Блюм А.В. За кулисами Министерства правды Тайная история советской цензуры 1917 1929. Спб., Академический проект. 1994.

так и политических, привела к тому, что последние два года (1928—29) оказались для частных и кооперативных фирм роковыми. Если принять их продукцию в 1927 г. за 100%, то по числу названий она сократилась в 1928 г. до 61,9%, в 1929-м — 49,6%, 1930-м— 14%, в 1931 — 2,4%; соответственно до 2% снизился объем И - тираж выпускаемой ими продукции’. * * * Так закончилась интереснейшая семилетняя (1922— 1929) эпоха в истории отечественного книжного дела. Приведенные выше документы Главлита и его местных отделений прямо и недвусмысленно свидетельствуют, что частные издательства чуть ли не с самого начала были обречены на скорое уничтожение, а не «всерьез и надолго», как писал В. И. Ленин о Нэпе. Это было не более, чем временная уступка. Если не считать относительно либеральных первых двух лет, они находились под жесточайшим контролем и тяжелым прессом. Поэтому достойно удивления не то, что многие из них быстро разорялись и «лопались», а то, что некоторым из них удалось выжить в этих невыносимых условиях. В ряде наших работ гибель этих фирм к 1929 г. объясняется недостатками в их собственной работе, так сказать имманентно присущими им: плохое знание рынка, непрофессионализм, элитарность и пр. Эти упреки могут быть отнесены в адрес относительно неболыпой группы издательств. Наоборот: многие владельцы и учредители как раз тонко чувствовали коньюнктуру, уделяли большое внимание культуре книгоиздания и искусству книги. Но, как мы видели, достоинства издательств такого рода, а главное — коммерческий успех делали их в глазах Главлита особо опасными и нежелательными, поскольку они таким образом побеждали порой в конкуренции продукцию государственно-партийного издательского сектора, Госиздата РСФСР, прежде всего. Перефразируя старый лозунг русской леворадикальной интеллигенции, можно сказать, что в глазах цензурных и иных надзирающих официальных инстанций частные издательства были «чем лучше, тем хуже».

ГЛАВЛИТ И ЖУРНАЛИСТИКА Периодическая печать— в силу ее возможностей влияния на массы и традиционного для России очень высокого статуса и авторитета — вызывала в годы Нэпа особенно настороженное отношение со стороны надзираюших инстанций. Собственно, мы обнаружим те же методы воздействия, что и при контроле за частными издательствами, о которых говорилось в предыдущей главе: обязательную ежегодную регистрацию журналов и газет, внедрение в состав редакций «особо доверенных лиц из числа коммунистов», ограничение программ, директивное снижение тиражей, отказ в возобновлении под тем или иным благовидным предлогом, стремление ликвидировать «параллелизм» в издании однотипных, по мнению цензуры, журналов и т. п. В последнем случае характерно ходатайство в Главлит крупнейшего ученого-востоковеда, непременного секретаря Академии наук С. Ф. Ольденбурга в декабре 1928 г. в связи с запрещением издания в 1929 г. двух медицинских журналов: «Практическая медицина» и «Врачебная газета» (об этом журнале уже заходила речь в главе «Карательная цензура»). Отмечая необходимость издания двух этих «очень полезных журналов, стремящихся знакомить практических врачей со всеми новостями в области медицинских знаний», С. Ф. Ольденбург пишет далее Лебедеву-Полянскому: «По отзыву компетентных лиц, прекращение выхода указанных журналов, несомненно крайне неблагоприятно отразится на работах очень многих медицинских работников, главным образом, на местах, которые лишатся органов, держащих их всех в курсе новых достижений науки... При таких условиях, дальнейшее сокращение наших научных журналов действительно может грозить ка151

тастрофой, отражаясь и на развитии' научных работ в СССР, и на подготовке научного молодняка...» (V — ф. 597, оп. 3, д. 12, л. 6). Тем не менее, оба журнала, выходившие еще с конца XIX в., были закрыты; они влились в «Советский врачебный журнал», издававшийся до 1941 г. Систематически запрещался также выход журналов, которые могли бы составить конкуренцию гизовским изданиям. Так, в 1923 г. П. П. Сойкин не получил разрешения на выпуск своего знаменитого журнала «Природа и люди», выходившего еще с конца XIX в., поскольку он будет «конкурировать с журналом «Природа» в издании Госиздата» (I — ф. 31, оп. 2, д. 13, л. 53). Часто применялся и такой эффективный прием, как вытеснение беспартийных из состава редколлегий журналов и газет. По донесению в Главлит в том же году, «беспартийный член редколлегии журнала «На страже» Д. Д. Зуев — отведен, и оставлены С. Игнатьев, и В. Мясников, оба члены РКП» (Там же, л. 87). «Своих» людей органы Главлита старались расставить не только на ключевых постах государственных или партийных изданий, но и кооперативных, общественных и иных, «недреманое око» партии следило за малейшими изменениями «правильного» курса журнала, тотчас же сигнализируя «куда надо». Вполне понятно, что с особой бдительностью и настороженностью наблюдали цензурные органы за массовой периодикой — еженедельными журналами и газетами. Приведем лишь несколько эпизодов. В 1922 г. 25'Летний Михаил Кольцов предложил идею создания журнала «легкого и подвижного рода» — в качестве «красного противоядия желтому яду». Название он заимствовал у популярного в свое время журнала «Огонек», выходившего в течение 20 лет — с 1898 по 1918 гг. Новый журнал вышел 1 апреля 1923 г. (и выходит, как известно, до сих пор). Новый «Огонек» абсолютно точно скопировал рисунок шрифта, которым печатали за ­ главие его предшественники (если не считать потери твердого знака в конце), способ монтажа материала на полосе и саму форму его подачи — живую и развлекательную; в нем также помещалось большое количество фотографий и иллюстраций. Но в «старые меха» было влито, разумеется, «новое вино»: материалы о необыкновенных достижениях в труде молодой страны, о борь152

6е за свободу «братьев» на всех континентах и тому подобное. На обложке первого номера был помещен снимок Ленина в Горках и стихотворение Маяковского «Мы не верим», вызванные обострением болезни вождя. Кольцов привлек к сотрудничеству в журнале талантливых публицистов и писателей, тираж его стал расти, он стал приобретать все большую популярность. Может быть, цменно своеобразие нового журнала, некоторая его незапрограммированность вызвали пристальный интерес Главлита к первым его трем номерам. «Огонек» попал в «Секретный бюллетень Главлита» за апрель 1923 г., рассылавшийся в количестве 12 экземпляров только верхушке тогдашнего политического руководства (об этом любопытнейшем документе речь впереди). На страницах бюллетеня помещена «Характеристика журнала «Огонек». 1923. №№ 1—3», в которой между прочим говорилось: «1. Внешний вид: дореволюционный «Огонек». 2. Журнал предназначен для обывателя. 3. В общем, журнал свою задачу — держать обывателя в курсе советского бытия и заграничной жизн и — выполняет более или менее удовлетворительно. 4. Минуса (так! — А. Б.): а) в области информирования читателя о достижениях науки и техники — содержание и форма «Синего журнала») (дореволюционного.— А. Б.) — легковесные, бьющие на фантазию громадностью цифр, и т. п.); б) просто чепуха: например, сообщение об электрическом стуле для казней в Америке — «с пропускной способностью в 2000 человек в день»; в) мещанская бульварщина; г) особо должен быть отмечен рассказ Аросева «Разрушенный дом»: попытка иносказательная и нехудожественная — построить новую модель, изобразив коммуниста (чекиста), для которого половое сближение с женой товарища есть пустячок,— «мимоходом». В настоящей обстановке такая трактовка должна быть признана общественно-разлагающей. Рассказ должен быть запрещен. Вообще редакции «Огонька» следовало бы указать на необходимость подняться над уровнем своего дореволюционного прообраза» (I — ф. 31, о,п. 2, д. 13, л. 98). Автором столь «криминального» рассказа, бросившего тень на чекиста, был А. Я. Аросев (1880— 1938) — популярный некогда писатель (он даже выпустил в 20-х годах собрание своих сочинений), старый заслуженный большевик, занимавший довольно крупные посты в 153

партийной иерархии. Столь выдающееся прошлое Аросева, естественно, не прошло безнаказанным: в 1938 г. он был арестован и, видимо, сразу же расстрелян. Такую же судьбу разделил и первый редактор «Огонька», который одновременно со своим автором был в 1938 г. «незаслуженно посажен», а в конце 1950-х — «заслуженно реабилитирован». Рассказ А. Я. Аросева «Разрушенный дом» весьма типичен для его творчества: он любил изображать крупных коммунистов и ответственных работников, страдающих избытком интеллигентской рефлексии. Как изящно сказано о нем в I томе «Литературной энциклопедии» (1930 г.), «раздвоенности партийца-интеллигента А. противопоставляет цельность коммуниста-рабочего». Да и сам сюжет рассказа довольно характерен для литературы 20-х годов, в которой часто затрагивалась «половая проблема» в среде «ответственных товарищей» (вспомним «Собачье сердце» М. А. Булгакова, «Без черемухи» Пантелеймона Романова). В том же «Секретном бюллетене Главлита» подвергся разгрому другой массовый еженедельник, выходивший с 1923 по 1931 гг. под оригинальным названием «Красная нива» (замечу в скобках, что лояльный эпитет «красный» приставлялся тогда к самым неожиданным существительным; если с трудом, но еще можно как-то вообразить «Красную ниву», то «Красную синьку», как назвала себя одна артель в те годы, представить довольно сложно). Главным редактором журнала одно время был А. В. Луначарский; на его страницах опубликованы многие значительные произведения писателей: М. Пришвина, А. Грина, Б. Пильняка, Ал. Толстого, Артема Веселого и других. В поэтическом разделе активно сотрудничали Маяковский и Есенин. А вот как оценила цензура первые номера этого популярного журнала: «Журнал, по-видимому, по замыслу его организаторов, должен был играть роль литературно-идеологического рупора партии, направленным своим раструбом в сторону «интеллигентщины», обывателя. Языком, образами, вообще способами, привычными для него, интеллигента, вовлекать его в орбиту нашей идеологии: очень своевременное, нужное, разумное дело. Оно не удалось». Почему же именно? Во-первых, «открыты двери для мещанства... не обработка обывателя, а сдача ему наших идеологических позиций». В качестве примеров проявлений «литературно-идеологического либерализма» при154

