Блюм А.В. За кулисами Министерства правды Тайная история советской цензуры 1917 1929. Спб., Академический проект. 1994.

гласованность с курсом политики партии, искажение ре волюции, неприятие револю ции)— 23; контрреволю ц и я — 1;^ идеологические мотивы (мистика, идеализм религиозный элемент, буржуазная мораль) — 12; пор нография и матерщ ина— 4; антинаучные, не соответст вующие современным педагогическим целям и т. п. — И детская литература, совершенно не соответствующая це лям воспитания— 13; формальные (?) ' причины— 18 и т. д. 10 рукописей были задержаны согласно «Военно экономическому перечню» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10 л. 13). В докладной записке в ЦК Лебедев-Полянский в 1926 г. отмечает наиболее «типичные» недостатки поступающих рукописей: «Преобладающими мотивами к поправкам и запрещениям политико-идеологического характера служили: неправильная оценка взаимоотношений между рабочим классом и крестьянством, националистические и империалистические тенденции (последние в переводной беллетристике), идеализм и мистика, хулиганские тенденции (в основном это инкриминировалось Сергею Есенину и его подражателям. — А. Б .), нездоровая эротика, порнография. Особенно часто ветре*- чались нарушения в области религиозной литературы; на втором месте стоит детская, далее беллетристика и социально-политическая литература». Верховный цензор страны определяет далее «Задачи Главлита»: «В целях более успешной борьбы с проникновением на рынок вредной в политико-идеологическом отношении литературы необходимо усилить контроль над теми ее участками, которые наименее благополучны (детская литература, беллетристика, авторские издания и проч.). Должны быть приняты меры к устранению чуждой коммунизму идеологии в области социально-экономической литературы. Религиозная литература должна быть сведена исключительно к книгам и статьям богословского, догматического и обрядового характера» (V — ф. 597, оп. 6, д. 4, л. 4, 11). Каждый гублит должен был представлять в Москву «Списки неразрешенных рукописей», составляемые по особой схеме. Приведем лишь одну из них, подготовленную Ленгублитом за 2-й квартал 1927 г.: 100

Автор Название Издательство Мотивы запрещения Д ’Аннунцио Конан- - Дойль Коллинз Чуковский Лесков Наслаждение Изгнанники. Подвиги бригадира Жерара Лунный камень Бармалей 4-е издание Несмертельнын Голован «Прибой» «Прибой» «Радуга» «Прнбой» Идеологические Неприемлемость с педагогической точки зрения Идеологические (I — ф. 31, оп. 2, д. 59, л. 68, 92). Таков театр абсурда, вершившийся за кулисами «Министерства правды» (подробнее об этом см. в третьей части нашей книги). Но «проницательный читатель» и сам, без дополнительных комментариев, поймет, до каких пределов маниакальной бдительности доходили советские цензоры. Эти списки рассылались затем Главлитом в губернские и областные инстанции как сигнал к недопущению этих рукописей, если они поступят к ним. Такие случаи бывали: произведения, запрещенные в одном гублите, пересылались в другой. Наиболее хитроумные авторы, изменив название своих произведений, порою добивались желаемого результата, печатая их в других городах: это лишний раз доказывает полнейший произвол и вкусовщину, царившие в области цензурного контроля. 2. Исправления и вычерки. Этот метод цензурного вмешательства применялся еще шире. По отчету Главлита за 1925 г. такие меры были применены к 683 рукописям, что составляло около 10% всех разрешенных к печати (IV — ф. 2306, оп. 69, д. 14, л. 12). По данным Ленгублита за 1-й квартал 1927 г. всего поступило 6371 рукопись, из них полностью запрещено — 73, разрешено с «вычерками» (так тогда называли купю ры )— 441 (1 — ф; 31, оп. 2, д. 59, л. 8). Порою число рукописей, разрешенных с вычерками, доходило (в Ленинграде, например) до 17— 18®/о. Руководители гублитов скрупулезно подсчитывали проценты вычерков, сделанных, с одной стороны, «согласно военно-экономическому перечню», с другой — «по идеологическим и политическим Ш

соображениям». Руководствовались они при этом многочисленными циркулярами Главлита (см. подробнее следующую главу), запрещавшими касаться тех или иных тем и вопросов, но чаще — «кдассовым чутьем». Поле для проявления своей индивидуальности было для цензоров поистине необозримым и беспредельным. З а ­ прещалось, в частности, упоминание самих имен, независимо от контекста и оценки, «белогвардейцев», «эмигрантов», «двурушников», «партийных отщепенцев», «ревизионистов», «уклонистов» и т. п. Борьба за монолитность и единство партии тогда была в самом разгаре, «антипартийные» имена и группировки менялись как в калейдоскопе, следить за ними было очень трудно, путеводной нитью служили цензорам лишь партийные документы, передовые «Правды» и другие официальные материалы, отражавшие последние веяния и расставлявшие нужные акценты. 3. Требование марксистских предисловий. Этот метод, доселе невиданный в практике любой цензуры, в 20—30-е годы нашел также очень широкое применение. В 20-е годы еще выходили труды «буржуазных» философов, воспоминания крупнейших деятелей белого движения; не так еще была запрограммирована в эстетическом и идейном отношениях художественная литература. Запрещ ать эти книги полностью " тогда еще не решались — нужно было готовить кадры «красной профессуры», которая должна быть в курсе «буржуазных» течений в науке и литературе, да и «врага надо знать». Книга могла попасть в руки и «широкому читателю»: вот тут-то и нужно растолковать, в чем именно состоит Эред ее, выявить «классовую подоплеку» автора, расставить нужные акценты и т. д. Это правило распространялось даже на издания произведений классиков и мировой литературы. ГИЗ РСФ СР предложил, например, в 1928 г. в ,качестве «общего правила не выпускать в свет классиков, как по дорогим, так и по дешевым сериям, без марксистских вводных статей и предисловий» (I — ф. 35, оп. 3, д. 95, л. 13). Беем отделениям ГИ За предписано было дать сведения о находящихся в производстве книгах классиков и «обратиться со скорейшим заказом необходимого для вышеуказанных целей материала», привлекая сотрудников исследовательских институтов и учреждений. Б указанных выше отчетах с 1925 г. появилась но102

вая графа: «Потребовано марксистских предисловий». Число их доходило до 1—2%. Они неизменно сопровождали тогда издания трудов классиков русской исторической науки: перепад между скудной «новоречью» марксистских критиков, не говоря уже об уровне и характере претензий, и великолепным литературным стилем, серьезностью и аргументированностью доказательств, присущим дореволюционным историкам (В. О. Ключевскому особенно), производит сейчас поразительное впечатление. Отдельные эпизоды выглядят настоящим курьезом. Например, в 1928 г. краевед В. Пылаев пытался издать в Новгороде свою рукопись «Старорусский край». По тогдашним правилам, местный инспектор препроводил ее на предварительный просмотр в Ленобллит. После долгих проволочек тот, наконец, разрешает печатать книгу, но «с вычерками и требованием короткого и не трудного (!) марксистского предисловия, так как вся книга затемняет классовую борьбу и часто пропитана косностью, а иногда специфически крестьянской (кулацкой) идеологией. Предисловие просьба выслать в Обллит». Новгородский инспектор сообщает, что автор «не может найти соответствующего критика, который бы согласился написать марксистское предисловие», между тем, как половина книги уже набрана в типографии, и он не знает, что дальше делать. Одновременно он высылает адресованное ему наивно-трогательное заявление самого Пылаева: «Прошу Вас отменить требование дать марксистское предисловие к труду «Старорусский край. Природа и население» за отсутствием знакомств в среде марксистов, которые были бы способны дать такое предисловие...» (I — ф. 281, оп. 1, д. 35, л. 28). После долгих проволочек книга все же вышла в Новгороде в «издании автора» (1929 г.). «Знакомый марксист» нашелся — он подписал предисловие инициалами «Н. 3.». Отметив фактическую ценность книги В. А. Пылаева, огромный материал, собранный им, он все-таки поставил книгу на «марксистские костыли», поскольку заметил в ней «некоторые потуги в сторону исторического идеализма, непонимание им современного хода истории, чрезвычайно бурного и революционного». Тем более, что автор «бежит с линии наибольшего сопротивления, бежит вспять, в объятия старины». 103

Палитра приемов, которые использовались предварительным контролем, была очень разнообразна и красочна... Помимо указанных выше трех основных, он прибегал и к другим, более опосредованным, имевшим профилактический характер. Среди них — внедрение, например, в состав издательств и редакций «своих», проверенных людей, которые заблаговременно могли донести о готовящихся в них «враждебных акциях», то есть подготовке ими книг нежелательных авторов или нежелательного направления. Органы Главлита заранее готовились к поступлению на предварительный контроль таких рукописей, были настороже и наготове. Другой распространенный в эти годы прием — резкое сокращение тиражей таких книг, которые формально запретить вообще было очень затруднительно или неудобно по тем или иным причинам. Особенно это касалось продукции частных и кооперативных издательств в годы Нэпа (подробнее см. главу «Частные издательства под судом Главлита»). Позднее стали появляться особые грифы на книгах, издаваемых крошечным тиражом, ^ «для служебного пользования»: такая помета вообще отправляла их в спецхраны крупнейших библиотек; «Для научных библиотек» и т. п. Последний гриф ставился, в основном, на изданных в переводе на русский язык трудах зарубежных философов, социологов и политологов, главным образом предназначенных для не знающих иностранных языков советских обществоведов, занимавшихся затем беспощадной критикой «буржуазной» науки.

КАРАТЕЛЬНАЯ ЦЕНЗУРА. ГЛАВЛИТ И ГПУ Недавние руководители Главлита (см. «Введение») пытаются сейчас всячески доказать свою «независимость» от органов тайной политической полиции. Архивные документы не только опровергают этот тезис, но и прямо доказывают, что с самого начала, буквально в период своего зарождения цензурные учреждения р аботали рука об руку с ними, более того — были подчинены им, являясь своего рода филиалом служб государственной безопасности. В коллегию, в так называемую «тройку» каждого гублита обязательно входил представитель ГПУ (оно было создано в 1922 г., заменив ВЧК). В особой инструкции, из которой даже не делалось тогда тайны, — она была опубликована в бюллетенях Наркомпроса — прямо и открыто указывалось, что «Главлит имеет право приостанавливать отдельные издания, сокращать тираж и закрывать издательства при наличии явно преступной деятельности, предавая ответственных руководителей суду или передавая дело в ГПУ» (подчеркнуто нами. — А. Б.)*. В ней же отмечалось: «Политконтроль ГПУ оказывает Главлиту техническую помощь в деле наблюдения за типографиями, книжной торговлей, ввозом и вывозом из-за границы и за пределы республики». На деле же эта «техническая помощь» сразу же перешла в прямое и очень жесткое вмешательство в литературные и вообще книгоиздательские дела. Подноготная взаимоотношений двух организаций ясно и недвусмысленно раскрыта, в частности, в «Отчете Петрогублита за 1923— 1924 гг.»: «ГПУ, в частности Политконтроль ГПУ, это тот орган, с которым Гублиту больше всего и чаще всего приходится иметь дело и держать самый тесный контакт. Политконтроль осу105

ществляет последующий контроль изданий, предварительно разрешенные Гублитом и привлекает всех нарушителей закона и правил по цензуре». А далее еще интереснее: «Гублитом зачастую выполняются задания, исходящие из Политконтроля, которые он по тем или иным причинам не может взять на себя в целях конспирации, и наоборот. В отношении просмотра изданий (предварительного) такж е бывают случаи совещаний с Политконтролем и обязательная отсылка копий отзывов о запрещенных изданиях для сведения и установления источника получения оригиналов. В большинстве случаев последнее приходится выполнять Гублиту, как учреждению расшифрованному» (I — ф. 31, оп. 2, д. 14, л. 34). Кажется, что все уже ясно и понятно, но руководитель петроградской цензуры полагает, что такую «тонкую» работу лучше всего поручить его сотрудникам, поскольку «Политконтроль ГПУ не всегда достигает цели» — «все, что мог бы при контроле установить представитель Гублита не установит представитель ГПУ, перед которым язык и голова слишком неразговорчивы и настороже (так! — А. Б.)». Он с некоторым -сожалением говорит далее о том, что иного выхода, как «делить» эту работу с ГПУ, он не видит, так как «штат Гублита не дает возможности взять на себя полностью эту работу» (Там же, л. 48). Позднее, в 1927 г., на «Совещании ответственных работников Ленобллита», он даж е жалуется на то, что до сих пор «не налажены взаимоотношения с Политконтролем ГПУ — мы и он несем (так!) одну и ту же работу... имелись случаи, когда разрешенные нами книги задерживались Политконтролем по идеологическим соображениям» (I — ф. 31, оп.2, д. 57,' л. 45). практике тайная политическая полиция выполняла следующие функции в интересующей нас сейчас области. Во-первых, функцию наблюдения и контроля за вбеМи «книжными» предприятиями; типографиями, библиотеками, издательствами, редакциями журналов и газет. Без ее ведома не могло быть назначено ни одно «отвэтственное» лицо в предприятии такого рода. Следило ГПУ за составом книжных фондов библиотек, |ц|ижных магазинов, изымало и подвергало уничтожению издания, входившие в списки запрещенных книг, яодготовленных органами Главлита. В документах тотр времени зафиксирована сама техника расправы с по106

