «Советский строй в то время не был еще вполне выработанным и организованным, его нельзя было еще назвать тоталитарным, и в нем было много противоречий»®®. Этой ситуацией порою пользовались писатели и философы, в том числе и сам Н. А. Бердяев, выпустивший в 1918— 1920 гг. ряд своих книг, далеко «несозвучных современности». Правительственная политика имела в те годы преимущественно репрессивно-карательный характер в отношении уже вышедших изданий. Можно сказать, что удушение в первые же месяцы после октября всей независимой печати есть одна из главнейших причин развязанной большевиками Гражданской войны: загнанные в угол оппозиционные партии, даже социалистического толка, вынуждены были отказаться от методов исключительно политической борьбы, которая велась ими в конце 1917 — начале 1918 гг. Иной была цензурная ситуация в книгоиздательском деле. Оно представляло для новой власти меньшую опасность, нежели ежедневная пресса, и здесь годились средства не столько политико-идеологического, сколько экономического принуждения. Взяв под контроль все бумажные ресурсы и национализировав типографии, она получила, а вернее присвоила себе исключительное право направлять книжное дело в нужное русло. Другой свидетель тех лет, В. Ф. Ходасевич, писал в очерке «Книжная палата»: «Для издания книги, журнала, газеты отныне требовалось получить особый «наряд» на типографию и бумагу. Без наряда ни одна типография не могла приступить к набору, ни одна фабрика, ни один склад не могли выдать бумагу... Ввести прямую цензуру большевики еще не решались... Но, прикрываясь бумажным голодом, они тотчас же получили возможность прекратить выдачу нарядов неугод47

ным изданиям, чтобы таким образом мотивировать их закрытие не цензурными, а экономическими причинами. Все антибольшевистские газеты и журналы, а затем и просто частные издательства были у н и ч т о ж е н ы » Картина, нарисованная В. Ф. Ходасевичем, в целом верна, если не считать того, что частные издательства в течение первых двух лет все же не были уничтожены полностью, нарушая время от времени «порядок» незапрограммированными и неконтролируемыми книгами. Не вводя прямую, «законом освященную» предварительную цензуру, власть уже в конце 1919 г. накинула на них узду при помощи особого учреждения, о котором и пойдет речь в следующей главе.

ПОЛИТОТДЕЛ ГОСИЗДАТА РСФСР Такое учреждение было создано постановлением ВЦИК 20 мая 1919 г. под названием Госиздат РСФСР — «в целях создания в РСФСР единого государственного аппарата печатного слова». Невиданная в истории концентрация книжного дела осуществлена была, как и всегда, под предлогом «нехватки бумаги», «полиграфических средств»; на самом же деле, как свидетельствуют многочисленные документы, главная задача его заключалась в установлении безоговорочной и самой жесткой монополии в книжном деле, установлении контроля за всей выходящей в стране печатной продукцией. В отдельные годы Госиздат выпускал до двух третей (по тиражу) всей книжной продукции в стране’, нои оставшаяся одна треть печаталась исключительно с ведома и разрешения Госиздата. В сущности, это было первое «министерство печати»—'Прообраз будущего «Министерства правды». В положении о нем прямо говорилось, что организуется он «в целях централизации всей редакционноиздательской деятельности в Москве и нв местах». Такая чересполосица и неопределенность, которые существовали в первые два года, заставили подчинить Госиздату и его местным отделениям все отделы печати Советов, а позднее даже преобразовать последние в отделы Госиздата. Впрочем, принятое 20 ноября 1919 г. «Положение о взаимоотношениях между Государственным издательством и отделами печати местных исполкомов», звучало достаточно туманно и неопределенно. С одной стороны, подчинялись эти отделы местным Советам и исполкомам, но они «в тож е время представляют собой органы Государственного издательства в деле контроля и регулирования на местах издательской дея49