водится случай публикации в № 4 за 1923 г. рассказа Николая Никитина «Два ветра», «пацифистски направленного против войны, причем белогвардеец изображен в виде трогательного наивного мальчика». Снова, как и при оценке рассказа А. Аросева в «Огоньке», Главлит встает на защиту «чести» коммунистов: «В рассказе «Цветы из японской бумаги» (№ 5 — автор М. Юдин),— говорится далее, — подробнейшим образом описаны похождения некоего ответственного коммуниста на груди какой-то барышни (!) и коммунист изображен в виде вульгарного похотливого животного». «Многое из напечатанного в журнале, будь оно сфабриковано частным издательством. Главлит запретил бы, как например, рассказ «Цветы из японской бумаги», который был бы запрещен целиком». Заметим, ■что «Красная нива» находилась, как издание ВЦИК, все же в привилегированном положении, по сравнению с частными изданиями. Но «в значительной своей части, — резюмирует Главлит, — «Красная нива» мешает борьбе с идеологией враждебных пролетариату группировок. С одной стороны господствует стремление редакции к мягким тонам (вероятно, чтобы не отвергнуть, приручить намеченного читателя). С этих позиций журнал доходит до сдачи позиций обывателю. А с другой стороны — глубокомысленный сервилистический ура-революционизм Городецкого (поэма «Красный Питер»). В итоге и то и другое могут привести к эффекту, вполне противоположному желаемому» (I — ф. 31, оп. 2 ,д. 13, л. 29). С еще большей опаской следила цензура за сатирической журналистикой, тем более, что, согласно утверждениям некоторых рапповских критиков, «сатира при социализме вообще не нужна». Как и в других случаях, инициаторами гонений стали партийные инстанции. Так, например, в феврале 1927 г. состоялось специальное расширенное (с приглашением руководителей цензуры) заседание Коллегии Отдела печати СевероЗападного Бюро ЦК ВКП(б) по поводу ленинградских сатирических журналов. По решению Коллегии сатирический журнал «Смехач» был передан в Москву, но вскоре был закрыт окончательно (выходил он под редакцией Мих. Кольцова, в нем активно печатались М. А. Булгаков и М. М. Зощенко); «реорганизован «Бегемот», который теперь на 70% строится на политиче15.5

ском материале». Руководящие партийные инстанции «серьезными недостатками ленинградских юмористических журналов признали: 1) отсутствие твердого курса на целеустремленность помещаемого юмористического материала, наряду с преобладанием безыдейного смеха ради смеха; 2) недостаточно четко проводимую классовую, коммунистическую линию; 3) недостаточно тактичный и неправильный подход, искажающий основные партдирективы, к юмористическому отображению в журналах тем, наиболее злободневных и болезненных для широких кругов трудящихся (вопросы безработицы, квартплаты, кризиса производства отдельных предметов первой необходимости)». Намечены и задачи сатиры: «Сатира в условиях диктатуры пролетариата должна: дискредитировать классовых врагов пролетариата; выявлять и бичевать недостатки и уродливые искривления нашей советской действительности, тем самым играя созидательную роль и всемерно оказывая партии помощь в деле строительства нового быта, социалистической культуры, популяризации основных политических лозунгов и проводимых массовых кампаний. Следует взять в обоих журналах основную установку на большее втягивание в органическую работу юмористов, наиболее близких к нам по идеологии» (I — ф. 31, оп. 3, д. 28, л. 77). Ленгублиту было предписано ужесточить контроль за сатирическими ленинградскими журналами, хотя жить им оставалось недолго, и после «года великого перешиба» велено было ограничить число русских сатирических журналов одним «всесоюзным «Крокодилом»». В этом году гонениям со стороны Главлита подвергся московский журнал «Чудак», выходивший с 1928 по 1930 гг. (редактор М. Кольцов). «В нем, — говорилось в заключении Главлита 3 мая 1929 г., — почти нет серьезной, острой, целесообразно направленной политической сатиры. В части сатиры общественного быта (так! — А. Б.) журнал соверщенно неудовлетворителен: материал дается без ясной целевой направленности, в тоне обывательской издевки. Недаром целый ряд заметок в таком роде перепечатан в зарубежной газете «Сегодня» (рижская эмигрантская газета. — А. Б.). Иногда важное и полезное начинание подвергается осмеянию, например, культпоход. Журнал в основной массе своего материала не отвечает целям советской общественной 156

сатиры, не организует сознание читателя в направлении основных очередных задач политики... в большой мере идет по линии вкусов и требований обывателя» (IV — ф. 2306, оп. 69, д. 2088, л. 25). Массовая журналистика, в особенности сатирическая, нередко вызывала претензии со стороны карательной цензуры органов тайной политической полиции. Политконтроль ленинградского ОГПУ обратил внимание Ленгублита на сатирический еженедельник «Бегемот» — «на недостаточно выдержанный по содержанию материал, преподносимый в нем в настояшее время (№ 16 за 1926 г. — «О комсомоле»: на работу не берут, потому что в комсомоле не состоит...» и т. п.)». Просьба принять соответствующие меры, — говорится далее в этом документе, — по вышеуказанному, сообщив о виновных для привлечения последних к ответственности. Начальник Политконтроля ОГПУ — Новик» (I — ф. 31, оп. 3, д. 20, л. 379). На полях этого отношения карандашная помета: «По вине уполномоченного», то есть цензора, приставленного к этому журналу, выходившему с 1922 по 1928 гг. По нашим подсчетам в 20-е годы выходило свыше сотни сатирических журналов только на русском языке; после 1930 г. оставлено было только по одному журналу на республику. Политконтроль ГПУ в порядке последующей цензуры регулярно посылал в главлитовские инстанции «Сводки нарушений», обнаруженных в ежедневных газетах. Так, только за полтора месяца 1926 г. им было обнаружено в ленинградских газетах свыше 40 «нарушений». В основном они касаются публикации нежелательных сведений военного и экономического характера, но встречаются и «политические» претензии. К примеру, постоянно «выходила за рамки» ленинградская «Красная газета» (вечерний выпуск), «поместившая заметку «Самоубийства в Ленинграде», в которой есть указание на случай самоубийства на почве безработицы» (21 июля); там же 7 августа — заметка, указывающая на просмотр репертуара Политконтролем ГПУ» ( I —■ ф. 31, оп. 3, д. 20, л. 545). Виновных в пропуске уполномоченных Главлита порою увольняли, а иногда — предавали партийному (пока!) суду, исключая из партии за «потерю бдительности». Подвергались репрессиям и так называемые «тол157

стые» литературные и исторические ежемесячники. По ним Главлит составлял регулярные сводки «Характеристики журналов», в которых подчеркивалась политическая и идеологическая ориентация журнала, отмечался процент партийных в составе редколлегий и т. д. ;ЖУР’ нал «Современный Запад» (выходил в Петрограде с 1922 по 1924 гг.) «в идеологическом отношении, — как отмечалось в такой характеристике, — нам чужд, необходимо партийное влияние в редакции и изменение физиономии журнала» (1 — ф. 31, оп. 1, д. 14, л. 57). Известный историко-революционный журнал «Былое», выходивший в советское время с 1917 по 1926 гг. под редакцией П. Е. Щеголева, постоянно подвергался цензурным нападкам — в основном, за «перекос» в освещении дореволюционной истории освободительного движения в сторону восхваления народников, а не большевиков, тем более, что «в первоначальной редакции редакция носила ярко эсеровскую окраску» (Там же, д. 40, л. 71). В «Дневнике» Корнея Чуковского зафиксирован ряд колоритных эпизодов, связанных с цензурными преследованиями журнала «Русский современник», выходившего в Петрограде в 1924 г. «при ближайшем участии» его самого, а также «М. Горького, Евг. Замятина, А. Н. Тихонова и Абр. Эфроса». Видимо, Чуковскому было поручено общение с петроградским отделением Главлита и отстаивание в ней запрещенных материалов. В разговоре с ним заместитель заведующего Ленгублитом Быстрова заявила, в частности: «Ваш журнал весь вреден, не отдельные статьи, а весь, его нужно весь целиком вычеркнуть; разве вы можете учесть, какой великий вред может он причинить рабочему, красноармейцу?». Это обычный демагогический прием цензурных властей, всегда любивших выступать от «имени и по поручению» пролетариата (который, надо сказать, этот малотиражный журнал не читал). Чуковский записывает в своем дневнике, что журнал вызвал недовольство в самых высших сферах: «Царизмом разит за три версты! Недаром у них обложка желтая». «Высочайшее неудовольствие» высказал «Русскому современнику» и сам Троцкий: «Не хотел ругать, а приходится. Умные люди, а делают глупости». С крайним неодобрением отнеслись в верхах к публикации на страницах журнала известного очерка Горького «Вла158

димир Ильич Ленин» — впрочем позднее «исправившийся» Горький его решительно переписал, выбросив «неудобные места». Как говорилось позднее (в 1930 г. в т. 4) в «Литературной энциклопедии», «Русский современник» избегал политических вопросов. «Неприятие» революции сказывается именно в воздержании от «политики», в бегстве от советской действительности в область «чистого искусства» (Ахматова, Клюев, Сологуб), в художественном отрицании этой действительности (Е. Замятин, Пильняк), в критических нападках на молодую пролетарскую литературу (Ю. Тынянов) и т. п.». Естественно, издателям удалось выпустить лишь 4 книжки журнала за 1924 г., и на этом он закрылся. Не угодил властям и сменовеховский журнал «Россия», выходивший с 1922 по 1926 гг. (в последний год под названием «Новая Россия»), неизменным редактором которого был И. Лежнев (псевдоним Исайя Григорьевича Альтшулера), несмотря на постоянные обличения «гнили европейской культуры» и благословенья новому режиму, спасшему и «обновившему» державную Россию. В упомянутом выше «Секретном бюллетене Главлита» за апрель 1923 г. дана подробнейшая характеристика «России». Отметив «положительные» и «приемлемые» стороны журнала, цензура все же отмечает в нем принижение роли пролетариата, как вождя революции, «неправильное» понимание сути повой экономической политики: «НЭП, конечно, превозносится, но, восторгаясь «новыми молодыми силами», журнал безбожно путает нэпмана с нашими хозяйственниками... смешивает понятия нэпмана и совработника (в очерке Шагинян коммунист, занятый госторговлей, именуется «нэпманом»). Отмечено также «варваризирование мужика: этому посвяшен ряд небольших бытовых этюдов (часть коих запрешена, где деревенский быт дан в чисто зоологическом виде». «Такое же смакование (жестокостей.— А. Б.) из номера в номер в «Гримасах революции» (это постоянный отдел); на этот раз здесь помешен рассказ «Старуха Врангель» (запрещен, это рассказ М. М. Зощенко. — А. Б.); советский быт изображается приемами гофманских кошмаров; следователь ЧК — кретин с примесью хитренького паясничанья,— арестовывает старуху Врангель, та умерла со страха» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 13, л. 97). Этот рассказ М. М. Зощенко в «России» так и не был напечатан, да и в даль159