добными изданиями: «С конфискованными книгами поступают так, как указано в циркулярах Главлита, то есть ценные в каком-либо отношении передаются во Внешторг (тогда еще не стеснялись извлекать из них пользу, продавая конфискованные книги за валюту; позднее такая практика отпала. — А. Б.) или Публичную библиотеку (для спецхрана. — А. Б.), все же остальны е— уничтожаются» (I — ф. 31, оп. 2, д. 14, л. 25). В особой инструкции «О порядке конфискации и распределения изъятой литературы» (1923 г.) даются уже конкретные указания на сей счет: «1. Изъятие (конфискация) открыто изданных печатных произведений осуществляется органами ГПУ на основании постановлений органов цензуры. 2. Изъятие может быть полным и частным. При полном — конфискуются во всех местах публичного распространения, исключая государственг ных библиотек общероссийского значения. 3. Произведения, признанные подлежащими уничтожению приводятся ГПУ в негодность к употреблению для чтения, после чего могут быть проданы, как сырье для переработки в преприятиях бумажной промышленности, с исчислением полученных сумм в доход казны по смете ГПУ» ( I —'ф. '31, оп. 2, д. 9, л. 140). Из этого бесчеловечного дела, как мы видим, тоже старались получить какой-то доход... Однако органы тайной полиции были не только техническими исполнителями циркулярных распоряжений цензуры. Еще важнее (и страшнее!) была вторая ее функция: установление на долгие годы карательной последующей цензуры, но не судебной, как трактуется обычно этот термин во всем мире, а карательной в первоначальном значении этого слова. Внедрение тайной постцензуры, которая рассматривала все произведения печати уже после того, как они вышли в свет, будучи разрешенными в порядке предварительного контроля, вернуло страну в «эпоху мрачного семилетия» или «цензурного террора» 1848— 1855 гг. Тогда, напомним читателю (см. 1-ю главу), по велению Николая I был создан тайный сверхцензурный «Комитет 2-го апреля 1848 г.», повергнувший в ужас современников. Вообще, заметим, сходство с этим временем поразительное. Начиная с 1923 г., каждое печатное произведение— книга, журнал, газета, любая публикация — внимательно изучалось в Политконтроле ГПУ (затем ОГЙУ, 107

НКВД, КГБ) на предмет «огрехов», допущенных предварительной цензурой. Принимались меры, делались «оргвыводы», в лучшем для цензора случае заканчивавшиеся выговором или увольнением с работы, если, конечно, не было «злого умысла» или, того хуже, «вылазки классового врага». Руководство местными цензурными инстанциями должно было давать ГПУ объяснения — кем, когда и по какой причине пропущено в печать то или иное криминальное произведение. Особенно внимательно и строго следило ГПУ за тем, чтобы в печать не проникали сведения, каким-то образом раскрывающие специфику его деятельности и, тем более, хоть как-то бросающие на нее тень. Уже в 1924 г. по его настоянию Главлитом был подготовлен и разослан особый цензурный циркуляр, снабженный грифом «Совершенно секретно»: «Всем Гублитам и политредакторам. Ввиду появления в печати сведений о работе и структуре ОГПУ и его органов. Главлит предлагает вам при разрешении к печати подобного рода сведений строго руководствоваться § 26 «Перечня сведений, не подлежащих оглашению» и разъяснениями к нему о допустимости опубликования подобных сведений лишь с санкции ОГПУ. Зав. Главлитом Лебедев-Полянский (1 — ф. 31, оп. 2, д. 34, л. 30). Ц иркуляр этот, видимо, не всегда исполнялся: это были годы Нэпа, журналисты позволяли себе еще некоторые вольности, касаясь «табуированных» тем. Поэтому через два года (1926) Ленгублит снова напоминает всем цензорам: «В связи с появившимися в печати заметками о деятельности ГПУ... вновь предлагаем вам не допускать в печати каких бы то ни было сообщений, связанных с деятельностью ГПУ, не согласовав предварительно вопрос об их напечатании с политконтролем ГПУ» (Там же, д. 32, л. 36). В том же 1926 г. Лебедев-Полянский в докладной записке в Ц К жалуется на трудности, возникшие в Главлите «при работе с художественной литературой»,— «приходится ожесточенно бороться с извращениями в ней советской действительности» и, в частности, «изображением ОГПУ как застенка» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 23). Особенно показательна в этом смысле большая объяснительная записка заведующего Ленгублитом «По поводу списка книг, представленных Полнткоцтролем ГПУ как конфискованные» (I — ф. 281, оп. I, 108

д. 45, далее — лл. 1—5), посланная в ГПУ в 1928 г. Близился «год великого перешиба», чугунный пресс тотальной идеологии беспощадно придавливал даже те нежные, слабые и очень робкие ростки и побеги, которые пробивались в печатном слове в годы Нэпа. В общей сложности, Политконтроль ГПУ конфисковал 19 книг, пропущенных в печать ленинградской цензурой. Среди них — книга А. И. Деникина Юфицеры», «первоначально,— как сказано в объяснительной записке,— пропущенная тов. Адонц, но по протесту Политконтроля просмотрена у нас и запрещена, как ненужная». Некоторые книги Деникина, надо сказать, печатались в двадцатые годы (например, «Мятеж Корнилова», вышедшая в Ленинграде в 1928 в серии «Из белых мемуаров»), но эта была запрещена: она вышла в этом же году в Париже. По требованию ГПУ были изъяты также книги, повествующие о провокаторах, тайной слежке, охранке, секретных застенках в предреволюционные годы в России, — видимо, из опасения, что они могут вызвать у советского читателя ненужные и даже вредные для дела аллюзии и параллели. Была запрещена, например, книга знаменитого еще до революции разоблачителя провокаторов (Азефа, в том числе) В. Л. Бурцева «В погоне за провокаторами», подготовленная ленинградским издательством «Молодая гвардия». «У редактора тов. Слезкова, — объясняет заведующий Ленгублитом Энгель,— были большие сомнения в нужности издания этой книги. Книга все же была выпущена, так как особых причин к ее задержанию не было» (но у ГПУ они были!). Возможно, здесь сыграло роль то, что Бурцев стал эмигрантом и резко обличал большевиков в зарубежной прессе. Экземпляр конфискованной книги попал в свое время, видимо, в спецхран Российской национальной библиотеки и сейчас хранится в ней. Более печальной была участь книги «Секретные сотрудники и провокаторы», написанной известным пушкинистом и историком революционного движения П. Е. Щеголевым: ни одного экземпляра ее нет даже в указанной библиотеке: очевидно, весь тираж ее пошел под нож. Об этом сообщает и сам Энгель: «Книга представляет большой интерес. Пропущена тов. Арским в бытность его заместителем уполномоченного по ГИЗу. Задержана ГПУ в типографии из-за соображений специального характе109

ра». Под ними, очевидно, подразумевались сведения о самом механизме, технике тайного политического сыска, взятые на вооружение преемниками дореволюционных жандармских отделений. Это подтверждается фактом конфискации и уничтожения рукописи другой книги П. Е. Щеголева — «Голубые мундиры», о которой в донесении сказано: «Книга в просмотре у нас не была. Послана ГИЗом на предмет отзыва в ГПУ и, так как дело касалось работы жандармов, после отрицательного отзыва последнего даже не набиралась». Здесь уже все названо своими именами... И тем более вызывали гнев тайной полиции случаи, когда в публикации фигурировали не ее предшественники, а непосредственно сами сотрудники ГПУ. Особенно красочен случай запрещения 22-го номера «Врачебной газеты» за 1928 г. В объяснении Энгеля сказано по этому казусу кратко: «Описание случая болезни сексота ГПУ. Редактор тов. Кантор. Явная наша ошибка»: здесь он покаялся и не нашел сколько-нибудь подходящих объяснений такого огреха. Дело разгорелось из-за публикации в этом номере ленинградской «Врачебной газеты» (на самом деле это научный журнал, выходивший с 1901 по 1930 гг.) статьи, присланной из Курского невропсихиатрического диспансера доктором К. К. Спицыным «Алкоголизм в этиологии неврозов». В совершенно академическом тоне он рассказывает о «больном И. В. И., 37 лет, члене ВКП(б)», который поступил в больницу «в крайне депрессивном состоянии». Он жаловался на то, что не может находиться в людных местах, даже на демонстрации, «все вселяет в него непобедимый ужас», «непонятный страх»: он даже направил в партийную ячейку письмо, в котором грозился покончить с собой. «Анамнез» его таков: пить начал с 1915 г., но умеренно; однако, в 1917 г., вступив в партию и начав работать «в органах», окончательно поддался «слабости». «Как сознательный человек,—пишет в статье курский доктор,— он понимал, что позорно быть членом партии, агентом ГПУ, быть на хорошем счету и пить. Поэтому свою болезнь — хронический алкоголизм — он скрывал всеми доступными ему способами и больше всего в мире боялся разоблачения... Разоблачить его могли люди, когда И. был в открытой службе, прежде всего — начальствующие лица; с переходом в сексоты (секретные сотрудники) разоблачителями могли стать такие же сексо110

ты, как и он сам, то есть любой гражданин». Именно поэтому он стал избегать людных мест: перронов, площадей, митингов, и демонстраций, что очень затрудняло выполнение им своих обязанностей. Заканчивается эта замечательная в своем роде история болезни весьма оптимистически: «Гражданин И., будучи весьма сметливым от природы человеком, понял суть своего заболевания, условные связи распались, и он служит вновь». Не менее интересна история запрещения до выхода в свет книги Рубуса «НТУ», представленной в цензуру в феврале 1927 г. как «издание автора». О ней в «Объяснительной записке» говорилось следующее: «Отзыв благоприятный. Советский авантюрно-научный роман, идеологически вполне выдержанный. Смущает подробное описание работы органов ГПУ. ГПУ высказалось против издания романа. Роман не был выпущен». Как выяснилось, под коллективным псевдонимом «Рубус» скрывались два автора, — Лев Александрович Рубинов, бывалый человек, популярный в 20-е годы адвокат, и 25-летний тогда студент, ставший затем известным писателем Лев Васильевич Успенский. В «Записках старого петербуржца» второй Лев рассказывает, как они пришли к мысли написать нечто вроде пародии на современные детективно-фантастические романы. Роман «НТУ» в Ленинграде так н не вышел в свет, будучи запрещенным ГПУ, но в 1928 г. харьковское издательство «Космос» осуществило издание книги Льва Рубуса «Запах лимона». В ней повествуется об изобретении в Советской России нового вещества — «революционита», неисчерпаемого источника энергии, о борьбе сотрудников ГПУ с английскими шпионами, пытающимися овладеть этим секретом, и т. д. Хотя рукописи запрещенного романа «НТУ» найти не удалось, можно, тем не менее, говорить об идентичности его роману «Запах лимона». В нем, в частности, «НТУ» расшифровыв1ается как «Нефть. Транспорт. Уголь»; кроме того, это инициалы главного чекиста-разведчика Николая Трофимовича Утлина. Ясно, что встретив затруднения в ленинградской цензуре, авторы, изменив название, послали рукопись романа в Харьков. Тамошние чекисты и цензоры оказались не столь бдительны, да и в тексте романа трудно найти что-либо «криминальное». Ленинградское ж е ГПУ должно быть смутил некоторый юмористический, пародийный оттенок в описании битвы двух шпионов. Такая проделка могла еще состояться в конце 20-х годов, когда требования цензуры и политической полиции не были столь тотальны и единообразны, как в наступившие 30-е. В списке запрещенных распоряжением ГПУ книг фигурируют и другие, например, роман даровитого поэта и прозаика К- К- Вагинова «Козлиная песнь» (см. об этом далее). В преамбуле к «Объяснительной записке» руководство Ленобллита всячески старается обелить себя и снять вину со своего ведомства. Оно оправдывается тем, что в основном это продукция Ленгиза и издательства «Прибой», ставшего к этому времени частью Ленгиза, тем, что с ним сложились «ненормаль111

Uiife OTHour^rirfjl». «npocttdtp всей литературы ГИЗа в самбм аййарате йоследнегй при nocpeAcfee бдного уполйбйойейнб^о Oблй^^ta, накбдящегося йй еЬДёрзКДни* ГИЗа, — говЬрйЛбеь й Зайиске, — поМймо яеиЬрМальног# пбЙоЖенйя во всяческого рода нажимах, — Дйшает возйбЖйОети Обллит нести какую-либо ответственность за содержание выпускаемой ГИЗом литература». Он ж алуется на то, что «ГИЗ пренебрежительно Относится к нашей работе, что особенно сказалось в словах главного редактора ГИЗа на заседании коллегии Отдела печати, заявившего, что во время отпуска уполномоченного ОбДлита с его работой прекрасно справляется технический секретарь». Единственным выходом из положения он считает «перенесение просмотра продукции ГИЗа в аппарат Обллита». Но самый главный козырь был йрипасен под конец: «Подводя итоги, должен сказать, что подавляющее большинство сколько-нибудь серьезных нарушений относится к тому времени, за которое настоящий состав работников Обллита нести ответстЙёКность не моЖет» (Там же, л. 5). Он имеет в виду то, что к 1929 г. состав этого учреждения был существенно обновлен: «вычищены» цензоры, не осознавшие новых веяний и потерявшие «классовое чутье». Число примеров подобного вмешательства тайной полиции в дела цензуры можно было бы умножить, но и приведенные выше достаточно ясно и недвусмысленно характеризуют истинное положение дел в этой области. Органы политического надзора и сыска к этому времени стали постепенно подминать под себя всю сферу культурной и духовной жизни общества, жестко регламентировать ее. Вполне естественно, такой важный инструмент контроля как цензура стал полностью подчиняться ГПУ/0ГГ1У. Другими словами, «Министерство правды» стало не более, чем департаментом «Министерства любви», если снова вспомнить Оруэлла, назвавшего так учреждение, поразительно напоминающее по своей сути наши «славные органы».

«МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ» ЗАЩИЩАЕТ СЕБЯ... Каждая бюрократическая организация стремится сберечь честь своего мундира. И Главлит не составляет здесь исключения, он был исключительно обидчив, не позволяя даже самой малейшей критики в свой адрес, тем более, что у него для этого были самые широкие возможности. Но любопытно, — и в этом тоже примета времени, — что в начале Нэпа в печать все же проскальзывали порой выпады против цензурного произвола. Эти факты приводили Лебедева-Полянского буквально в бешенство, особенно если они появлялись на страницах неподчиненной ему поначалу партийной печати. Приведем лишь несколько эпизодов. В 1923 г. в журнале «Крокодил» (№ 45) появилась сценка под названием «Добрая цензура». Собравшиеся в компанию журналисты рассказывают друг другу о своих столкновениях с цензурой, о «Конкурсе на совдурака», объявленном «Крокодилом»: «По-моему, — говорит один из них, — среди цензоров не трудно найти подходящего кандидата», приводя примеры цензурных курьезов. На довод своего товарища, что «царская цензура и та пропустила бы...», он отвечает: «Ну что ж... У нас все лучше, чем при царизме. И цензура лучше». Он рассказывает, что один советский цензор не пропустил в'его статье слово «вероломный»; «Зачем, говорит, вера? Нельзя...» Другой поведал еще более замечательную историю. В один горлит поступила «История одного города», но по каким-то причинам имя автора не было указано. Он решил, что это язвительная сатира на современного начальника—«не ниже председателе Губисполкома». Лишь после того, как имя было раскрыто И З

и доказано, что Щедрин издал эту книгу в 70-х годах прошлого века, Горлит сжалился. Эта история дошла до самого верха благодаря ж алобе Лебедева-Полянского. В его архиве сохранились такие колоритные документы: «РКП (б) Тов. Смирнову Центральная контрольная комиссия Копия — 2 февраля 1924 г. тов. ЛебедевуПолянскому В связи с перепиской о «Крокодиле». Надо в таких случаях требовать фактов и сообшать эти факты туда, где на них можно реагировать должным образом. Секретарь Президиума Центральной Контрольной Комиссии (Ем. Ярославский)». Видимо, уже тогда действовало замечательное советское правило: жалобы направлять в те организации, на «оторые жалуются. «Редакция сатирического В Главлит журнала «Крокодил» Издательство «Рабочей газеты» ЦК РКП(б) В ответ на Вашу телефонограмму за № 40 от 29/Х1-23 г. сообщаем, что фельетон «Добрая цензура» в одном из последних номеров «Крокодила» есть неконкретное изложение определенного факта, а сатирическое произведение общего характера. Написана вещь на основании разговоров с товарищами, приехавшими с мест». (V — ф. 597, оп. 6, д. 3, л. 9— 10). Редактор «Крокодила» (Н. Смирнов)». Вот такие простые вещи приходилось объяснять главному цензору страны и будущему академику от литературы. Другая история произошла также в издательстве «Рабочей газеты», выпускавшем тогда «Крокодил», на <:ей раз с ней самой. Дело дошло до Отдела печати ЦК» протокол заседания которого от 5 ноября 1925 г. гласил: «Слушали: О памфлете против Главлита, помещенном в JSfo 52 «Рабочей газеты» (за 1925 г.). Постанови114

ли: а) считать недопустимым, появление такого памфлета и карикатуры против Главлита (так. — А. Б.); б) внести предложение в Секретариат ЦК: поставить строго на вид редакции «Рабочей газеты» за помещение указанного памфлета. Зав. отделом печати ЦК ВКП(б) (И. Варейкис)» (там же, оп. 3, д. 12, л. 1). Сыр-бор загорелся из-за публикации в газете фельетона «Учитесь бюрократизму у Главлита». Суть его в том, что Главлит запретил издание в Москве «Радиогазеты», под тем предлогом, что в городе уже выходит газета «Новости радио». «Мы спрашивали Главлит, кто дал монополию на издание литературы по радио акционерному обществу «Радиопередача»? Уж не Главлит ли?» — задают вопрос авторы фельетона. Лебедев-Полянский разразился письмом в редакцию газеты (копия в ЦК), которое стоит привести полностью: «В ответ на помещенную в «Рабочей газете» статью от 4 марта (1925 г.). Главлит считает необходимым сообщить следующее. — «Радио-газета» была задержана и окончательно не разрешена по инициативе и согласованию вопроса с Отделом печати ЦК РКП, что хорошоизвестно редакции газеты. Принимая во внимание специфический язык заметки. Главлит обсуждать вопрос по существу будет не в газетном, а в другом порядке»' (Там же, л. 2). «Порядок» был красноречиво и угрожающе указан под этим документом: «Коллегия Главлита: Председатель — П. И. Лебедев-Полянский, Представитель РВС СССР — Г. Бокий, представитель ОГПУ (подпись неразборчива)». Проштрафившейся редакции пришлось покаяться: в № 52 «Рабочей газеты» появилось опровержение: «От редакции. Редакция «Рабочей газеты» считает необходимым сообщить, что заметка по поводу постановления Главлита о «Радио-газете» появилась в печати ошибочно. Редакция выражает сожаление по этому поводу». Были тогда, по-видимому, и другие случаи критики цензурного произвола в печати. Дабы обезопасить себя от них и упредить появление таких публикаций, в 1926 г. был разослан по всем городам особый главлитовский циркуляр, согласно которому в дальнейшем запрещалось разрешать в печать любые сведения о цензуре в СССР без представления их в «соответствующие орга11S

ны», то есть в саму цензуру. Это на целые десятилетия сделало ее неприкасаемой в СССР. Как говорится, «своя рука владыка»... Иногда все же поступали жалобы на цензурный произвол в Наркомпрос, которому формально подчинялся тогда Главлит, и в другие руководящие инстанции, вплоть до самого Политбюро ЦК. Последнее, естественно, всячески защищало свое детище — политическую и идеологическую цензуру. Отзвуки этого слышны в написанном Лебедевым-Полянским проекте постановления к отчету Главлита за 1925 г. В нем говорится, между прочим: «Ввиду жалоб на притеснения Главлита Политбюро была создана Комиссия, которая признала деятельность Главлита отвечающей требованиям времени и идущей в соответствии с данными директивами. Ж а ­ лобы были признаны неосновательными» (IV — ф. 306, оп. 69, д. 514, л. 12). Через два года, в 1927 г., Совнарком даже создал особую «Комиссию по вопросу положения литераторов», вызванную их жалобами на притеснения цензуры. В личном фонде Лебедева-Полянского хранится выписка из решения этой комиссии, адресованного в Политбюро: «IV. О цензуре. Цензурная подкомиссия солидаризуется с прошлогодними выводами Специальной Комиссии Политбюро, признавшей, что особенного нажима со стороны цензуры нет. Вместе с тем. Комиссия признает необходимость расширения объема работ Главлита также и на те издательства, которые до сего времени осуществляли цензуру самостоятельно» (V — ф. 597, оп. 6, д. 4, л. 19). Таким образом, жалобы литераторов на цензуру не только не привели к облегчению их участи, но, напротив, к еще большему ужесточению и централизации контроля за печатью. Как уже указывалось ранее. Главлиту стали подчиняться уже все без исключения издательства, в том числе и ГИЗ, ранее осуществлявший предварительный просмотр своих изданий самостоятельно. Все-таки в 20-е годы еще не сломлен был окончательно дух интеллигенции, она еще пыталась протестовать против насилия в сфере интеллектуального и художественного творчества. Об этом свидетельствуют заявления ряда писателей и ученых в Наркомпрос и другие инстанции — речь о них впереди (см. «При"ожение»). 116

НАРКОМ ПРОСВЕЩЕНИЯ И ГЛАВНЫЙ ЦЕНЗОР СТРАНЫ (К истории взаимоотношений) Главное управление по делам литературы и издательств в течение первых пятнадцати лет своего существования (июнь 1922— 1936 гг.) находилось в ведении Народного комиссариата просвещения, отделения его подчинялись местным органам народного образования. Непосредственным начальником Лебедева-Полянского, как заведующего Главлитом, являлся нарком просвещения А. В. Луначарский, известный драматург, прозаик и литературный критик. По натуре своей был он человеком мягким, доброжелательным: многие писатели, ставшие затем эмигрантами, добрым словом поминают советского наркома, часто заступавшегося за них перед властями предержащими, охотно подписывавшего любые ходатайства, прошения и т. д. Выбор Луначарского на столь высокий пост не случаен, нужно было все-таки «наводить мосты», договариваться с интеллигенцией, которая склонна была больше доверять своему собрату-писателю, чем партийному функционеру в чистом виде. Нарком в первые годы сделал немало для того, чтобы русская культура не угасла окончательно; боролся с «Пролеткультом» и другими «загибщиками», яростно выступавшими против русской классики, много сделал для ее сохранения и издания, поддерживал ряд писателей 20-х годов, подвергавшихся травле и т. д. Личность это была сложная, противоречивая, по-своему трагическая: коммунист в нем постоянно боролся с писателем-интеллигентом, и поочередно брал верх то тот, то другой. То он защищал писателей и ученых, ратовал за свободу творчества, то резко обрывал их, заявляя, И7

что именно пролетариат должен «достаточно настойчиво» проявить «свою волю во всех областях жизни, в том числе и в области культурной», что он не допустцт в своем комиссариате «растворения крепкого вина коммунизма в теплой воде новоявленной интеллигентской симпатии» * Отношения наркома с подчиненным ему главным цензором сложились негладко с самого начала. Еще организации Главлита, когда Лебедев-Полянский возглавлял Политотдел ГИЗа, между ними начались разногласия. Отзвуки этого первого столкновения мы найдем в письме Лебедева-Полянского наркому от 22 апреля 1922 г.: «Узнав о Вашем письме к т. Мещерякову (заведующему Госиздатом. — А. Б.) и т. Рыкову, я написал было ответ довольно решительный и не менее красочный, чем Ваше письмо; слишком бесцеремонно Вы обошлись с честью человека, и это может взорвать каждого», — пишет обиженный цензор. К сожалению, письма самого Луначарского найти пока не удалось: видимо, он резко критикует в нем цензурный произвол Политотдела. Это видно из того, что дальше, оправдывая свои действия, Лебедев-Полянский упрекает Луначарского в том, что тот «с легкостью дает рекомендации людям, мало приятным и мало достойным... «Слава богу» — мною не вычеркивается» (V — ф. 597, оп. 3, д. 11, л. 1.). Здесь, видимо, идет речь о маниакальной ненависти цензоров к «божественным словам», даже в самом невинном, как здесь, контексте. Еще более обострились отношения после назначения Лебедева на пост начальника Главлита. Приведу здесь фрагмент довольно большого официального послания наркома в Главлит 13 января 1923 г. (насколько мне известно, оно не опубликовано): « < . . . > Я бы со своей стороны не настаивал требовать непременно напечатания по новой орфографии книг, вышедших после 1923 г. По-моему, надо не только делать исключения для книг научно-технического характера, но и для всех книг, вообще говоря, ж елательных в России. Можно идти при этом на то, что при взвешивании ценности книги для русской публики была принята во внимание и орфография. Прямое принуждение вряд ли принудит их перейти к новой орфографии, но лишит русскую публику некоторого количества полезных книг, в орфографической! отношении в конце концов 118