нейшем проходил с большим трудом и публиковался в его сборниках исключительно редко. Как уже говорилось ранее, в «доглавлитовский» период, т. е. до 6 июня 1922 г., «понаблюдать» за печатью находилось желающих сколько угодно. В этом смысле любопытна выписка из протокола заседания Президиума Петроградского губисполкома; от 8 мая 1922 г.: «Слушали: О журнале «Россия». Постановили: Журнал закрыть. № 2 журнала также немедленно изъять, передав его на Бумажную фабрику для переработки, как макулатуру. Цензорам объявить выговор за недосмотр» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 2, л. 35). Видимо, «Советы» превысили свои полномочия: так или иначе, журнал продолжал выходить. Но примечательно: даже после 6 июня, а именно 7 июля 1922 г. Северо-Западное Бюро ЦК РКП под председательством всесильного в Петрограде Г. Зиновьева, предписало Президиуму Губисполкома «утвердить на ближайшем заседании цензурную тройку в советском порядке. Предложить тройке, не дожидаясь утверждения, приступить к работе» (Там же, л. 37): очевидно, постановление о создании единого Главлита получено было с некоторым опозданием. Перечень цензурных репрессий, направленных против журналистики, можно было бы продолжить... «Коллективный пропагандист, агитатор и организатор», как называл газеты и журналы Ленин еще до революции, нуждался в особой опеке.

ГЛАВРЕПЕРТКОМ «Советский контроль не мог ограничивать свою деятельность разрешениями и запрещениями, — он вынужден был входить в самое нутро творческого процесса театра. Такой цензуры не было во всей истории мирового театра», — с такой редкой откровенностью и не без оттенка гордости признался в 1958 г. в своих мемуарах «Так и было» один из руководителей театральной цензуры в 20-е—30-е годы Осаф Литовский *. Возникшая в России еще в начале XIX в. так называемая «цензура драматическая» отличалась особой свирепостью (ей посвящено вышедшее еще до революции исследование барона Н. В. Дризена^), но в новых условиях она приобрела невиданный до того характер. «Зрелищные искусства», в силу огромного эмоционального и идейного воздействия на зрителя, нуждались в особой опеке. Как и в других случаях, создание тотальной системы слежки и контроля не только за самим репертуаром, но и режиссерским решением и актерским исполнением исходила из идеологических сфер ЦК партии и указаний «самого» Ленина. Последние легли в основу резолюции XII съезда РКП (б) «По вопросам пропаганды, печати и агитации»: «Необходимо поставить в практической форме вопрос об использовании театра для систематической массовой пропаганды идей борьбы за коммунизм»®. Драматическая история борьбы драматургов и театральных деятелей 20-х годов за свободы творчества, противостояния их все усиливающейся системе идеологического контроля сейчас более или менее изучена. Во-первых, благодаря тому, что архивный фонд Главреперткома, хранящийся в ЦГАЛИ, был доступен исследователям даже в «застойные» годы, чем воспользовались составители и публикаторы документов мно6 -2 7 3 1 61

N готомного Труда «Советский театр. Документы и материалы»^; во-вторых, они введены в научный оборот исследователями творчества выдающихся драматургов, М. А. Булгакова, в особенности. Поэтому в наших очерках мы наметим лишь контуры деятельности особого департамента «Министерства правды», который был создан в начале 1923 г. под названием «Главное управление по контролю за зрелищами и репертуаром при Главлите РСФСР». В своей дальнейшей деятельности Главрепертком руководствовался особым постановлением Совнаркома от 9 февраля 1923 г., которое гласило: «Ни одно произведение не может быть допущено к публичному исполнению без разрешения Главреперткома при Главлите или его местных органов (обллитов и гублитов). Д ля обеспечения возможности осуществления контроля над исполнением произведения все зрелищные предприятия отводят по одному месту, не далее 4-го ряда, для органов Главного комитета и отдела Политконтроля ОГПУ» предоставляя при этом бесплатную вешалку и программы. Публичное исполнение и демонстрирование произведений без надлежащего разрешения, как равно и допущение исполнения и демонстрирование таковых в помещении, находящемся в их ведении, карается по ст. 224 Уг. Кодекса РСФСР» (I — ф. 31, оп. 2, д. 13, л. 7). С этой поры началось систематическое вытеснение «нежелательного», «вредного» репертуара, замена его «революционным» и «мобилизующим». Упомянутый уже О. Литовский лукавит, утверждая: «Трудно приходилось цензуре потому, что она была почти единственной организацией, которая занималась репертуаром»®. Надсмотрщиков уже тогда было более, чем достаточно. За ним, в частно1сти, наблюдал Главполитпросвет, руководимый Н. К. Крупской, нередко подходивший к отбору пьес еще более жестко, чем сам Главрепертком, вникал в репертуарную политику, естественно, департамент тайной полиции — всесильное ОГПУ. Увенчивали эту пирамиду контролеров идеологические отделы ЦК. Луначарский уже в 1924 г. в' статье «Не пора ли организовать Главлискусство» попробовал было ограничить число надзирающих инстанций — «множество всяких органов, вернее органчиков», — но из этого ничего не вышло. Идея эта была осуществлена после смерти Луначарского— в 1936 г., когда был создан настоящий цен162

эурцо-административный монстр под названием Главное управление по делам искусств. Документальный массив, посвященный запрещению множества пьес, огромен: на его основе может быть написана целая книга. Сейчас приведем лишь некоторые документы, наиболее выразительно рисующие самый механизм театральной цензуры. Он обнажен, в частности, в следующем секретном циркуляре, разосланном 21 апреля 1925 г. во все цензурные инстанции: «Пьеса П. Щеголева и А. Толстого «Заговор императрицы» разрешается к постановке по тексту визированного в Главреперткоме экземпляра. При выдаче разрешений необходимо предварительно удостовериться, что представляемый экземпляр пьесы является точной копией экземпляра, выданного ГРК автором — со всеми купюрами, вставками и изменениями, сделанными по указанию ГРК. При сценическом оформлении пьесы и трактовке ее юбразов надлежит соблюдать известную осторожность. Фигура царя отнюдь не должна возбуждать какую бы то ни было симпатию: он должен изображаться не только «безвольным ребенком» (хотя бы и туповатым), но в нем должен проглядывать виновник 9 января, Ленского расстрела и т. д. — слабохарактерный идиот, но достаточно злой... Финал пьесы должен быть подан так, чтобы толпа рабочих, пришедших арестовать царицу, не была принята за банду налетчиков, «обижающих» больную одинокую женщину, на которую обрушились все несчастья. Поведение и манеры революционеров должны быть полвы достоинства и умеренности, царица же должна быть •охвачена приступом бессильной злости. Только в таком случае она оттолкнет от себя зрителя. В таком духе необходимо преподать директивы режиссеру, настаивать на их выполнении и, если возможно, проверить последний на репетиции — до открытия спектакля. В силу некоторой скользкости отдельных положений спектакля, считаем полезным привлечение к наблюдению за постановкой этой пьесы как соответственных партийных и советских организаций, так и отдельных компетентных и авторитетных^ товарищей» (I — ф. 31, оп. 2, д. 10, л. 53—54). Здесь уже точно обозначены контуры будущего тотального насилия над театральным творчеством — внед­ «* 163

рение не только в репертуарную политику, но и в трактовку пьесы режиссером и актерами. В дальнейшем будут созданы так называемые «худполитсоветы» при театрах, состоявшие преимушественно из «представителей трудящихся», партийных рабочих, которые указывали мастерам сцены на «идейные просчеты» и решали судьбу той или иной постановки. С этой же поры начались предварительные закрытые просмотры генеральных репетиций, на которых присутствовали «компетентные и авторитетные товарищ и»—^ работники идеологических отделов горкомов, райкомов, представители ОГПУ и тщательно подобранной «общественности». На протяжении ряда лет в недрах Главреперткома велась кропотливая работа по унификации театрального репертуара и полнейшей его регламентации. Ш едевром бюрократического творчества стал трехтомный «Репертуарный указатель ГРК» (М., 1929— 1931)— всегда, кстати, доступный исследователям (он даже не был за ­ прятан в спецхраны библиотек), но по вполне понятным причинам не цитировавшийся до последнего времени. Началась так называемая «литерация» пьес. Первоначально Главрепертком ограничился лишь двумя литерами; «А» — пьеса разреш алась повсеместно, «Б» — означала «ограничение в рабочих районах». Но, как сказано в предисловии к 1-му тому, «партийное совещание по вопросам театральной политики (май 1927 г.)» заставило «изменить критерии социально-политической значимости пьес». Резко было изменено отношение ко всей дореволюционной русской драматургии, поскольку совещание предписывало «неуклонно бороться против косности, стремления огульно и искусственно сохранять явления, потерявшие свое социально-художественное значение, связанное целиком с прошлыми общественнополитическими строями...». Как всегда, театральные цензоры выступали «от имени и по поручению» рабочего класса: «Рабочий зритель... вел усиленные атаки на чуждые для нас классовые поветрия в театре». В течение года пересмотрены были списки всех дозволенных пьес, а сама «литерация» приобрела более изощренный характер: «Литера А. — драматическое произведение, по своей идеологической установке для нас наиболее приемлемое, обладающее значительными формальными достоинствами и поэтому рекомендуемое ГРК к повсеместной постановке; Лит. Б. — произведение, впол164

не идеологически приемлемое; Лит. В — произведение, идеологически не выдержанное, но не настолько, чтобы его запрещать. Д ля местных органов контроля Лит. В является своего рода сигналом о внимательном и осторожном подходе к этой пьесе... Она только терпима и поэтому постановка ее на сцене «возможна только в тех случаях, когда «социальная приемлемость пьесы будет усилена, но не снижена по сравнению с ее текстом... В связи с этим органы контроля обязаны требовать предварительного ознакомления с режиссерским планом постановки и специального показа первого спектакля». Курьезно выглядит «Литера Г.», означающая пьесы «идеологически выдержанные, но примитивные», а посему постановку их надо приурочить к различным революционным датам, причем разрешать в основном в рабочих районах. В 200-страничный 1-й том «Репертуарного указателя» вошло более 1000 пьес, снабженных соответствующими литерами или пометкой «запрещена». Приведем наиболее выразительные примеры, следуя схеме этого указателя; Автор Название Постановление Г Р К Андреев Л. Блок А. Булгаков М. Гончаров И. Горький М. Достоевский Ф. Мережковский Д. Метерлинк Толстой А. К. Самсон в оковах. Ко- Запрещены роль, закон и свобода. Анатэма Запрещена Роза и крест. Король на площади. Балаганчик Лит. В Дни Турбиных. Зойкина квартира. Багровый остров. Бег. Запрещены Обрыв (переделка) Лит, В Все пьесы Лит. А. Идиот (переделка) Лит. В (Указан ряд пьес) Запрещены Синяя птица Лит. В Князь Серебряный (пере- Запрещена делка) Кажется, этот перечень театральной «пробирной палатки» говорит сам за себя... Отмечу лишь, что он все же менялся — в зависимости от изменения ситуации и решения на «самом верху», как, например, в случае с «Днями Турбиных», разрешенных для МХАТа Сталиным. Пьесы Булгакова постоянно привлекали внимание Главлита, о чем свидетельствует ряд документов, не 165

введенных еще в научный оборот. Так, еще в 1926 г., за подписью все того же Лебедева-Полянского появился секретный циркуляр, сообщавший, что «пьесы Булгакова «Белая гвардия» («Дни Турбиных»), «Зойкина квартира» разрешены только в определенной трактовке для города Москвы; для постановки в провинции запрещены категорически» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 30, д. 166)®. Но и для Москвы пьесы Булгакова оказались неподходящими. Против постановлен ее в Вахтанговском театре выступил Федор Раскольников; будущий невозвращенец, погибший от рук НКВД, а тогда — один из руководителей Главреперткома. Им были сформулированы в марте 1928 г. основные принципы работы этой организации. «Главрепертком,—писал он в одном из неопубликованных документов, — есть орган, осуществляющий политику нашей партии в искусстве. Мы, конечно, должны отдавать преимущество такого рода пьесам, которые стоят ближе к современности и отражают революционный быт. Однако мы еще в течение длительного времени должны будем пользоваться классическим репертуаром — для поднятия культурного уровня зрителей и для повышения квалификации драматурга. Решительную борьбу нужно вести против нездоровых течений, развращающих вкус широких масс театрального зрителя и дающих ложную установку в работе театра, например, постановка типа «Зойкиной квартиры» (1 — ф. 281, оп. 1, д. 31, л. 65). Через год попал Булгаков в установочный доклад на совещании инспекторов Ленобллита «Очередные за ­ дачи театрально-художественной политики и органов управления». Пьесы Булгакова «Бег», «Зойкина квартира», «Дни Турбиных» приведены были в нем в качестве примера «обострения классовой борьбы на фронте искусства. Мы имеем (здесь) большое наступление правых. Идеолог этого наступления Булгаков, создающий ореолы (так! —А. Б.) вокруг белого движения. Булгаков— идеолог нэпманской буржуазии» (I — ф. 281, оп. 1, д. 22, л. 34 об.). После «года великого перелома» «Репертуар^ный указатель» был пересмотрен, и во 2-м томе, вышедшем в 1931 г., были «снижены оценки» многим пьесам, многие из них были вообще запрещены, как, например, упоминавшаяся уже пьеса П. Щеголева и А. Толстого « З аговор императрицы». Из литеры Б. в литеру В. (то есть 1G6

в «идеологически невыдержанные пьесы») были переведены «Закат» Бабеля (позднее он был вообще запрещен), и даже «Школа злословия» Шеридана. Те же пьесы, которые фигурировали в указателе 1929 г. под литерой В., все были запрещены. На первых порах, в 20-е годы, все же делались «послабления» для театров Москвы и Ленинграда, для отдельных крупных художников — Мейерхольда, Таирова, Вахтангова и других. «Сохранение (ряда пьес) в репертуаре объясняется вовсе не отсутствием возражений против них, — гласил один из циркуляров Главреперткома 1924 г., — а учетом крупных художественных достижений отдельных мастеров сцены... Все же Главреперткомом приняты меры к постепенному изживанию того положения, при котором Москва и Ленинград являлись бы исключением. Нужно, чтобы- отдельные нежелательные пьесы не распространялись бы дальше по периферии» (I — ф, 31, оп. 2, д. 35> л. 46). С этого же года Главрепертком стал требовать на предварительный просмотр и утверждение репертуарные планы крупнейших театров. Вот, например, красноречивая выписка из протокола заседания ГРК от 10 июля 1925 г.: «О репертуаре б. (т. е. бывшего. — А. Б.) Александрийского театра. Репертуар разрешить со следующими изменениями; 1. Постановку «Эдипа» Софокла разрешается ставить возможно реже. 2. Пьесу Оскара Уайльда «Идеальный муж» снять с репертуара, как пьесу, утверждающую парламентаризм» (выделено нами. — А. Б. I — ф. 31, оп. 2, д. 34, л. 6). Эта курьезная, граничащая уже с полным абсурдом формулировка, была, по-видимому, все же пересмотрена; ведь в уайльдовской пьесе видное место занимает сатира на парламент: во всяком случае, в сезоне 1926/1927 гг. она была в репертуаре Александрийского театр а’'. Не меньшую бдительность проявлял Главрепертком и в отношении музыкального театра. Репертуар опер и даже балетов систематически очищался от «идеологически чуждых» произведений. Уже к 1925 г. решено было ограничить его примерно 40 классическими русскими и зарубежными операми XVIII—XIX вв. Для этой цели ГРК. составил «Примерный список опер, разрешенных к представлению», предпослав ему особый секретный циркуляр Главлита от 14 мая 1925 г. В нем отчетливо сформулирован «новый» подход к оперному искусству. 167

Имеет смысл привести его полностью: «Подавляющее большинство текущего оперного репертуара настолько чуждо нам идеологически или является настолько отсталым в художественном отношении, что говорить приходится, собственно, не о твердом разрешении, а лишь об известной терпимости его в социалистическом государстве. С другой стороны, в этот список не вошел ряд опер, которые категорически за ­ претить по тем или иным причинам нельзя. Например, оперы: «Снегурочка», «Аида», «Демон» и др. идеологически неприемлемы (демократически-монархическая (?!) тенденция в «Снегурочке», империалистический душок «Аиды», мистическая библейщина «Демона»), — но, принимая во внимание, что в опере впечатление от идейного момента (о, этот неподражаемый стиль советских цензоров! — А. Б.) ослабляется и до некоторой степени рассеивается музыкальной стороной ...ГРК не возраж ает против разрешения в отдельных случаях и таких опер... Наконец, ГРК обращает внимание местных органов контроля и на следующее: разрешению той или иной непомещенной в настоящем списке оперы должен предшествовать просмотр ее текста — в целях удаления по крайней мере наиболее неприятно поражающих глаз и ухо моментов...» (I — ф. 31, оп. 2, д. 11, л. 59). Затем следовал список разрешенных опер, снабженный такими цензурными ремарками и указаниями, как, например: «Царская невеста» Римского-Корсакова — необходимо прокорректировать, устранив из нее излишества по части славления царя. «Русалка» Даргомыжского — вычеркнуть заключительный «апофеоз». «Евгений Онегин» — выпустить из первой картины фальшивый эпизод крепостной идиллии... «Пиковая дама» — вычеркнуть заключительное явление сцены на балу: от слов «Ее величество сейчас пож аловать изволит» и до конца картины. «Борис Годунов» — требовать обязательного включения нередко выпускаемой «Сцены под Кромами». «Хованщина» — трактовка в постановке оперы должна быть такой, чтобы сочувствие зрителя было не на стороне старой, уходящей «хо'ванщины», а новой молодой жизни, представленной здесь Голицыным, преображенцами и молодым Петром» (Там ж е). ♦ 168

Подписавший сей замечательный в своем роде документ Лебедев-Полянский, просит «товарищей с мест» каждый раз сообщать о своем «опыте корректирования текста опер в Главрепертком», поскольку это «дело новое, трудное и ответственное». От музыкальных театров, так же, как и от драм атических, требовалось представление в ГРК репертуарных планов. Из них систематически и последовательно исключались постановки «чуждых пролетариату» опер. Например, из репертуарного плана на 1928/29 год, представленного Большим театром, была исключена «Аида», «являющаяся одной из самых типичных опер итальянщины со всеми отрицательными сторонами этого жанра оперы» (I — ф. 281, оп. 1, д. 31, л. ПО). Еще более настороженным, естественно, было отношение к поискам новой музыкальной формы. В частности, нападки на гениального Шостаковича начались вовсе не с пресловутой статьи в «Правде» 1936 г. «Сумбур вместо музыки», а значительно раньше. Стоит привести здесь лишь один документ — выписку из протокола № 31 от 3 декабря 1928 г. заседания Главреперткома под председательством Федора Раскольникова: «Слушали: об опере Шостаковича «Нос» (по Н. В. Гоголю). Постановили: 1) считать невозможным разрешение оперы в данном тексте; 2) ...сообщить Художественному совету Большого театра, что опера будет разрешена ГРК при условии коренного исправления текста и музыки в сторону переключения внимания с эротики и мистики на социально-политическое содержание, то есть на вскрытие николаевской эпохи и полицейского гнета; 3) разрешить оперу после представления автором нового текста и новой партитуры» ( I —^ф. 281, оп. 1, д. 20, л. 28). Как сообщают составители сборника документов «Советский театр»®, опера Шостаковича после ряда прослушиваний в конце 1928 г. была одобрена Главискусством, признавшим «правильный курс на новые, экспериментальные методы оформления новых постановок («Нос» Шостаковича и др.)» и даже включена в репертуарный план театра на сезон 1929/30 г. (режиссер В. Э. Мейерхольд, художник С. Самохвалов), но «спектакль поставлен не был». Приведенный выше документ проясняет причины этого факта, но составители, видимо, по пресловутым «независящим от них обстоятельствам» (это был еще 1928 г.) не смогли вклю169