равных тем книгам, которые в наших библиотеках и в обиходе еще преобладают» (Там же, л. 4). Речь здесь, скорее всего, идет о зарубежных русских книгах, печатавшихся по старой орфографии: одно это, независимо от содержания, вызывало запрещение их ввоза. Большое раздражение Лебедева-Полянского вызвала статья наркома «Не пора ли организовать Главискусство», опубликованная в 1924 г. в журнале «Искусство трудящимся» (№ 3). В ней, в частности, Луначарский говорит о слишком большом числе учреждений, надзирающих за искусством, — Агитпроп и Отдел культуры ЦК, «правят искусством органы цензуры — Главлит и Репертком, которые, как советские, ускользают иногда от взора партии, а, как полупартийные, оказываются забронированными от руководства советского. В самом Наркомпросе, при таком правлении искусством, множество всяких органов, вернее органчиков». Луначарский немного лукавит: он прекрасно знал, что всё эти «органы» и «органчики» в гораздо большей степени подчиняются идеологическим отделам ЦК, чем Наркомпросу, в который формально они входят. Но Л ебедев-Полянский всерьез обиделся даже на тець подозрения в том, что органы Главлита не подконтрольны партийным: «От взора партии, — пишет он 18 декабря 1924 г., — мы не ускользаем даже и иногда: представитель Отдела печати ЦК РКП принимает весьма деятельное участие в делах Главлита — всякий сомнительный вопрос, принципиальный или конкретный, всегда согласуется с Отделом печати. Подавляющее большинство переписки по идеологическим вопросам падает на партийные органы. Связь самая прочная и крепкая... Есть в статье и косвенное осуждение нашей деятельности, неоднократно проскальзывавшее и ранее в Ваших статьях. К сожалению, в данный момент мы лишены возможности на нападки в прессе защищать себя в ней же. С коммунистическим приветом Лебедев-Полянский» (V — ф. 597, оп. 6, д. 3, л. И ). Здесь мы находим отзвуки тех нападок на цензурный произвол, проникавшие в прессу того времени, о которых говорилось выше. Не раз нарком брал под свою защиту писателей, нещадно преследовавшихся Главлитом. В декабре 1923 г. он посылает одно за другим два письма в Главлит (3 и 18-го), пытаясь защитить Бориса Пильняка (V — ф. 597, оп. !б, д. 3, л. 1—2. Как и другие письма, они хранятся 119

в личном фонде Лебедева-Полянского). «По-моему,— пишет Луначарский своему подчиненному, — таким писателям, как Пильняк, надо давать говорить все, чта они думают. Если он ляпнет что-нибудь неприемлемое, проберем его через критику. Надо стараться о том, чтобы дать писателям возможно больше свободного слова, ограничивая их только в самых крайних случаях, когда становится совершенно ясным, чГо та или иная фраза, сдово или произведение являются чуть-чуть прикрытой контрреволюционной прокламацией или наглой порнографией. Во всех остальных случаях цензура не должна быть пускаема в ход по отношению к художникам. Я имею основание думать, что так смотрят на это руководящие умы нашей партии, а не только один я». Во втором письме он пытается отстоять повесть Пильняка «Иван-да-Марья», запрещенную Главлитом, убеждает его в том, что надо быть «очень остс^рожным» с писателями, «заведомо обладающими художественным талантом». Но начальник Главлита, чувствуя за своей спиной мощную поддержку ЦК и ГПУ, был несгибаем: «Дорогой Анатолий Васильевич! Должен сказать, что Главлит разрешать 2-м изданием рассказ Пильняка «Иван-да-Марья» не может. Это единодушное и твердое мнение всей Коллегии, куда входит и преставитель Агитпропа ЦК. Если то или иное произведение однажды было разрешено к печатанию в ограниченном количестве, то это не обязывает Главлит разрешать повторное издание, так как это привело бы к уничтожению приема сокращения тиража. В свое время книга Пильняка с рассказом «Иван-да Марья» была конфискована ГПУ, несмотря на разрешение. Вопрос дошел до Политбюро и не был разрешен в положительном смысле для Пильняка». На следующий день (20 декабря) главный цензор решает еще раз одернуть слишком «либерального» и «прекраснодушного» наркома: «Дорогой Анатолий Васильевич! В дополнение к вчерашнему письму сообщаю Вам следующее. Раздраженный тон Вашего письма заставил меня во избежание каких-либо недоразумений, не дожидаясь официального ответа Агитпропа ЦК РКП, обратиться лично к тов. Бубнову (зав, Агитпропбм.— А. Б.). От него Я получил следующий оДвет: «Рдссказ Пильняка «Иван-Да-Марья» издавать не следуег. С ком. npHBetoM Лебедев-Полянский» (Там же, л. 3). Как мы видим, здесь в^е уже йазВано свооими име120

нами; чувствуя такую мощную поддержку, главный цензор просто уже ставит своего непосредственного начальника на место. Искры не раз еще пробегали между ними, о чем свидетельствуют многие другие документы из личного архива Лебедева-Полянского. Почувствовав, что Нэп близится к закату и эпоха «либерализма» заканчивается, он стал, как говорится, уже открыто показывать зубы. Он не постеснялся, например, из подготовленного журналом «Огонек» собрания сочинений А. П. Чехова, главным редактором которого был сам нарком, выбросить в 1929 г. «социально незначащие» вещи и резко сократить тираж (Там же, оп. 6, д. 3, л. 26—28). Этому даже начавший ко всему привыкать Луначарский «отказывался верить». С раздражением он писал также Лебедеву-Полянскому о запрещении им романа Ж ана Жироду «Зигфрид и Лимузен», который был подготовлен к выпуску издательством «Никитинские субботники». К нему Луначарский собирался написать предисловие. Несмотря на то, что Луначарский в письме доказывает необходимость издания романа, называет Жироду «самым блестящим стилистом современности», убеждая, что запрещение романа «может создать иллюзию, будто заграничная литература для нас неприемлема («Как же может развиваться культура нашей страны?.. Думаю, что эта политика вообще была бы неправильной и идет вразрез с нашей тенденцией, преподанной ЦК»), Полянский был непреклонен. В ответе главного цензора, скорее напоминающего отповедь, чувствуется оттенок запугивания и даже легкого шантажа. Он напоминает наркому: «Поскольку «Никитинские субботники» частное издательство, а не советско-партийное. Вы, согласно постановлению МК (Московского комитета РКП (б). — А. Б.), можете работать в нем только с разрешения МК. У Вас могут быть неприятности... С ком. приветом Лебедев-Полянский» (Там же, оп. 3, д. 11, л. 26, 28). Он, как мы видим, напоминает наркому, что он в первую очередь — коммунист, а потом уже — писатель... Партийная дисциплина — прежде всего. Роман Жироду все-таки вышел в свет (М., 1927) в русском переводе «при поддержке Луначарского, который собирался написать к нему предисловие», но «этого своего намерения Луначарский не выполнил», — как сообщают комментаторы тома «Литературного наследства» Как 121

видно из найденной переписки, отнюдь не по своей воле. В 1929 г. начальник цензуры освободился, наконец, от либерального и мешающего делу наркома; им стал главный идеолог Ц К А. С. Бубнов, возглавлявший Агитпроп. Игры с интеллигенцией, писателями-«попутчиками» и другими «классово чуждыми элементами» закончились. Необходимость в Луначарском на этом посту отпала... В 20-е годы Коллегия Наркомпроса во главе с Луначарским выступала в роли «третейского судьи» в тяжбах между авторами и Главлитом. Решения последнего можно было обжаловать в Коллегию, и порой, хотя и не очень часто, она пыталась немного утихомирить цензуру в ее рвении. Как правило, она все же старалась найти «разумный компромисс»: например, освобождая книгу из-под цензурного запрета, резко снижала разрешенный ей тираж, чтобы она не получила массового распространения, и т. п. Положение Наркомпроса и его главы в те годы было весьма двусмысленным в своей основе: все прекрасно знали, что последнее, окончательное слово остается все же за Главлитом, а вернее — за идеологическими отделами ЦК и органами тайной политической полиции, надежным и послушным инструментом которых и были, в сушности, все цензурные инстанции.

о ЧЕМ НЕЛЬЗЯ ПИСАТЬ: ЦЕНЗУРНЫЕ ЦИРКУЛЯРЫ Нельзя писать: о бюрократе, Об офицерстве, о солдате, О забастовках, о движеньи, О духовенстве, о броженьи, О мужике, о министерстве, О казни, о казачьем зверстве, О полицейских, об арестах, ' О грабежах, о манифестах! Но остальное все — печать Должна сурово обличать! Когда же напишешь — посмотри «128» и «103»... Так писал в стихотворении «О чем можно писать» поэт-сатирик В. В. Трофимов в рождественском номере журнала «Бурелом» в конце 1905 г., намекая на «политические статьи» тогдашнего Уголовного уложения. Но... «нет ничего нового под солнцем»; в конце XVIII в, великий Бомарше устами своего героя Фигаро говорил так: «Пока я пребывал на казенных хлебах, в Мадриде была введена свободная продажа любых изделий, вплоть до изделий печатных... я только не имею права касаться в моих статьях власти, религии, политики, нравственности, должностных лиц, благонадежных корпораций, Оперного театра, равно как и других театров, а также всех лиц, имеющих к чему-либо отношение,— обо всем остальном я имею право писать свободно под надзором двух-трех цензоров». «Обличителям» цензурного произвола все-таки даже в дурном сне не мог бы присниться тот тотальный контроль, который был установлен «Министерством 123

правды» сразу же после его учреждения. Русский поэтсатирик все же смог опубликовать свой выпад против цензурных репрессий, так же, как и Бомарше (хотя в с некоторыми затруднениями) смог поставить свою «Женитьбу Фигаро», причем даже на придворном театре (1783 г.). Даже робкие попытки критики органов Главлита в 20-е годы, как мы видели, вызывали самую резкую реакцию с его стороны. Для того, чтобы пресечь их окончательно, в 1925 г. был выпушен специальный цензурный циркуляр: «Запрешается печатание всякого рода статей, заметок и объявлений, обрашаюших внимание на работу органов предварительного и последуюшего контроля печатного материала». Этого показалось недостаточно: в печать изредка проскальзывали заметки, касаюшиеся работы этих учреждений, а посему через два года вышел другой, еше более грозный циркуляр: «О материале, дискредитирующем работу цензурных органов: всякого рода сведения (статьи, заметки и т. п.), дискредитирующие работу предварительного и последующего контроля печатного материала, а также материал, раскрывающий существующие формы и методы цензурной работы... к печати не допускаются» (1 — ф.31, оп. 2, д. 32, л. 8; д. 52, л. 90). Издание таких циркуляров сразу же стало самым распространенным и эффективным методом контроля. Рассылались они по всем местным инстанциям, и выглядели так: «РСФСР Всем губ. край и обллиНародный комиссариат там. Всем политредактопросвещения рам и уполномоченным Главное управление по Главлита при типогра-^ делам литературы и из- фиях, издательствах, редательств («Главлит») дакциях газет и журна24 октября 1924 г. лов. В развитие циркуляра от 5 сентября с. г. за JSfe 828 Главлит предлагает не допускать опубликования в печати конкретных мероприятий и сведений о политике цен, как всесоюзных, так и в отношении отдельных районов, лимитов (предельных цен) не только для хлебозаготовительных организаций, но и вообще на заготовительном рынке. Заведующий Главлитом (Лебедев-Полянский)». 124

Все эти циркуляры были строго засекречены: на каждом из них «в шайке» неизменно присутствует помета: «Секретно» (или «строго секретно»). Срочно». Предлагались они к «неуклонному исполнению», и каждый случай невыполнения разбирался на самом высшем уровне, вызывая репрессии против цензоров «по партийной и советской линии». Колоссальный, увеличивающийся год от года аппарат «лйтовских» органов, строго руководствовался спущенными сверху инструкциями и циркулярами Главлита. Одновременно он должен был проявлять бдительность и классовое чутье, искореняя в печати все, до чего еще не дошли руки Главлита: «учитывать местную специфику», быстро, еще до выхода соответствующего циркуляра, откликаться на злобу дня,, руководствуясь партийными документами и материалами центральной прессы. Время от времени цензурные циркуляры сводились в особые «Перечни сведений, составляющих тайну и не подлежащих распространению в целях охранения политико-экономических интересов СССР». Первый из них вышел уже в 1925 г. — в виде 16-страничной брошюры с грифом «Совершенно секретно», причем каждая иа них была нумерована. Мне удалось познакомиться в архивах с некоторыми из них, например, с экземпляром № 8, хранящемся в Архиве литературы и искусства в Петербурге (далее: 1 — ф. 31, оп. 2, д. 31, л. 2—9). В общей сложности, в этом перечне указано 96 пунктов или «позиций», не подлежащих разрешению. Приведем лишь некоторые из них, и нам станет ясно, насколько жестоким и всепроникающим стал цензурный контроль в новых условиях; «§ 1. Статистические данные о беспризорных и безработных элементах, контрреволюционных налетах на правительственные учреждения. § 2. О столкновениях органов власти с крестьянами при проведении налоговых и фискальных мероприятий, а также столкновения по поводу принуждения граждан к выполнению трудповинности. § 62. Сведения о санитарном состоянии мест заклюния. § 82. Сведения о количестве преступлений, о партийном составе обвиняемых и о количестве решений суда с применением высшей меры наказания печатать не разрешается. V25.