чить его в свой сборник. Примета времени в том, что опера Шостаковича запрещена была именно для постановки в Большом театре; в Ленинграде, в Малом оперном театре (бывшем Михайловском) она все же была поставлена (премьера 18 января 1930 г.). Видимо, Большой театр, как «придворный», часто посещаемый кремлевскими вождями, нуждался в особой опеке. В указанных выше сборниках документов читатель найдет множество сведений об отношении Реперткома и других инстанций к операм других виднейших композиторов, в, частности, Сергея Прокофьева. Особую бдительность проявляли цензоры Главреперткома в отношении песен, романсов и других вокальных произведений, предназначенных к исполнению в массовых аудиториях. Регулярно рассылались на места циркуляры такого, например, типа; «Главрепертком доводит до сведения Гублитов и предлагает принять к неуклонному руководству, что нижеперечисленные народные песни к исполнению не разрешаются...» Далее перечислено примерно 20 песен, среди которых «Варяг», «Вечерний звон», и даже «Укажи мне такую обитель»... (по стихотворению Н екрасова)— видимо, за «мрачность» содержания (I — ф. 31, оп. 2, д. 46, л. 2). У казаны также какие-то курьезные песни вроде «Песня беспартийного на Украине», «нэпманские» жестокие романсы и прочее. Рассылались также, начиная с 1925 г., «Списки нот русского издания, разрешенные Главреперткомом», снабженные особыми примечаниями, например: «Не для рабоче-крестьянской аудитории» — с целью опять-таки «убережения рабочих и крестьян» от «нэпманского угара». Наконец, к 1929 г. создан был уже окончательно утвержденный репертуар вокальных произведений, вошедший в указанный выше «Репертуарный указатель ГРК» (М., 1929). В списке «Вокальных произведений, запрещенных к исполнению» — весь Вертинский, масса русских романсов, в том числе таких прекрасных, как «Хризантемы», «У камина», «Чайка» («Вот вспыхнуло^утр о ...» )« У м е р бедняга в больнице военной...» (здесь подвело имя автора — «К. Р.» — замечательного поэта, но ...великого князя Константина Романовича) и многие другие. Исключены были песни, которые впоследствии приобрели исключительную популярность в народе, так называемые «пиратские»: «Шумит ночной Марсель», 170

«Джон Грей» и т. п. Остракизму подверглись песни, в текстах которых заметно «легкомысленное» отношение к святая святы х — к партии, например, «У партийца Епишки сердце-то в партию тянет...» (муз. О. Тихоновой, слова ЧужЧуженина). Как и в других случаях, цензоры на местах часто проявляли подозрительность и рвение, порог которых превышал порою указания и рекомендации центра. В «Репертуарный указатель» руководство должно было внести даже «Список вокальных произведений, разрешенных ГРК, обычно на местах запрещаемых гублитами». Хотя и с литерой «В», все же были, так сказать, «реабилитированы» некоторые старинные русские романсы (например, «Дремлют плакучие ивы», «Сияла ночь» (на слова Ф ета), «Ты не спрашивай, не выпытывай...» на слова А. К. Толстого и ряд других). Но «Список вокальных произведений, запрещенных к исполнению» после 1929 г. был пересмотрен — понятно, в сторону ужесточения: если в «Репертуарном указателе» 1929 г. запрещению подверглось примерно 900 песен и романсов, то в издании 1931 г. указано уже свыше 3000. Сфера деятельности Главреперткома, как и других подразделений Главлита, год от года расширялась. В 1924 г. была создана даже особая Коллегия по контролю граммофонного репертуара, периодически выпускавшая «Списки граммофонных пластинок, подлежащих изъятию из продажи». Приведем здесь нш^оторые фрагменты из такого списка 1925 г.: ' «Выхожу один я на дорогу...» (сл. М. Ю. Лермонтова) — романс мистический. «Пара гнедых...» (сл. А. Н. А пухтина)— воспроизводит затхлый быт прошлого с его отношением к женщине, как орудию (!) наслаждения». Предписывалось изымать «все напетое Плевицкой», ныне одной из деятельниц контрреволюционных кругов русской эмиграции» (I — ф. 31, оп. 2, д. 46, л. 18); как известно, эта знаменитая русская певица в 30-е годы «исправилась», приняв участие по заданию НКВД в похищении генералов Кутепова и М иллера). 25 мая 1925 г. по всем гублитам был разослан особый циркуляр, которым предписывался строжайший контроль за распространением грампластинок и ввозом их в СССР. Сообщая о том, что Главреперткомом проводится «соответствующая работа» и «списки запрещен171

ных грампластинок будут высланы в ближайшее время», он предписывает местным цензурным органам самостоятельно, «до момента получения этих списков», за ­ няться просмотром граммофонного репертуара. При этом Главрепертком советует «исходить из следующих положений»: «>1. Безусловному запрещению к исполнению и подлеж ат конфискации через органы Политконтроля ОГПУ: а) пластинки монархического, патриотического (!?), империалистического содержания; б) порнографические; в) оскорбляющие достоинство женщины; г) содержащие барское и пренебрежительное отношение к «мужику» и т. д. (I — ф. 31, оп. 2, д. 46, л. 120). В качестве «ориентира» приложен печатный «Каталог грампластинок за 1923/24 гг. производства фабрики «5-летие Октября», но и в нем кое-что вычеркнуто, например, романс «Окрасился месяц багрянцем...» Крайне настороженно относились надзирающие инстанции к ввозу грампластинок из-за рубежа. П оказательно в этом смысле дело артиста балета Н. А. Александрова в 1927 г. Политконтроль ОГПУ конфисковал на таможне целый ряд пластинок, которые он привез из Франции, где он выступал «в пользу советских общественных организаций». Среди них — самые неожиданные, например, «Украинский гопак», в других, как можно понять, нашли «элементы буржуазного разлож ения»— «Чарльстон», даже «Вальс-бостон» и другие «не наши» танцы. Тщетно артист пытался добиться выдачи ему грампластинок, поскольку они нужны ему «для профессиональной работы как артиста балета». Все тот же Лебедев-Полянский, в ответ на жалобу, сообщил в Ленобллит: «По сведениям, полученным из ОГПУ, грампластинки гр. Александрова уничтожены, как запрещенные к ввозу в пределы СССР» (I — ф. 281, оп. 1, д. 19, л. 25; там же, д. 39, л. 5). В ряде циркуляров Главреперткома . предписывалось изгнать из «советского быта» танцы, влекущие за собой «буржуазное разложение». Самый ранний циркуляр такого рода относится к 1924 г. Он настолько колоритен, что имеет смысл привести его полностью: «Секретно. Циркулярно. 2 июля 1924 г. Москва. В последнее время одним из самых распространенных номеров эстрады, вечеров (даже в клубах) является исполнение «новых» или «эксцентрических», как они 172

обычно именуются в афише, танцев — фокстрот, шимми, ту-степ и проч. Будучи порождением западно-европейского ресторана, танцы эти направлены несомненно на самые неизменные инстинкты. В своей якобы скупости и однообразии движений они по существу представляю т из себя салонную имитацию полового акта и всякого рода физиологических извращений. • На рынке наслаждений европейско-американского буржуа, ищущего отдых от «событий» в остроте щекочущих чувственность телодвижений, фокстроты естественно должны занять почетное место. Но в трудовой атмосфере Советских Республик, перестраивающих жизнь и отметающих гниль мещанского упадочничества, танец должен быть иным, — добрым, радостным, светлым. В нашей социальной среде, в нашем быту для фокстрота и т. п. нет предпосылок. За него жадно хватаются эпигоны бывшей буржуазии, ибо он для них — возбудитель угасших иллюзий, кокаин былых страстей. Все наглее, все развязнее выносят они его на арену публичного исполнения, навязывая его пряно-похотливые испарения массовому посетителю пивной, открытой сцены и т. п., увлекая часто на этот путь и руководителей клубов. С этим надо покончить и положить предел публичному исполнению этой порнографической «эксцентрики». Как отдельные номера, ни фокстрот, ни шимми, ни другие эксцентрические вариации, к их публичному исполнению допущены быть не могут. Равным образом, означенные танцы ни в коем случае не должны разрешаться к исполнению на танцевальных вечерах в клубах и т. п. Председатель Репкома (именно та к !— А. Б.) — Трайнин. Зав. театрально-музейной секцией — Бескин» (I — ф. 31, оп. 2, д. 11, л. 30). С этой поры и начались гонения на «не наши тан ­ цы», продолжавшиеся на протяжении полустолетия. Примирившись в какой-то мере с фокстротом и танго, идеологические структуры обрушивались попеременно на буги-вуги, рок-н-ролл и другие новинки «буржуазного Запада». Впрочем, для его представителей, приезжавших в СССР делалось исключение: пускай танцуют... В 1926 г. Главрепертком прислал в Ленгублит (копия — Политконтролю ГПУ) секретный запрос: «По имеющим­ ,173

ся сведениям, в Ленинграде в гостиницах «Астория» № «Европейская» до настоящего времени практикуются; фокстроты, шимми и др. эксцентрические танцы, запрещенные ГРК... Просим принять соответствующие меры к изъятию вышеуказанного явления». Ответ весьма показателен: «Сообщаем, что: 1) гостиница «Астория» является общежитием ответработников ВКП(б) Ленинградской организации и, понятно, там никакие фокстроты места не имеют; 2) «Европейская гостиница» по меньшей мере на 50% обслуживает иностранцев. П оэтому Гублит в согласии с местным Политконтролем ГПУ и Исполкомом, в ведении которого гостиница находится, считает возможным не применять в этом случае правила о запрещении указанных танцев». «Главрепком» согласился с этим доводом, но предложил Ленгублиту «категорически не допускать исполнение эксцентрических танцев гдетлибо в других местах в Л енинграде» (I — ф. 31, оп. 2, д. 34, л. 23, 35). Подозрительными выглядели в глазах местных цензоров балы-маскарады: советский человек не должен: носить маску... Так, Великолукский окружной инспектор* сообщил руководству ленинградской цензуры в 1928 г. о том, что, «не имея никаких указаний относительно разрешения танцев и балов-маскарадов», он их «совершенно не разрешал» (I — ф. 281, оп. 1, д. 3, л. 141). Строжайшему контролю цензуры и тайных политических органов подвергались любые эстрадные выступления, реплики и экспромты конферансье, репризы, куплеты и т. п. В «подозрительных» и «сомнительных» случаях, как можно понять из ряда документов, на такиевыступления посылался специальный осведомитель ГПУ. Крайне показателен в этом смысле такой документ: «Начальнику Политконтроля ПетроградскогоГПУ — сотрудника для поручений Кузнецова М. К. Довожу, что 7.XII с. г. (1923-го. — А. Б.) выступавшая в качестве конферансье в Свободном театре М арадулина М. С. между прочим позволила себе следующеег объявляя очередной номер программы («Танго улицы»),, для пояснения упоминает, что этот номер «обыкновенно исполняется» на углу 25-го Октября и 3-го июля' (угол Невского и Садовой.— А. Б.), но из-за плохой погоды перенесен в Свободный театр, и далее, перед, выходом Дулькевич, исполнявшей детские песенки^ объявляет публике, настойчиво требовавшей спеть Д уль174

кевич романс «Все, что было» (видимо, имеется в виду популярный шлягер 20-х годов, получивший известность благодаря Петру Лешенко, «Все, что было, все, что мило, все давным-давно уплыло...» — А. Б.), *что много найдется народу, вспоминающих о том, что все было... и с удовольствием желающих бы очутиться в тех же усло*виях, в каких вся эта публика так хорошо себя чувствовала и откуда Октябрьская революция метлой вымела их из насиженных мест. Доводя до сведения вышеизложенное, прошу о соответствующей мере воздействия ввиду временного воспрещения выступления в качестве конферансье. •8 декабря 1923 г. Кузнецов (подпись)» (1 — ф. 31,оп.2, д. 11, л. 6. — Стиль автора полностью сохранен). Прямо по тексту этого доноса — размашистая начальственная резолюция красными чернилами: «Тов. Петров. Следовало бы одернуть названную Марадулину, дав ей недельки две отдыха» (подпись неразборчив а). Означало ли это лишение права выступать артистке в качестве конферансье или под «отдыхом» подразумевалось заключение в тюрьме — трудно сказать... Кстати, она упомянута в дневнике Корнея Чуковского в записи от 1 января 1922 г. в качестве выступавшей на встрече Нового года в Доме Литераторов, смешно изображавшей «даму, стоящую в очереди кооператива Д ома Л итераторов,— внучку Пушкина по прямой линии от г-жи N»*. В конце 20-х годов от конферансье, лекторов, вообще всех выступавших публично, уже требовалось представление текстов реприз, «экспромтов» (!), тезисов лекций, докладов и т. д. В делах Ленобллита хранятся сотни донесений местных (районных и окружных) уполномоченных о нарушениях программы концертов, «отсебятине», выступлениях артистов, лекторов с «левыми», как и стали позднее называть концертами, докладами и т. п., об «отлове» тех, кто не имел ни нужного в таких случаях разрешения, ни предварительно проверенных текстов. Понятно, что и «важнейшее из искусств» — кино —• буквально с первых же шагов Главреперткома стало подвергаться жесточайшей цензуре, о чем также свидетельствуют десятки документов «Здание» тотальной превентивной цензуры строилось последовательно и целеустремленно: ни один «кирпичик» литературы, искус175

ства, вообще культуры и интеллектуальной жизни не должен был выпасть из системы контроля и беззастенчивого принуждения. Упоминавшийся выше О. Литовский пишет, что «советская литературно-театральная цензура как бы являлась продолжением критики того или иного произведения». Вот это верно... Рапповские и другие ортодоксальные марксистские критики наперегонки стремились проявить собственную революционную бдительность и идейную чистоту, соревнуясь с цензурными органами и часто превосходя их по этой части. Известно, с каким рвением и даже остервенением набросилась критика тога времени на «булгаковщину», да и сам нарком просвещения, проявлявший, как мы видели, некоторый либерализм и даже ссорившийся с подчиненным ему главным цензором страны, приложил к этому руку. Говоря о «Днях Турбиных», он писал 8 октября 1926 г. в «Известиях»: «...Недостатки булгаковской пьесы вытекают из глубокого мещанства, их автора. Отсюда идут и политические ошибки. Он сам является политическим недотепой..» Сам М. А. Булгаков в знаменитом «Письме П равительству СССР» в 1930 г. дал исчерпывающую характеристику зловещему учреждению, нависшему над искусством. Вот она: «...Я доказываю с документами в руках, что вся пресса СССР, а с нею вместе и все учреждения, которым поручен контроль репертуара, в течение всех лет моей литературной работы единодушно и с необыкновенной яростью доказывали, что произведения Михаила Булгакова в СССР не могут существовать. И я заявляю, что пресса СССР совершенно права... Я не берусь судить, насколько моя пьеса («Багровый остров».— А. Б.) остроумна, но сознаюсь в том, что в пьесе действительно встает зловещая тень и это тень Главного Р епертуарного Комитета. Это он воспитывает илотов, панегиристов и запуганных «услужающих». Это он убивает творческую мысль. Он губит советскую драматургию и погубит ее...» Вещие слова... Они полностью относятся не только к драматургическому, но и вообще к любому литературному творчеству. Цензурной судьбе писателей 20-х годов и посвящена третья, заключительная часть нашей книги. 176

Ч А С Т Ь III ОТРЕЧЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

«Приводные ремни» партии — цензурные органы и лругие надзирающие за чистотой идеологии инстанции — -с особой нетерпимостью и подозрительностью относились к слову художественному. И это вполне понятно, ■если принять во внимание традиционный российский менталитет со столь характерным для него почти молитвенным, коленопреклоненным отношением к творчеству писателя. Отсюда — необычайно высокий статус литературы. К слову, особенно слову художественному, в России относились с убийственной серьезностью — в прямом и переносном смысле этого выражения. За «слово» могли и убить. В 20-е годы, относительно «вегетарианскую», как принято говорить, эпоху, до этого еще не доходило: физическая расправа с неугодными (хотя нередко — и с вполне благонамеренными) писателями будет еще впереди, но изъятие ряда писателей из литературного процесса началось уже тогда. Работа в этом направлении велась планомерно и целенаправлейно, повинуясь дирижерской палочке партийных идеологов-функционеров, Именно поэтому в наших очерках уделяется особое внимание документам, свидетельствующим о жестоком насилии государства в отношении художников слова. Надо сказать, что архивы Главлйта дают богатейший материал для изучения цензурных преследований и научной (в особенности — исторической), популярной и даж е сельскохозяйственной и технической литератур, но автор этой проблемы почти не касается, поскольку она могла бы стать сюжетом особой книги. J78

РУССКАЯ КЛАССИКА А почему не атакован Пушкин? А прочие генералы классики? — прокурорским тоном спрашивал Маяковский в стихо' творении «Радоваться рано», ведь «время пулям по стенке музеев тенькать». Ниспровергатели «старого искусств а » — деятели Пролеткульта и футуристы — в первые годы после революции особенно рьяно обрушились на русскую классику. И хотя А. В. Луначарский писал тогда же, что сказано было это Маяковским «для красного словца, на самом деле он этого не думал» пафос всеобшего разрушения и строительства «пролетарской культуры» начиная с нуля овладел многими: шальнаи поэтическая метафора понималась буквально. Надо отдать должное наркому просвешения, который резко выступал против подобных лозунгов, отстаивая необходимость сохранения и популяризации классического наследия. Руководимый им Литературно-издательский отдел Наркомпроса в 1918— 1920 гг. выпустил довольно' много соочинений русских классиков, причем пошел ца такую крайнюю и неп'опулярную, с точки зрения идеологов, меру, как переиздание их по старым матрицам,- сохранившимся в типографии А. Ф. М аркса и, следовательно, по «старой орфографии», которая нешадно искоренялась в те годы. Известный партийный журналист Л. Сосновский в- «Правде» (1918, 27 декабря) упрекал его даже в том,, что в самый разгар гражданской войны нарком просвещения издает сочинения «монархиста» Жуковского, а чекист Я. Петерс через два дня в «Известиях» счел вообще недопустимым издание классиков. Как уже говорилось ранее, в 1918 г. все русские^ 179

классики были монополизированы государством, объявлены «всенародной собственностью». Госиздат РСФСР -стал единственным распорядителем этого наследия. Но к 1922 г. срок действия монополии истекал, и руководитель ГИЗа О. Ю. Шмидт просил продлить его. Это и было исполнено 28 октября 1922 г., когда Агитпропом ЦК было принято постановление: «Считать обязательным в интересах государства предоставление Госиздату монопольного права на издание сочинений русских классиков» 2. Сделано это было, во-первых, в целях укрепления экономического положения ГЙЗа, а во-вторых, усиления идеологического надзора за «правильностью» подготовки, а главное — отбора текстов для изданий. Но примечательно: если в первое пятилетие (1917— 1922 гг.) в почти разрушенной войнами стране, в эпоху бумажного и полиграфического кризиса, было издано 910 книг русских классиков, то в последующее, когда положение все-таки нормализовалось и улучшилось, только 746®. Как же относился созданный в начале этого пятилетия Главлит к изданиям классических произведений? В общем, отношение было более или менее терпимым, •особенно если учесть, что контролировались они самим Госиздатом, располагавшим, как уже указывалось, собственной системой политического контроля. Но время от времени главное цензурное судилище вторгалось в эту сферу, настаивая на избирательном подходе к текстам классических произведений, тем особенно, которые «не созвучны эпохе». Претензии предъявлялись даж е к Пушкину и Л ермонтову, правда, не самим Главлитом, а ГУСом (Главным ученым советом Наркомпроса), без ведома которого не могла выйти ни одна учебная или детская книга. Некоторые произведения великих поэтов были изъяты в 1929 г. из сборника «Песни в школе и дома». «Песни выбраны неудачно, — говорилось во внутренней рецензии. — К чему тут «Зимний вечер» Пушкина и другие. Это не тот сборник, которого ждет школа. Не стоило для наших пионеров — «Ночевала тучка золотая» и «Отворите мне темницу» Лермонтова, «Доля бедняка» Никитина. Можно было бы поискать у Шевченко, П олеж аева, Рылеева» (IV — ф. 298, оп. 1, д. .92, л. ,1250). Интересно, что предшественник ГУСа — дореволюционный Особый отдел Ученого комитета министерства народно180