§ 91. Запрещается печатать сообщения о самоубийствах и случаях умопомешательства, на почве безработицы и голода». Согласно «Перечню» не разрешалось также печатать «сведения о наличии медикаментов» в аптеках (1), «сведения о помощи в районах, охваченных неурожаем» и т. д. Не оставляла надежд для авторов особая пометка в конце этого перечня: «Рекомендуется в сомнительных случаях согласовывать материал с заинтересованными ведомствами». Мы снова видим здесь возврат к эпохе Николая 1, когда расцвела так называемая ведомственная цензура (см. «Пролог»). В дополненный и переработанный «Перечень...» 1927 г., в связи с «обострением классовой борьбы», вошли и другие параграфы, предписывавшие запрещать сведения: «О волнениях, забастовках, беспорядках, манифестациях и т. п.; о политических настроениях, волнениях, забастовках в рабоче-крестьянских массах». Крайне любопытно примечание к этому параграфу: «Сведения о забастовках на частных предприятиях (кроме концессионных) печатать можно»: ясно, что нужно было скомпрометировать их в связи с принятым уже тогда решением Политбюро о свертывании Нэпа. Примета времени — в тех пунктах «Перечня...» 1927 г., которые как бы заранее готовили цензоров к начавшимся в конце 20-х — начале 30-х годов политическим процессам («Шахтинское дело», «Процесс Промпартии» и т. д.). Запрещено было публиковать материалы о «количестве политических преступлений», «о роспуске буржуазных и кулацких Советов и о репрессиях, предпринимаемых по отношению к ним», «об административных высылках социально опасного элемента, как массовых, так и единичных». Сведения о политических процессах «вредителей» печатались, конечно, в газетах того времени, но каждый раз исключительно с санкции партийных властей: самодеятельности здесь не допускалось. Тщательно оберегалась тайна концлагерей (они тогда так и назывались) ОГПУ, о чем свидетельствует циркуляр 1926 г.: «Главлит Секретно. Циркулярно. 13.V.26 г. Всем Гублитам и политредакторам. 126

За последнее время в периодической печати появился целый ряд статей и заметок о деятельности Соловецких концлагерей ОГПУ, о жизни заключенных в них, причем материалы об этом поступают из разных источников. Главлит предлагает не допускать без разрешения спецотдела ОГПУ помещения в прессе подобных статей, заметок и т. п. Зав. Главлитом (Лебедев-Полянский)» (I — ф. 31, оп. 2, д. 33, л. 97). Заметим все же, что тогда выпускался типографским способом даже журнал «Соловецкие острова», в котором печатали свои статьи, воспоминания, художественные произведения и т. п. сами политические заключенные, «ка-эры», как их называли. В 20-е годы выходил и ряд газет, печатавшихся в политических лагерях, — разумеется, под надзором «политико-воспитательной части» (в дальнейшем все это кончилось). В 1929 г. циркулярно запрещено было публиковать сведения о Беломорско-Балтийском канале; в 1933 г., как мы знаем, вышла целая книга о нем, написанная «инженерами человеческих душ» — советскими писателями, совершившими путешествие на него и наблюдавшие «перековку», но опять-таки по инициативе партийных органов. Неоднократно рассылались главлитовские циркуляры об ужесточении контроля за публикацией сведений, касающихся «тайн Кремля» и его вождей. Начиная; с 1924 г., под грифом «Сов. секретно», предписывалось изымать из местной прессы сведения «о маршрутах их центра, остановках, местах выступления членов Правительства СССР и членов ЦК РКП»; запрещалось «посылать без ведома ОГПУ репортеров и фотографов» и т. д.» Такие материалы могли помещаться в газетах только в тех случаях, «когда в них не указываются время и место пребывания данного лица» (интересно, как на практике это можно было бы осуществить?). В сферу внимания цензоров должны были входить все публикации, в которых так или иначе говорилось о зданиях, которые могут посещать вожди, и не только о самих кремлевских сооружениях. По поводу последних в «Перечне..» 1925 г. существовал даже особый (параграф 95: «Запрещается публикация сведений о Кремле, кремлевских стенах, выходах и входах и т. п. как современного, так и исторического характера, до согласования их с комендантом Кремля». Большой театр, который всегда считался «придворным», поскольку часто по127

сещался партийными вождями, также должен быть окружен тайной; «Главлит. Секретно. Циркулярно. 29 июня 1926 г. Всем политредакторам Главлита Главлит предлагает до полного окончания ремонта в Государственном Большом театре — не допускать в печати заметок, освешаюших ход ремонта. По окончании же ремонта допускать в печать подобные заметки лишь по согласованию таковых с комендантом Кремля тов. Петерсом» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 31, л. '108). Как мы видим, «касаться Оперного театра» в статьях нельзя было не только «в Испании» XV111 в., о чем писал Бомарше (разумеется, под ней понималась современная ему Франция), но и в России ХХ-го. В «год великого перелома», совпавший с 50-летием Сталина и началом невиданного возвеличивания «человека с усами», вышел целый ряд главлитовских циркуляров, предписывавших «канонизировать» образ вождя, устраняя все, что могло бы бросить тень на него,— д аже на внешний его облик. 20 декабря, например, был издан особый циркуляр, предлагавший местным органам «следить за тем, чтобы клише портрета Сталина были изготовлены только со снимков, полученных из «Пресс-клише» РОСТА. Других портретов и снимков к печати не разрешать» (Там же, д. 40, л. 3). Еще ранее, приблизительно с 1925— 1926 гг., началось изгнание из самой памяти имен его политических противников и главного из них — Троцкого. В отличие от оруэлловского романа, в котором власти «англосоца» организуют для толпы обязательные «пятиминутки ненависти», показывая во весь экран лицо главного врат а — Гольдберга, цензурными циркулярами запрещалась не только публикация фотографий «врагов народа», но сами имена их должны были подаваться в особом контексте, сопровождаясь санкционированными и утвержденными на самом верху соответствующими эпитетами. В дальнейшем, после проведения политической кампании, они должны были вообще исчезнуть в публикациях,— ситуация, обратная сюжету тыняновского «Поручика Киж е»:. реальное лицо объявлено как бы “«несуществующим». Это был и признак того, что вскоре 328

оно исчезнет и физически, как это часто бывало в годы Большого террора. Началось перекраивание истории... Ранее уже говорилось о том, как бдительно охраняла цензура тайны родственной, точнее — вышестоящей организации — органов ОГПУ. И в циркулярах, и в сводном «Перечне...» не раз настойчиво напоминалось о необходимости строго контролировать печать в этом отношении: любая публикация должна разрешаться только с их ведома. Главлит не только запрещал их, но принимал меры к тому, чтобы оповестить все без исключения местные органы цензуры о «готовящейся акции»: «Главлит. Секретно. Циркулярно. З.ХП. 2X5 г. Всем Гублитам, политредакторам В связи с полученными сведениями о том, что за ­ прещенный Ленгублитом рассказ Заводчикова «Взятка», расшифровывающий работу органов ОГПУ, предположен к печатанию в других городах, Главлит предлагает не допускать печатания указанного рассказа. Зав. Главлитом (Лебедев-Полянский)» (Там же, ф. 31, л. 47). Литераторы 20-х годов, видимо, хорошо знали о существовании такой циркулярной практики: «попасть в циркуляр» — означало тотальное запрещение публикации в печати чего бы то ни было. В этом смысле характерна сценка, зафиксированная в «Дневнике» Корнея Чуковского. Встретив в июне 1925 г. на улице И. А. Острецова, начальника Ленгублита (тогда еще такие патриархальные сцены были возможны), он узнал, что «в Гублит поступила рецензия обо всех ваших книгах», как выразился главный цензор Ленинграда, «и там указаны все ваши недостатки». Чуковский сразу же тревожно спрашивает: «Рецензия или циркуляр?..», и слышит «успокаивающий ответ: «Нет, рецензия, но... конечно, вроде циркуляра» К В 20-е годы — эпоху самой оголтелой, разнузданной атеистической пропаганды, особое внимание уделялось в цензурных проскрипционных списках и распоряжениях религиозной тематике. Естественно — в целях максимального ограничения, а еще желательнее — сведению к нулю публикаций. Разрешение их не доверялось местным цензурным инстанциям, даже такой проверенной как 5 -2 7 3 1 29

ленинградской. Об этом говорит такой циркуляр от 25 мая 1926 г.: «Главлит. Строго секретно. Всем Г ублитам На местах следует рассматривать только материалы, предназначенные к опубликованию в изданиях типа «Епархиальных ведомостей», содержащих в себе только официально административные материалы, объем и тираж которых согласованы с Главлитом при их регистрации. Все же прочие рукописи и материалы церковного, справочного и пропагандистского характера должны просматриваться исключительно в центре и поэтому вам надлежит пересылать их в Главлит» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 31, л. 106). В других циркулярах неоднократно напоминалось, что разрешению подлежат только рукописи догматического характера, да и то лишь в изданиях самого патриаршества. Издания Библии изредка все же разрешались, но тираж их должен был быть обязательно согласован с органами Главлита; обычно он «срезался» самым существенным образом. Особым циркуляром предписывалось «30 всех без исключения рукописях, кроме богослужебных, не допускать печатания с больших букв: «бог», «господь», «дух» и т. п.», следить за тем, чтобы даже в религиозных изданиях не употреблялась «старая орфография» и т. д. Таково на практике провозглашенное «отделение церкви от государства»... Верховный орган цензуры внимательно следил за тем, чтобы не была брошена тень на антирелигиозную пропаганду, о чем свидетельствует такой курьезный ииркуляр от 23 ноября 1926 г.: «Главлит предлагает не допускать устройства антирелигиозных диспутов гр. А. Б. Ярославского, ввиду того, что своими выступлениями он дискредитирует антирелигиозную пропаганду и вводит в заблуждение, так как во многих городах его принимают за тов. Ем. .Ярославского» (Там же, л. 166. «Честь главного атеиста страны», Емельяна Ярославского, была таким образом спасена). Полнейшей тайной должно было быть окружено истинное экономическое положение страны и народа. Ни в коем случае не могли разрешаться в цензурных ор130

ганах публикации, рисующие бедствия людей, тем более, голод. Уже в самом начале, в 1923 г.. Главлит использует все имеющиеся в его распоряжении средства, запретительные циркуляры, прежде всего. Как и в других случаях, принимаются упреждающие меры возможной публикации такого рода материалов в печати, даже только готовящихся авторами, о чем цензуре становится известно по агентурным источникам. 26 июня 1923 г. вышел, например, такой секретный циркуляр: «По имеющимся сведениям, неким А. Вайнштейном предполагается к изданию исследование, касающееся вопроса налогов, лежащих на сельском населении. Исследование, носящее научный характер, пытается провести мысль о крайней обременительности налогов при советском режиме. В случае, если подобная рукопись будет вам представлена каким-либо издательством, пропуску она не подлежит. Лебедев-Полянский» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 9, л. 107). Начинается пора тотального засекречивания, доведенная с течением времени до полного абсурда. В у казанных выше «Перечнях, составляющих тайну» большое место занимают статьи, предполагающие охранение «военных секретов» (дислокации войск, вооружение и т.п.), и в этом нет ничего странного; иное дело цензурная практика, объявлявшая таковыми самые невинные вещи. В разряд «экономических секретов» также попадали сведения, из которых никогда прежде не делалось тайн. Тщательно скрывались, например, сведения об экспорте пшеницы в 20-е годы, и не столько в целях поддержания выгодной для СССР коньюнктуры на мировом рынке, сколько в целях сокрытия самого этого факта от своего народа. Как известно, в 30-е годы, даже в год страшного голода на Украине (1933 г.), экспорт хлеба продолжался, о чем население не должно было догадываться. Многочисленные циркуляры предписывали «впредь до изменения не разрешать публиковать в печати конкретных данных об урожае этого года, то есть общие цифры урожая, цифры по отдельным культурам и районам». Запрещалось публиковать сведения о ходе сельскохозяйственных работ, видах на урожай и т. д. Цензор газеты «Псковский набат» в 1928 г. получил даже выговор за ^iponycK в ней заметки «Богатые перспективы», в которой был указан план экспорта груздей (!) за границу 5 * 131