го просвещения — также изымал из школьных хрестоматий «Долю бедняка» Никитина: за «мрачность и безысходность». Казалось бы, это должно было бы устроить руководителей советской педагогики, но нет, нельзя, ибо оно поселяет в ребенке «уныние», а он должен быть всегда радостным. Но, конечно, особенно доставалось Ф. М. Достоевскому, которого еще до революции Ленин называл «архискверным», очень недолюбливал Горький, настаивавший на запрете инсценировки «Бесов» во МХАТе. Такие установки предопределили отношение к нему и со стороны цензуры. Главрепертком, состоявший при Главлите, систематически запрещал в 20-е годы театральные ■спектакли по инсценировкам романов писателя, «Бесов», в особенности. «Принципиальный» подход к изданиям сочинений Достоевского и других классиков XIX в. |был сформулирован самим руководителем Главлита, Лебедевым-Полянским, который, выступая в 1932 г. на совещании руководителей областных и краевых отделений, заявил следующее: «Если бы мы издали Достоевского, Писемского, Лескова и т. д., и их только выпустили, конечно это было бы безобразие. Эти писатели никакой психологической установки и разрядки в настоящее время не дают. Нам нужны писатели, которые заставляют чувствовать жизнь, которые направляют на борьбу, на завоевание нового, а когда одновременно с Достоевским дают писателей 60-х годов, боровшихся за достижение жизни, это нам подходит, конечно. Из этого не следует делать вывода, что мы Достоевского печатать не можем. Как вы видите, здесь требуется особый подход. Нужно рассматривать не каждого писателя в отдельности, а нужно посмотреть, как он выходит, в каком виде. Конечно, если бы вы вздумали выпустить «Бесы» в 500000 экземпляров, в дешевом издании, то мы бы протестовали, но если бы выпустили «Бесы» в количестве 5—6 тысяч в академическом издании, мы бы не возражали. Теперь мы имеем возможность рассматривать план издательства, смотреть, как он составлен, есть там писатели, которые нам нужны, или такие, которые в данный момент не совсем необходимы» (V — ф. 597, оп. 3, д. 17, л. 31). Здесь все названо своими словами: задача цензурных органов заключалась в искусной дозировке текстов, в ограничительной тиражной политике, с тем, чтобы не 181

допустить массового распространения «сомнительных»- произведений, сделав их достоянием исключительно академической науки. Да и то не всегда; как показала дальнейшая эдиционная и текстологическая практика^ ряд произведений русских классиков не входил даже вполные академические собрания сочинений, в особенности Ф. М. Достоевского (даже в 70-е годы с огромнейшим трудом удалось включить в такое издание «Дневник писателя» Достоевского, из 22-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого была исключена статья «Не могу молчать» и ряд других произведений; лишь в последние годы издали, наконец, «антинигилистические» романы Н. С. Лескова «На ножах» и «Некуда» и т. д.). Уже в 20-е годы, как картофель при Екатерине, стали усиленно насаждать третьестепенных писателей 60—70-х годов, «боровшихся за достижения жизни», и «революционных демократов» (это же относится и к литературной критике той же эпохи — наследию Чернышевского, Добролюбова, Писарева в противоположность наследик> «критиков-эстетов»). Систематически преследовались цензурой книги <у творчестве Достоевского, в которых говорилось о его религиозном мировоззрении. Запрещена была, в частности, рукопись Истомина «Начала и концы Достоевского», предположенная к выпуску издательством «Задруга» в 1923 г. В «Секретном бюллетене Главлита», куда, в силу его важности и «принципиальности» попал отзыв о рукописи, говорилось: «Автор данной рукописи ставит себе задачу выяснить читателю (так!), насколько творчество Достоевского связано с его религиозными переживаниями и настроениями, чем было вызвано появление на свет того или иного произведения. Автор характеризует Достоевского как чистого мистика, и сам проявляет определенное мистическое миросозерцание. Восторгается Истомин также и христианскими взглядами Достоевского, сокрушаясь, что «отвратительная маска греха стянула божественный лик человека. Вообще только в религии может открыться значение человеческой личности. Счастье человека нельзя строить на отвлеченных теориях, построенных на разуме и науке, потому что они блекнут и вянут перед истинным «реализмом» евангелья». К печати книга не допущена, как глубоко мистическая» (I — ф. 31, оп. 2, д. 13, л. 104). Сам Луначарский, во многих случаях защищавший 182

и отстаивавший классику от слишком ретивых ниспровергателей, в отношении Достоевского также призывал к «осторожности». Во «Вступительном слове на вечере, посвяшенном Достоевскому» в 1929 г. он, причислив писателя к «величайшим» деятелям русской и мировой литературы в начале своей речи, закончил все же ее таким предупреждением: «Но... здесь нужна осторожность... Достоевский должен даваться всегда с определенной комментирующей критикой... Достоевский должен даваться в рамках, в чрезвычайно твердых рамках, действительно объективной, но в то же время выдержанной революционной критики, — это не подлежит сомнению»^. Уже уволенный от должности наркома в это время, Луначарский все-таки продолжал, оставаться правоверным марксистским критиком. Но иногда цензурный произвол выводил его из себя, что случалось, как уже говорилось выше, и ранее. На сей раз он коснулся его лично, а в еще большей степени — А. П. Чехова, которого юн высоко чтил. Об этом свидетельствует раздраженное письмо отставленного наркома своему бывшему подчиненному— начальнику Главлита Лебедеву-Полянскому, с которым ранее ему приходилось сталкиваться. Д атировано оно 10 ноября 1929 г. и стоит привести его полностью, учитывая то, что оно до сих пор не опубликовано: «Дорогой Павел Иванович! У меня были редакторы по изданию Чехова и рассказывали мне вещи, которым я отказываюсь верить. Они говорят, будто во всех инстанциях «Огоньку» дано количество бумаги, необходимое для выполнения взятых на себя обязательств по Чехову, но Вы будто не допускаете полного издания Чехова, урезываете его на целую треть и ставите издательство даж е юридически в невыносимое положение, никаких объяснений такому Вашему разрешительному действию не даете и ссылаетесь на то, что у Вас есть для этого особые «идеологические причины». Я слишком давно знаю Вас, чтобы поверить в возможность подобного факта. Я просил поэтому тт. Сандомирского, Зозулю и Кольцова сообщить мне эти ф акты в письменной форме, чтобы дать мне возможность точно запросить Вас, в чем тут дело. Это, конечно, не запрос служебный, так как Народ-г 18?

ным Комиссаром я больше не состою, а запрос в гговарищеском порядке. Как главному редактору по изданию Чехова — « том невероятном случае, если бы дело обстояло действительно так — мне бы предстояло обжаловать Ваши действия в соответственные инстанции. Ноэто мне вовсе не хочется, так как я уверен, что нам с Вами легче договориться. С ком. приветом А. Л уначарский». К этому посланию приложено и письмо членов редколлегии «Огонька» Михаила Кольцова (главного редактора), Ефима Зозули и Германа Сандомирского, в котором изложена суть дела и кЛорое тоже имеет с>1ысл воспроизвести полностью: «Анатолию Васильевичу Луначарскому. Главлитом прислано распоряжение, согласно которому оказывается запрещенным к выходу более одной трети сочинений Чехова: рассказы, повести, все пьесы, фельетоны, очерки, статьи, весь «Остров Сахалин», «Записные книжки» и неоконченные произведения. Запрещение совпало с объявленной общественными организациями «Чеховской неделей». Издательство должно, исходя из этого запрещения, немедленно опубликовать в газетах, что издание сочинений обрывается на полови[1е 17-го тома, что разница будет выплачена деньгами. Конечно, такое объявление, помимо своего общественно-скандального характера, вызовет еще десятки тысяч денежных исков к государственному издательскому предприятию, что подписчики, доверяя советскому издательству и высылая деньги, рассчитывали получить все собрание сочинений, и теперь останутся с 16-ю томами, не имеющими никакой ценности, так как важнейшие произведения Чехова не даны. Оно исходит исключительно от одного Главлита и устно мотивируется «идеологическими соображениями» начальника Главлита, полагающего, что на Чехова можно дать 200, а никак не 288 листов. Выпуская Чехова в заранее намеченном разм ере—- 288 листов — редколлегия, Госиздат и издательство «Огонек» руководствовались постановлением комиссии т. Шмидта, разрешившей издательству «Огонек» самому распределить свою бумажную норму в 93 миллиона листов-оттисков. Не нарушая этой нормы, издательство обеспечило бумагу на сочинения Чехова рядом внутренних урезок, главным образом, сокращением тираж а самого Чехова с 95000 до 75000 экземпляров. Еще 184