из Псковской области, а также за разрешение публиковать в газете сообшения о ходе льнозаготовок, заготовок «кожсырья» и пушнины (I — ф. 281, оп. 1, д. 34, л. 12). Цензоры местных газет, надо сказать, были поставлены в двусмысленное положение. С одной стороны, все местные газеты были уже к тому времени органами райкомов и горкомов, и выходили под наблюдением секретарей по идеологии; сами же уполномоченные Обллитов должны были, как члены партии, подчиняться им. Но, с другой стороны, они должны были строго выполнять циркулярные указания центра. В архиве Ленгублита сохранилось немало буквально слезных донесений районных уполномоченных, жалующихся на «самоуправство» секретарей. Последние, естественно, должны были подавать товар лицом, рапортуя о небывалых экономических успехах района, о трудовых подвигах колхозников, об успешном ходе посевных, уборочных и прочих кампаний. «Мобилизовывать» массы должна была и подведомственная им печать, сообщая об этом на своих страницах. На специальном совещании Ленобллита, созванном в 1929 г., руководство отмечало многочисленные случаи нарушения и неисполнения циркуляров, разосланных на места. Выступавшие в прениях уполномоченные чуть ли не в один голос жаловались на то, что они «испытывают давление со стороны ответственных работников», оправдывая огрехи в своей работе тем, что «ответственные работники требуют публиковать запрещенные циркулярами сведения об успешном ходе заготовок» (I — ф. 281, оп. 1, д. 22, л. 6). Циркулярно запрещались самые неожиданные, на первый взгляд, публикации, например, реклама в прессе иностранных товаров. Под грифом «Совершенно секретно» в 1925 г, выходит такой циркуляр Главлита: «Сообщаем, что нежелательными в советской прессе являются рекламы иностранных фирм о следующих товарах: а) вязаные изделия; б) обувь; в) косметика; г) ткани для одеяния (так! — А. Б.); д) готовое платье и белье; е) продовольственные товары; ж) часы; з) иглы; и) разные хозяйственные принадлежности; к) утюги, примуса и т. д.» ( I —>ф. 31, оп. 2, д. 33, л. 3). Думаю, что это распоряжение вызвано опять-таки не столько опасением нежелательной конкуренции иностранных товаров на внутреннем рынке (несмотря на некоторые экономиче132

ские успехи Нэпа на первых порах, такими товарами рынок был очень беден), сколько идеологическими соображениями: советские люди не должны были даже подозревать о том, что исчезнувшие после революции вещи в изобилии производятся на «загнивающем Западе». Покой советских людей постоянно оберегался цензурным ведомством: они не должны были также знать ни о стихийных бедствиях (при социализме не должно быть никаких природных катастроф), ни о крушениях поездов, взрывах на заводах и т. п. Вот лишь некоторые циркуляры на сей счет: «15 ноября 1926 г. Секретно. С получением сего Ленгублит предлагает принять меры к тому, чтобы ни одна заметка или сообщение о крушении поездов на Северо-Западной железной дороге, не появлялась в печати без ведома и разрешения Политконтроля ОГПУ» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 32, л. (41). Или другой циркуляр, поступивший уже из самого Главлита: «Секретно. Циркулярно. Всем Гублитам, политредакторам. Главлит сообщает к исполнению, что всякого рода корреспонденции, сообщения и т. п. о крушениях поездов, за исключением сведений о том, поступающих из РОСТа, не могут допускаться к помещению до согласования их с органами ОГПУ». (1924 г.) Как уже указывалось ранее, в обязательном «Перечне...» предписывалось даже не публиковать сведения об эпидемиях, о медпомощи в этих районах и т. д. Зародившись вместе с Главлитом, такое граничившее с паранойей стремление к сокрытию правды, продолжалось, как известно, многие десятилетня и приводило порой к трагическим для населения последствиям. Нарушена была такая практика, да и то не сразу, лишь в мае 1986 г., когда власти вынуждены были — хотя и с большим опозданием и далеко не полностью — сообщить о Чернобыльской атомной катастрофе (об еще большей катастрофе такого рода на Южном Урале в 1957 г. подавляющее большинство советских людей узнало лишь спустя 30 лет). «Незнание — Сила»: этот партийный лозунг из романа Оруэлла был полностью взят на вооружение реальным, а не вымышленным «Министерством правды».

ГЛЛВЛИТ и ЧАСТНЫЕ ИЗДАТЕЛЬСТВА Переход к Нэпу вызвал, как хорошо известно, значительное оживление в частном и кооперативном книжном деле: уже в начале февраля 1921 г. было зарегистрировано 143 таких издательства*. В общей же сложности за семилетний «ренессанс» (1922— 1929 гг.) возникло свыше пятисот негосударственных издательств^ Иное дело, что большинство их в силу различных причин было крайне эфемерным, недолговечным, рассыпающимся буквально как «Картонный домик»: не случайно, видимо, такое выразительное название выбрали создатели одного петроградского издательства, работавшего в 1921 — 1923 гг. Тем не менее, продукция их составляла весьма существенную часть книжного репертуара; только продукция одних частных фирм составляла в 1924 г. 11,5% (по названиям)®. Оценка их деятельности, сложившаяся в нашей литературе, явно несправедлива и крайне тенденциозна. В наиболее резких и грубых формах она выражена в трудах А. И. Назарова, считавшего, что главной целью «частников» было «стремление содействовать распространению буржуазной идеологии» и «желание дать выход накопившимся произведениям дореволюционных авторов, бойкотировавших Государственное издательство»: скорее, наоборот— ГИЗ, как правило, «бойкотировал» их, считая «идеологически чуждыми и неприемлемыми». Говоря о закрытии таких издательств в конце Нэпа, он приходит к такому выводу: «Идея частного предпринимательства в книгоиздательском деле, за которую так цеплялись эсеры, меньшевики и прочие враги социалистического государства, полностью себя дискредитировала и потерпела окончательное крушение» \ Эта точка зрения торжествовала в книговедческих ра134

ботах «застойного периода», хотя и выражена была в более мягкой и утонченной стилистике. Авторы более акцентировали свое внимание не на идеологических, а скорее экономических просчетах издателей, увлечении ими выпуском «бульварного» переводного чтива, рассчитанного на невзыскательный вкус. Но это справедливое, в общем, обвинение, адресованное лишь некоторым частным издателям, переносилось на все издательства такого рода, тогда как многие из них носили просветительский, культурный и научный характер, и далеки были от откровенно спекулятивных проделок в своей деятельности. Понятно, впрочем, что дать сколько-нибудь объективную, адекватную оценку мешали пресловутые «независящие обстоятельства». Ранее уже говорилось о репрессивной политике в отношении частных издательств в донэповский период, о политике Госиздата в этой области, монополии издания учебников, русской классики и т. д. Не случайно именно оживление в частном и кооперативном секторах книжного дела и вызвало к жизни Главлит в 1922 г. На него с самого же начала и была возложена функция самого жесткого контроля за возродившимися издательствами. Сама идея постепенного удушения и свертывания «частного сектора» исходила, конечно, из высших сфер идеологического руководства. Но и сам Главлит, как мы убедимся, проявлял немало выдумки и изобретательства в порученном ему деле. Им была разработана изощренная система мер, которая и позволила эффективно проводить рекомендованную свыше политику. Главная цель ее — ограничение, а еще желательнее — полное прекращение деятельности этих издательств, сведения ее на нет. Условно эта система может быть разделена на две подсистемы (на практике они часто перекрещивались): экономическую и политико-идеологическую. Д а ­ лее мы и рассмотрим их в этой последовательности. Крайне усложнен был, во-первых, сам процесс регистрации частного или кооперативного издательства. Оно обязано было представить подробную характеристику и программу своей будущей деятельности, указать имена ближайших сотрудников и руководителей, сообщить о своих материальных средствах и финансовых ресурсах. Во многих случаях такие ходатайства отклоня135

лись под различными благовидными предлогами, под тем, например, что планируемое издательство будет дублировать по тематике уже существующие. Так, в 1927 г. была отклонена Ленгублитом просьба Ленинградского Общества Библиофилов о регистрации своего издательства, «ввиду наличия аналогичных изданий Публичной библиотеки и Института книговедения» (1 — ф. 31, оп.2, д. 57, л. 16). По нашим подсчетам, если в 1922— 1923 гг. он отказывал в регистрации примерно 10% желающим основать издательство, то уже в 1926— 1927 гг. — наоборот: примерно 10% разрешал, а в 1928— 1929 гг. вообще не разрешил ни одного нового издательства. В «сомнительных» случаях Ленгублит откладывал свое решение до консультаций с «компетентными органами»— ГПУ и Губкомом РКП (б). Решение о регистрации издательства «Новые вехи» решено было «перенести на обсуждение Агитколлегии Губкома РКП (б), в связи с тем, что ходатайство поступило от «возвращенц а » — писателя Ю. Н. Потехина, решившего «сменить вехи» (Там же, д. 26, л. 26). Нередки были и запросы в ГПУ о политической благонадежности того или иного издателя. С партийными органами согласовывались буквально все вопросы, такие, казалось бы, частные, как разрешение (или неразрешение) издания отдельных книг или собраний сочинений. В 1924 г. Ленгублит рассматривал заявление известного еще с дореволюционных времен издателя П. П. Сойкина, просившего разрешить ему объявление подписки на собрание сочинений Жюля Верна. «Постановили: вопрос о разрешении издательству Сойкина печатать сочинения Ж. Верна согласовать с Агитпропотделом Губкома РКП» (Там же, л. 9), Судя по всему, такое разрешение не было получено, так как в 20-е годы Сойкину не удалось издать сочинения Ж ю ­ ля Верна (до революции им было выпущено такое издание в 88 томах). Как видно из секретного «Отчета Главлита за 1925 г.», принимались самые различные меры, ограничивающие распространение и торговлю книгами частных издательств. Совершенно недвусмысленно звучит такой пункт отчета: «Путем правильной организации советского книжно-распространительского аппарата (отчасти и потребительского—библиотеки и проч.) создать для частных издательств... полнейшую невозможность 136

нормальной реализации литературы. В случае необходимости, подобная мера окажется действенной в отношении любого частного издательства (IV — ф. 2300, оп. 69, д. 514, л. 11). Жестко пресекались Главлитом даже малейшие попытки нарушения монополии ГИЗа на отдельные виды печатной продукции, тем более — попытки конкурировать с ним. Ряд архивных документов посвяшен забавной— не для издателей и авторов, конечно, — полемике между Госиздатом и негосударственными издательствами по поводу того, относить или не относить ту или иную книгу к типу учебной литературы (напомним, что ГИЗ обладал монополией на нее). Ошибочно, например, был первоначально конфискован и передан Ленгизу (таково было правило) весь тираж книги Аббаса «Технология металлов», выпушенной издательством «Мысль» в 1923 г., как якобы «учебного пособия». Дело дошло до Главлита и Политконтроля ГПУ, причем, после долгих дебатов, выяснилось, что это научная монография, а не учебник: весь тираж (1700 экз.) пришлось возвратить «Мысли» (I — ф. 35, оп. 1, д. 79, л. 1—3). Но это — редчайший случай. Как правило, даже пособия, предназначенные для самообразования, объявлялись «учебниками», весь тираж их конфисковывался в пользу Госиздата, не потратившего ни копейки, что, естественно, наносило громадный ушерб частным и кооперативным издательствам. Виной издательства, как это не покажется странным, считалось умелое ведение им своих дел, знание коньюнктуры книжного рынка, безошибочно-точный выбор ими книг для выпуска в свет и реализации. Ленгублитом в 1927 г. была представлена в Москву подробная записка о деятельности частно-кооперативных издательств: проанализировано их экономическое положение, способы распространения печатной продукции и т. д. Особо выделены самые крупные и авторитетные — «Брокгауз и Ефрон», «Книга», «Мысль», «Петроград», «Сеятель», причем ленинградская цензура пришла к такому неутешительному и очень характерному выводу: «В общем, частные издательства, перечисленные выше, несмотря на все легальные и нелегальные (подчеркнуто нами. — А. Б.) репрессии со стороны Совпартиздательств, Гублита и финорганов, продолжают расти, развиваться и крепнуть. Их основные и оборотные капита137

лы неуклонно растут. Способность приспособляться к рынку несомненная и умелая, часто мешающая, конкурирующая и опережающая государственныё издательства» (I — ф. 31, оп. 2, д. 57, л. 40). Не менее характерно донесение Ленгублита в том л^е 1927 г.: «Политконтроль ГОГПУ поставил Ленгублит в известность, о состоявшемся в Москве между Главлитом и ОГПУ соглашении, по которому на Ленгублит возлагается путем экономического воздействия заставить издательство «Книга» самоликвидироваться». В этом документе, снабженном грифом «Сов. секретно», сообщается далее о мерах, «уже давно принятых в этом направлении», но, как сокрушенно докладывают цензоры, «они не помогают, так как: 1) издательство обладает хорошо развитым чутьем и знает, где какую книгу выпустить — в Москве или Ленинграде, часто мотивируя это более быстрым просмотром рукописей в Москве и быстротой печатания книги. Это затрудняет работу Ленгублита в этом направлении». Со своей стороны, упрекнув сам Главлит в его собственной оплошности, ленинградская цензура предлагает ряд мер: 1) разрешить издательству печататься только в Ленинграде; 2) удлинить до возможных пределов срок просмотра рукописей; 3) усилить требования, предъявляемые к отдельным изданиям; 4) урезывать в будущем производственный план издательства до наивозможных пределов, выкидывая все книги, рассчитанные на массового читателя (особенно ходкую беллетристику» (I — ф. 31, оп. 4, д. 55, л. 96). Вот эта последняя мера особенно больно ударила по частным и кооперативным издательствам, поскольку именно беллетристика (переводная преимущественно) поддерживала их «на плаву», окупая расходы на издание научных, справочных и других серьезных книг. Но на пути к «благой цели», как мы видим, все средства были хороши... Особенно эффективным, с точки зрения Главлита, было «срезание» планируемых издательствами тиражей. В 1924 г. Ленгублитом к ежегодному отчету была приложена особая таблица «Список издательств и периодических изданий с указанием изданий, к которым были применены репрессии (Там же, д. 15, л. 54). Наряду с репрессиями политического характера, о которых речь впереди, в таблице фигурируют такие графы, как «Разрешение при условии сокращения тиража», «Предпола138

гаемый тираж», «Разрешенный тираж». Из них видно, что тираж книг порою сокрашался в 5— 10 раз. Позднее, ближе к «закату», в 1927 г., был разослан секретный циркуляр, адресованный «всем Гублитам, Обллитам»: «В целях борьбы с наводнением книжного рынка идеологически вредной и недоброкачественной художественной литературой в тех случаях, когда нет достаточных оснований для запрещения книги, Главлит предлагает вам: 1) сократить тираж таких книг до 1000 (и менее) экземпляров; 2) не допускать повторных изданий беллетристических книг с тиражом 2000 (и менее) экземпляров без разрешения Главлита во избежание переиздания книг, тираж коих был фактически ограничен» (Там же, д. 52, л. 129). Таким образом, книга, разрешенная впервые к выпуску указанным тиражом, заранее объявлялась подозрительной и нежелательной: это был как бы тайный знак местным цензорам, которые тотчас же должны были сигнализировать в Главлит о предполагаемой попытке ее переиздания. Курс на свертывание и запрещение частных и кооперативных издательств негласно был объявлен уже в 1926— 1927 гг., но окончательно судьба их была решена в начале 1928-го. Об этом достаточно красноречиво свидетельствует донесение Ленгублита в Губком РКП (б): «Не безызвестно, что по отношению к частным издательствам, к которым относятся и частно-кооперативные издательства вроде «Начатки знаний», «Время», «Научное» и проч. органами Главлита по директивам вышестояших органов взят курс на постепенную их ликвидацию и окончательно разрешен еше в начале 1928 г.... Официально эти издательства продолжают сушествовать, фактически они ликвидированы, так как постановлением Главлита они сняты с планового снабжения бумагой. Их издания печатаются на бумаге, купленной на черном рынке, то есть все частные издательства находятся в крепком зажиме...» (I — ф. 281, оп. 1, д. 45, л. 32). Этим донесением цензоры предупреждали Отдел печати Губкома, что возможны ходатайства и жалобы на «крепкий зажим» в различные инстанции со стороны издательств. Особенно они остерегались И. Р. Белопольского, решительного, независимого и энергичного руководителя издательства «Начатки знаний». Они напоминают, что он «отстоял свое издательство в 1926 г., ссылаясь на культурно-просветительный его характер, в 139

защиту его, надо сказать, тогда выступили А. В. Луначарский и Н. К. Крупская»®. «Пытаясь обойти заж им ,— говорилось далее, — он стремится к созданию в Ленинграде «Союза кооперативных издательств». Областлит уверен, что в ближайшее время Белопольский принужден будет обратиться в Отдел печати с просьбой бказатьему содействие в ходатайстве о пересмотре решений Главлита и его органов, регулирующих потребление бумаги, о зажиме частных издательств и, как показывает опыт прошлого, в ход будет пущен один из наиболее выигрышных козырей его — культурно-просветительская работа. В связи с этим отношение Областлита к предложению Белопольского самое отрицательное». Это предупреждение сыграло свою роль: «Начатки знаний» были в 1929 г. закрыты, как прекращена деятельность и других издательств такого рода: судьба их была решена на самом верху. В 1928— 1929 гг. резко ужесточился просмотр производственных планов частных издательств. За первую половину 1928 г. ленинградской цензурой было изъято из них 93 названия (из 539 представленных) под тем предлогом, что они частично уже намечены к изданию ГИЗом (часто это был не более, чем предлог: эти книги так и не вышли в свет), частично «в связи с выходом» за пределы утвержденной программы. Как свое несомненное достижение, цензура указывает на рост таких изъятий — на 5% по названиям по сравнению с первым полугодием 1927 г. и на 10% по объему в печатных листах. Так, например, из 18 названий, представленных известным издательством для детей «Радуга», было забраковано 7, в том числе занимательные книги по физике Я- Перельмана; из плана «Мысли» выброшена 31 книга, в частности, 7 книг Александра Грина, 4 — С. Н. Сергеева-Ценского и т. д. Все эти меры вели к полному разорению негосударственных издательств: «не мытьем, так катаньем» их принуждали к свертыванию работы и даже полного, «добровольного», так сказать, прекращения ее к 1928— 1929 гг. Число примеров применения чисто экономических санкций можно было бы умножить, но и приведенные выше достаточно отчетливо свидетельствуют о той далеко нечистоплотной практике «лйтовских» инстанций, которая применялась тогда к частно-кооперативному сектору издательского дела. Мы не говорим уже о 140

жестком налоговом прессе, на который постоянно ж алуются владельцы этих издательств, о лимитировании бумажных и полиграфических ресурсов. Частные издатели, конечно, на себе чувствовали эти меры, приводившие их к разорению. Но, как мы видели, все они были заранее спланированы в органах Главлита. В совокупности они должны были покончить с частными и кооперативными издательствами, что и произошло в конце Нэпа. Под контроль Главлита и его местных органов подпадала, естественно, не только хозяйственно-финансовая сторона деятельности издательств. В распоряжении государства были мошные средства внеэкономического принуждения. Проводя политику «директивных органов», Главлит, прежде всего, контролировал политическую и идеологическую сторону, свято блюдя «чистоту генеральной линии» партии. Контроль этот, прежде всего, проявлялся на первом уровне — в процессе регистрации издательств и ежегодно проводимой их перерегистрации. Уже в самом начале Нэпа, в 1922 г., всем местным отделам был разослан, как всегда, «секретный» циркуляр, который предписывал: «Цель перерегистрац и и — всесторонне выяснить физиономию каждого издательства по особой анкете. С особенной тгцательностью должно быть выяснено, кто является действительным финансистом издательства (частного), не является ли издательство, формально научное или художественное, совершенно с виду аполитичное, источником дохода для группы эсеров или меньшевиков, имеет ли издательство скрытую связь с зарубежными издательствами». Местным цензорам предстояло выяснить — «не входят ли в состав редакций лица политически подозрительные, не являются ли они притоном для антисоветских журналистов и беллетристов». Для выяснения этого все средства были хороши, даже внедрение в состав редакций особо доверенных лиц и даже прямое доносительство: «Нелишне наладить ознакомление с закулисной жизнью издательств через коммунистов или верных людей, работаюших в нем. В этом смысле должен быть использован и Политконтроль ГПУ» (I — ф. 31, оп. 2, д. 2, л. 99). Тшательно изучались не только программы издательств, но и «политические физиономии» их сотрудни141

ков, тем более — руководителей. В начале, в 1922— 1923 гг., подход был еще относительно либеральным: «подозрительные» издательства, если, разумеется, па них не было прямых криминальных данных, все же разрешались, но рекомендовалось усилить за ними наблюдение. Было предложено установить тщательное наблюдение за петроградским издательством «Путь к знанию». В марте 1923 г. в Петрограде было перерегистрировано 60 издательств, причем за 11-ю Политконтролю ГПУ предложено установить наблюдение в целях детального выяснения их физиономии» (Там же, л. 4). В целях оперативного наблюдения и получения нужных «сигналов» необходимо было внедрить в состав: редакции «своих людей» — коммунистов, прежде всего, которые должны были занять ключевые посты, и не только в государственных, по и в частных, общественных и других издательствах. Ленгублит в 1924 г. потребовал «обратить внимание на беспартийный состав редколлегии «Земли и фабрики», «установить тщательное наблюдение и ввести коммуниста в редколлегию издательства Петроградского института книговедения» (I — ф. 31, оп. 2, д. 26, л. 2). Такое же решение было принято относительно редакции «Всемирной литературы», входившей уже тогда в состав ГИЗа, и других издательств—•государственных, ведомственных и частных. В дело вмешивались даже райкомы В К П ( б ) — один из петроградских райкомов потребовал в 1922 г. от Гублита, чтобы «в подведомственных вам учреждениях работали по-преимуществу члены РКП», предлагая при замене «беспартийных членами РКП», присылать в Райком заявки, по которым подходящие лица будут «откомандировываться» и в органы Гублита, и непосредственно в сами издательства (Там же, л. 52). Именно они должны были осуществлять негласное наблюдение за работой издательств. Но, с другой стороны, сотрудничать в частных издательствах и, тем более, публиковаться в них, коммунисты должны были только с разрешения руководящих партийных инстанций: видимо, опасались «разложения кадров» и отхода от идейной чистоты в такой '«нэпманской среде» (красноречив в этом смысле эпизод с з а ­ прещением самому Луначарскому печататься в «Никитинских субботниках», о чем рассказано было уже выше в главе «Нарком просвещения и главный цензор 142

страны»). Разрешен был, например, журнал «Взмах», но «при условии, если со стороны Петроградского районного комитета РКП нет возражений против участия в нем коммунистов» (Там же, д. 15, л. 1). Когда в 1928 г. началось массовое закрытие кооперативных издательств, Ленобллит посчитал «необходимым сохранить «Издательство писателей в Ленинграде», как работающее под коммунистическим руководством на здоровых хозяйственных началах». Основным мотивом ликвидации тех или иных издательств была необходимость их типизации. Он звучит во многих партийных и государственных документах, начиная уже с 1924 г.®. В самой идее типизации издательского дела в целях «устранения параллелизма и дублирования» (в такой формулировке она в дальнейшем фигурирует на протяжении десятков лет) ничего порочного нет, но только в том случае, если речь идет о системе государственных издательств. Власти же с самого начала стремились подогнать под такую типизацию все обшественные, частные и кооперативные издательства, отведя каждому «участок работы». За пределы его выход категорически запрешался: использовался гулаговский метод: «шаг влево, шаг вправо считается побег». Но здесь вот какая тонкость: поскольку мошные государственные издательства, ГИЗ особенно, выпускали практически все виды литературы и по всем темам, будучи универсальными, то в руках Главлита был всегда наготове стандартный довод: книги того или иного типа или по той или иной теме уже выпускаются ими, и негосударственные издательства будут з а ­ ниматься дублированием. Но, впрочем, даже если издательство выбирало «свою делянку», на которую, казалось бы, никто не претендует, оно в 1928 г. подлежало закрытию. Ленобллит попробовал было заступиться за издательство «Техника и производство», «принимая во внимание, что параллельных издательств в Ленинграде не имеется и доброкачественность его изданий», но Главлит, тем не менее, отказал в его перерегистрации. В 1928 г. удалось все же сохранить известное издательство «Асадем1а», возникшее сначала как частное, а затем преобразованное в издательство при Государственном институте истории искусств в Ленинграде. Ленобллит полагал, что его необходимо оставить, «как издаюшего высокую по качеству литературу, в большин143

стве не издаваемую государственными издательствами», но с условием: «Поставить вопрос об изменении руководящего состава редакции с тем, чтобы обеспечить хозяйственное и идеологическое руководство» (I — ф. 281, оп. 1, д. 19, л. 141). Но это — исключение. На деле «научно» звучащее слово «типизация» выступало в роли синонима полнейшей унификации книжной продукции, монополизации ее в руках всесильного государства. Самым могучим оружием в руках Главлита была все же порученная ему превентивная цензура всех без исключения изданий. С особой жестокостью она применялась в отношении рукописей, представляемых негосударственными издательствами и отдельными авторам и — в случае так называемых «авторских изданий». На роль контролера претендовали, кроме собственно главлитовских органов, н другие инстанции, партийные, прежде всего. Показательна в этом смысле выписка из протокола Бюро Совпартиздательств от И декабря 1924 г.: «Слушали: О линии поведения в отношении к частным издательствам. Постановили: Констатируя наличие в частно-издательской продукции антисоветских, идеологически-чуждых (мистических, реакционных и т. п.) проявлений, усилившихся н умножившихся в последнее время, считать необходимым усиление политконтроля в отношении частно-издательской продукции» (V — ф. 597, оп. 6, д. 3, л. 11). Частные издательства сразу же были выделены в особую группу, требующую тщательного наблюдения. Судя по отчетам Ленгублита и «Общей сводке о количестве рукописей, прошедших через Русский отдел», процент запрещенных сочинений, поступивших от частных и кооперативных издательств, намного превышал аналогичное число государственных и прочих. Так, к примеру, с 1 февраля по 1 мая 1923 г. от частных издательств поступило на предварР1тельный просмотр 328 рукописей: не разрешено к печати 9, разрешено «с поправками» 132 (более 30®/о) тогда как среди рукописей иных издательств (в общей сложности 1191-й) оказались запрещенными всего 3, с поправками 120 (10%). Чем ближе к «году великого перелома», тем более ужесточаются требования к продукции негосударственных книжных фирм: в 1927— 1928 гг. запрещалось уже не менее 7—8% рукописей, «с вычерками» же — до 40— 50%. В других же издательствах в это время число за ­ 144

прещенных рукописей не превышало долей одного процента, «вычерки» — не более 1—2-х. «Преобладаюшими. мотивами к поправкам и запрешениям политико-идеологического характера, — говорится в отчете Главлита, — служили; неправильная оценка взаимоотношений между рабочим классом и крестьянством, националистические и империалистические тенденции (последниев переводной литературе), идеализм, мистика» (Там же, л. 5). В отчетах постоянно отмечается большой процент нарушений в области религиозной литературы, на втором месте стоит детская, далее беллетристика и социально-политическая литература. «Работа Главлита исключительно трудна, — жалуется его начальник в 1926 г. — Приходится все время ходить по лезвию бритвы (!), ...не допускать того, что мешало бы советскому и партийному строительству; Главлит считает, что лучше что-либо сомнительное и лишнее задержать, чем непредвиденно допустить какой-либо прорыв со стороны враждебной стихии» (Там же, л. 26). Лебедев-Полянский жалуется в ЦК на «перегруженность» сотрудников Главлита, просит расширить его штаты: они и были значительно увеличены в 1927 г. В его же отчетах дается подробная характеристика частным издательствам и их продукции. Отмечается, в частности, что «в литературе обшественно-политической наблюдается тенденция к историзму (Так! — Видимо, подразумевался «уход висторню. — А. Б.), к произведениям объективно-описательного характера с явным уклоном к внеклассовым оценкам событий и деятелей истории. Разница в количестве политико-идеологических поправок в четыре раза больше, чем в советско-партийных издательствах» (Там же, л. 84). Как главное достижение работы Главлита, отмечается значительное уменьшение числа частных издательств; если на январь 1926 г. в Москве и Ленинграде их было 100, то ровно через год — 65. Помимо чисто экономических методов принуждения к «добровольному» закрытию, о чем уже говорилось ранее, эти политические меры — запрешение рукописей, постоянные вычеркивания фрагментов и целых разделов, требования обязательных «марксистских предисловий» и т. п. — не только крайне нервировали издателей, но и удорожали их продукцию, поскольку приходилось выплачивать 145.

гонорары авторам невышедших книг, удлинять сроки их печатания, выплачивать штрафы и неустойки полиграфистам и т. д. На основе наблюдения за работой этих издательств, донесений «доверенных лиц» и т. п. вырабатывались суммарные характеристики, служившие основным ориентиром и посылавшиеся «наверх» — в органы ГПУ/ ОГПУ и партийные инстанции. Приведем лишь некоторые из них. «Издательство «Былое». Статьи о революционном движении посвящены исключительно народникам», ряд статей запрещен, поскольку «в первоначальном виде носили ярко эсеровскую окраску, идеологически издает литературу в лучшем случае с тенденцией к нейтральности». «Время»: в идеологическом отношении все принадлежит перу буржуазных писателей и отражает буржуазную идеологию... Нет почти ни одной книги, которая не вызвала бы серьезнейших возражений Гублита и прошла бы без вычерков и сокращения тиража. При типизации сняты отделы общественно-экономический, история и мемуары, детские книги». В книгах издательства «Брокгауз и Ефрон» хотя и замечен ряд идеологических просчетов, отношение к этой старой заслуженной фирме было в общем-то терпимым. Отмечено даже, что она «выгодно отличается от других частных издательств, как преследующая культурные цели... обслуживает главным образом педагогов и интеллигенцию», издает литературу, «поскольку можно судить по издаваемым книгам, — аполитичную; при переговорах охотно идет на исправления и изменения» (I — ф. 31, оп. 2, д. 40, л. 71, 73, 74). В силу такой «сговорчивости» и «покладистости», издательству разрешено было пока продолжать работать: оно закрылось одним из самых последних, в 1930 г. Очень резкая оценка давалась неизменно издательству «Книга», возникшему в Петрограде еще в 1916 г. и в годы Нэпа развернувшего интенсивную работу. Указывалось, в частности, что «продукция издательства большая, но с ярко выраженной меньшевистской тенденцией. Из всех изданий 30% подверглись репрессиям: из 67 книг (за первую половину 1924 г. — А. Б.) — 8 пришлось запретить. Много издано довольно ценных’ книг, но и процент идеологически-неприемлемых и даже вредных также очень высок. Поскольку уже имеются партийные и советские издательства, выполняющие ту же 146

программу, для нас бесполезно» (I — ф. 31, оп. 2, д. 14». л. 6G). Под подозрением было оставлено издательство «Колос», руководимое П. Витязевым и прославившееся, в частности, выпуском ряда ценнейших книговедческих трудов, среди которых особое место занимает знаменитый «Словарный указатель по книговедению» А. В. Мезьер (1-е изд., 1924 г.). Обрашено внимание на «народническую (эсеровскую) тенденцию», которая, как сказано далее, «проходит через большинство изданных книг в пределах цензурных возможностей» (Там же, д. 40, л. 77). Сам П. Витязев, автор нелегальной, в сушности, брошюры о положении частных издательств в 1921 г., и его издательство фигурируют довольно часто в секретной переписке Ленгублита и Политконтроля ГПУ. Вот о чем доносили цензоры в тайную полицию 12 мая 1923 г.: «Издательство «Колос» за апрель месяц почти ничего не издавало, вообше за последнее время его работа несколько сократилась, но из всех выпушенных этим издательством вешей две трети (6 изданий) потребовали вычерков или возбуждены серьезные сомнения о их допустимости. Несомненен уклон к идеалистической философии, против марксизма в выпускаемых биографиях., Авторы пользуются всякими предлогами, чтобы изложить свою точку зрения (интересно, а чью же еше? — А. Б.). Выпушены биографии Туган-Барановского, Потебни, Тютчева, Чернышевского. В первых трех — значительные переработки. В биографиях Туган-Барамовского и Потебни целые абзацы направлены в зашиту философии Канта и против марксизма. В биографии Тютчева особенно старательно подчеркивается его религиозность, патриотизм. Это является, с точки зрения автора, достоинством Тютчева. Вообше издательство ни разу не выпустило книги, которая могла бы быть пропущена без всяких изменений» (Там же, оп. 3, д. 2, л. 85). П. Витязев, обладавший редким мужеством и бесстрашием, резко протестовал против цензурного засильи и даже пошел на самоубийственный (как и при издании своей брошюры) поступок: сам явился в Политконтроль петроградского ГПУ с требованием вернуть ему запрешенные рукописи. Тогда из контактов ГПУ и цензуры, 147

видимо, еще делалась тайна, о чем свидетельствует строго секретное послание ГПУ в Петрогублит 18 октября 1923 г.: «Политконтроль ГПУ сообщает, что 27 сего сентября в Политконтроль явился гр. П. Витязев с просьбой разыскать и вернуть ему рукописи издательства «Колос» — Г. Г. Шпета «Этническая психология» и Г. И. Чулкова «Ф. И. Тютчев». Названные рукописи направлены на днях вам. Просьба установить виновность того, кто допустил раскрытие конспирации Политконтроля, дабы в будущем избегнуть таких явлений». Перепуганные цензоры ответили в том духе, что «выяснить виновного в раскрытии конспирации не удалось ввиду произошедшей за это время смены сотрудников (за короткий срок 3 делопроизводителя)» (1 — ф. 31, оп. 3, д. 2, л. 174— 175). Упоминавшиеся выше «Начатки знаний» также вызывали постоянные неудовольствия цензуры, особенно выпускавшиеся им книги для детей. Из 15 книг, выпущенных им в этой серии в 1925 г., почти половина подверглась тем или иным репрессиям: 3 вообще были з а ­ прещены, в остальных сделаны «вычерки», в том числе В книге Виталия Бианки «Росянка — комариная смерть». Издательство пыталось перестроиться, выпуская книги для детей на политические актуальные темы, но, по всей видимости, не могло соблюсти в них классовую чистоту. Было, в частности, изъято из обращения «Лото по политграмоте» в 3-х выпусках, разрешение которых было признано «ошибкой», обнаруженной, уже после того, как весь тираж был отпечатан: «...Лото» было составлено настолько политически безграмотно, что пришлось конфисковать уже отпечатанные экземпляры. К сожалению, наибольшая часть тиража уже успела разойтись в провинции» (Там же, л. 74). В качестве наказания, как и в других случаях, решено было резко ограничить программу издательства, срезать тиражи. Во многих других характеристиках отчетливо видно избирательное отношение цензуры к тем или иным издательствам— в прямой зависимости от степени лояльности и, что еще более существенно, сговорчивости их учредителей и владельцев. Неизменно благожелательна оценка издательства «Сеятель», выпускавшего научнопопулярную и художественную литературу: «Серьезное издательство с высокой (так. — А. Б.) продукцией. Охотно идет навстречу. Процент идеологически непри148

емлемой и неценной литературы небольшой» (I — ф.31, •оп. 2, д. 14, л. 64). Но какими бы лояльными они ни были — участь их была одна: все они, за малым исключением, дожили только до 1929 г., но и те, что чудом уцелели, в начале 30-х числились лишь на бумаге, практически ничего не издавая. Еше в 1927 г. Постановлением Совнаркома РСФСР был отменен «разрешительный порядок на торговлю произведениями печати», крайне ужесточены правила регистрации и выпущен ряд секретных циркуляров Главлита, настаиваюших на сокрашении числа частных и кооперативных фирм. Обращалось в них внимание на крайнюю «нежелательность» рекламы книжной продукции этих фирм, предписывалось всячески ограничивать даже издание ими каталогов, проспектов и т. д. В мае 1929 г. Главлит предписал ленинградским органам «осторожнее» относиться к изданию «Временем» каталогов: если запретить вообще их нельзя, то не следует разрешать частным издательствам каталоги с аннотациями, пусть указывают только название, автора, объем, тираж, цену» (I — ф. 281, оп. 1, д. 34, л. 168). Отчитываясь о своей «успешной» работе, ленинградская цензура подчеркивала «активизацию политики по отношению к частным издательствам: а) пересмотр издательских планов под углом сокращения их на 20—30%; б) более жесткой политики текущего регулирования, выделение в группу, подлежащую скорейшему урезанию в силу усилившейся конкуренции издательств: Сойкина, «Книга» и технического издательства «Макиз». Одновременно (1928 г.) торжествующе сообщалось об «агонии» частных издательств: «Издательство «Сеятель» закрыто и агонизирует (и это несмотря на его «лояльность». — А. Б.), «Начатки знаний» — издательство замирает. Ничего серьезного дать издательство сейчас не может. «Наука и школа»—^издательство переживает период агонии, так как большинство книг из плана снято. «Радуга» — детские книги издает лучше ГИЗа, который не может конкурировать с ним. Работа «Радуги» сильно затруднена, так как из плана книги изымаются Главлитом. Между ГИЗом и «Радугой» идет борьба за привлечение и использование таких авторов, как Чуковский, Бианки, Маршак и другие» ( I —^ф. 281, оп. 2, д. 26, л. 22). Сумма усилившихся репрессий, как экономических, 149