недавно Комитет по делам печати подтвердил подобное внутреннее распределение, не нарушающее бумажной нормы «Огонька». Оба эти документа хранятся в личном фонде Лебедева-Полянского (V — ф. 597, оп. 3, д. И , л. 26—27), но ответа на письмо Луначарского в нем нет. Сам Л уначарский. высоко ценил Чехова, написал еще в 1924 г. статью «Чем может быть Чехов для нас» («Печать и революция», 1924, № 4), а в декабре 1928 г. дал «Огоньку» обстоятельное интервью о предполагаемом издании собрания сочинений писателя, котороое тогда так и не было опубликовано®. В нем он подробно остановился на текстологических принципах издания, в частности, и на необходимости дать «образцового», «полного» Чехова, хотя и заметил, что «издательство, которое дает классика без обдуманной оправы, без освещения его с точки зрения нашего миросозерцания, совершает величайший грех по отношению к читателю. Мне кажется, что мы даем впервые собрание сочинений классика в такой тщ ательной обработке». Им написана вступительная статья к собранию сочинений, вошедшая в первый том; само же издание выходило «под общей редакцией А. В. Л уначарского при ближайшем участии М. Горького». Мы не знаем, за отсутствием других документов, — сыграл ли авторитет этих двух имен или Луначарскому удалось отстоять «полного» Чехова на самом верху, но «Огоньковское» издание собрания сочинений Чехова вышло в 1929 г. в неурезанном виде: во всяком случае, упоминавшиеся в письме руководителей «Огонька» произведения все-таки вошли в него. Но сам Луначарский, за ­ нимавший часто двойственную и двусмысленную позицию, как бы сам в свое время подготовил этот цензурный инцидент. Разве не он в упоминавшейся выше статье «Чем может быть Чехов для нас», опубликованной в 1924 г., высоко отозвавшись о Чехове, написал, тем не менее, и такие слова: «Конечно, кое-что в Чехове отжило. Например, почти все, что относится к лирической печали, его плаксивая прекраснодушная интеллигенция, «Три сестры» и сорок тысяч братьев должны, конечно, быть заколочены в гроб»? ®. Но, с другой стороны, отставленный нарком в 1929 г. выступил в «Огоньке» со статьей «А. П. Чехов в наши дни», в которой защищает писателя от вульгарно-социологических нападок и, возможно, метит в саму цензуру, 185

«урезающую» Чехова; «Враги Чехова еще живы. К сожалению, с ними приходится бороться, а потому жив Чехов не только как большой писатель, но и как борец» Т ' Хотя это и выходит за хронологические рамки наших очерков, заметим, что Чехову не везло и позже, в 40-е годы, когда выпускалось Полное собрание его сочинений. Глеб Струве, автор статьи «Чехов в советской цензуре» (процитированные выше письма 1929 г. не были ему, естественно, известны), опубликованной в ньюйоркском «Новом журнале» (1954, кн. 37. С. 290—296)» приводит много примеров фальсификации эпистолярного наследия писателя в этом издании. В частности, партийная цензура исключила из писем те места, где он «допускает низкопоклонство перед Западом». Издание последних томов пришлось на 1949— 1951 гг. — в разгар «борьбы с космополитизмом», чем »-объясняются эти изъятия. Но, как это не покажется странным, «перелом» в отношении властей к русской классике наступил именно после «года великого перелома», даже к «архискверному» Достоевскому. К вышедшему в 1926— 1927 гг. Полному собранию художественных произведений Д остоевского были в 1929— 1931-м добавлены три тома «Дневника писателя», который в 40—70-е годы был почти запрещен. Пересмотрено было отношение к «Бесам», которые приказали считать памфлетом на «плохих», «ультралевых» революционеров и поэтому в каком-то смысле полезным; эта традиция задержалась вплоть до 80-х годов*. Дополнено было собрание сочинений Тургенева, началось небывалое по объему и уровню текстологической подготовки знаменитое юбилейное 90-томное издание академического Л. Н. Толстого. Это была единственная отдушина для ряда крупнейших литературоведов (Б. В. Томашевского, Б. М. Эйхенбаума и других), заложивших основы великолепной текстологической школы. Видимо, такой поворот в 30-е годы объяснялся сталинским устремлением к «державности», «величию» России и спекуляции на великих именах. Гораздо строже относилась цензура к публикации произведений писателей так называемого «второго ряда»: здесь на первый план выступали идеологические мотивы, выбор делался в пользу писателей революц^юннодемократического лагеря, независимо от художествен186

лых достоинств их произведений, и, наоборот, замалчивались, изгонялись многие значительные фигуры. В главе «Карательная цензура» предыдущей части уже говорилось о «постцензуре» ГПУ и ответах Ленинградского Горлита в этот орган по поводу допущенных им «просчетах и ошибках» в процессе предварительного контроля. Внимание ГПУ в 1929 г. привлек сборник «Грибоедов. Его жизнь и гибель в воспоминаниях современников. Ред. и примеч. 3. Давыдова», выпущенный в издательстве ленинградской «Красной газеты». Ответ Горлита в ГПУ гласил: «Редактор — тов. Кальмане {имеется в виду политредактор; т. е. цензор, допустивший ошибку). Отзыв: необходимо редакции переработать статью Ф. Булгарина, очистив ее от монархических излияний и не пускать ее передовой» (I — ф. 281, оп. 1, д. 45, л. 2). Любопытна сама стилистика отзыва: можно подумать, что речь идет не о мемуарах столетней давности, а о передовой статье в какой-нибудь современной газете, которую нужно «переработать». Тем не менее, это издание открывается «Воспоминаниями о незабвенном Грибоедове» Фаддея Булгарина. Вышло оно с разрешения цензуры, о чем свидетельствует обязательная пометка «Ленинградский Областлит, № 22888», но, судя по приведенному документу, должно было быть конфисковано по решению ГПУ. Несколько экземпляров сборника'все же сохранилось, в том числе и в Государственной публичной библиотеке им. М. Е. С алтыкова-Щ едрина. Но примечательно: поступила эта книга в библиотеку не в 1929 г., согласно закону об обязательном экземпляре, а только в 50-х, о чем говорит наклеенный на нее букинистический ярлык. Сборник этот вышел к 100-летию смерти Грибоедова, и не мог обойтись без очень ценных мемуаров Булгарина, которого связывали тесные дружеские узы с Грибоедовым. Но в глазах идеологов он был одиозной личностью, и в какой-то мере справедливо: как известно, писал доносы в 111 отделение, травил в своей «Северной пчеле» Пушкина и т. д., но, вместе с тем, он был и небесталанным писателем, пользовавшимся {особенно своим романом «Иван Выжигин») популярностью в читательской среде. Не потеряло значения его литературное наследие и в наше время: сейчас, наконец, к нему стали относиться спокойнее и издали некоторые его произведения*. 187

Но мемуарам Булгарина о Грибоедове долго не везло. Примечательно, что ровно через 50 лет после указанного инцидента, в 1979 г., когда отмечалось 150-летие со дня смерти Грибоедова, история повторилась с буквальной точностью. Подготовленный моим добрым знакомым, крупным литературоведом, сотрудником Пушкинского Дома С. А. Фомичевым сборник «Грибоедов в воспоминаниях-современников», подвергся в самую последнюю минуту, уже в верстке, цензурным нападкам, и все из-за того же злополучного Фаддея Булгарина, воспоминания которого вполне закономерно открывали том. Цензоры и редакторы мгновенно отреагировали на появившуюся в журнале «Коммунист» заметку В. Гакова и Н. Михайловской «Осторожно с историей» (1979, № 8, с. 126— 128). Сыр-бор загорелся из-за статьи В. Мещерякова в журнале «Молодая гвардия» (1979, № 3) «Осторожно с фантастикой», в которой он выступил с резкой критикой фантастическогорассказа Д. Биленкина «Проба личности». В нем школьники будущего «вызывают из прошлого» Булгарина, устраивают над ним суд — нечто вроде «литературного суда», модного в 20-е годы. В. Мещеряков посчитал этот рассказ «этически несостоятельным», а школьников будущ его— чуть ли не садистами: «Ведь существовал и другой Булгарин, «настолько близкий Грибоедову, что автор «Горя от ума» именно ему завещ ал рукопись комедии». Авторы «Коммуниста», естественно, посчитали это вредной попыткой «реабилитации» Булгарина, за ­ кончив свою заметку фразой, звучащей как приговор трибунала: «Приговор, который вынесла Булгарину и ему подобным/ история, однозначен и обжалованию не подлежит». Понятно, что составителю приказано было «Булгарина убрать», что и было сделано: сборник воспоминаний, вышедший в 1980 г. в издательстве «Художественная литература», был лишен его мемуаров «Воспоминания о незабвенном А. С. Грибоедове» и «Как люди дружатся» (мне удалось познакомиться с версткой первого варианта, хранящейся в личном архиве составителя). Но он же хитроумно обошел цензуру, в изобилии рассыпав фрагменты из булгаринских мемуаров в комментариях к сборнику: на это согласились — главное, чтобы имя Булгарина не фигурировало в оглавлении. История, как мы видим, повторяется... 188

Еще более жестким было отношение к русской классике со стороны так называемой «библиотечной» цензуры, осуществляемой Главполитпросветом под руководством Н. К. Крупской. Кампания «по очистке библиотек от устаревшей и идеологически вредной литературы» проводилась систематически, начиная с 1923 г. Но еще ранее, в 1918 г., пролетарский поэт В. Князев в стихотворении «О красных библиотеках» объявил классиков ненужными новому строю и очень опасными. «Несчастный паренек», начитавшийся классиков, может «пропасть», «не могу понять я, право, как можно классика давать в народ без объяснительного предисловья? — спрашивал он издателей и библиотекарей. Луначарский, в журнале которого «Народное просвещение» стихотворение было напечатано «в дискуссионном порядке», резко выступил там^ же против такого «анархического, мальчишеского, совершенно несвойственного марксисту и ленннцуТ подхода к русскому классическому наследиюВ 1923— 1924 гг. в политпросветовских изданиях, в журнале «Красный библиотекарь» особенно, прошла целая волна дискуссий на тему «очистки библиотек», причем многие авторы склонялись к мысли, что «агенты старой культуры умело использовали беллетристику как форму обработки умов в определенном направлении», а посему в библиотеках должны остаться немногие «старые писатели». В массовых библиотеках не нужны Гомер, Данте, Гете, не нужны полные собрания сочинений Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского, Лескова: достаточно представить их лишь небольшими, «тщательно подобранными» и снабженными «марксистскими предисловиями» сборниками «избранного». В 1923 г. вышло «Инструктивное письмо Главполитпросвета о пересмотре книжного состава массовых библиотек», подписанное Н. К. Крупской. В нем с горечью отмечалось, что «библиотеки наиболее устойчивы» при ликвидации разных «старорежимных» учреждений, а поэтому их на^ю «очищать» от контрреволюционной и вредной литературы». Позднее такие волны «чистки» проходили еще дважды — в 1926 и 1930 гг. Рекомендовалось оставлять только книги, напечатанные по новой орфографии, в результате чего огромнейшее количество дореволюционной классики подверглось массовому уничтожению. По инструкции 1930 г. «из доре189

волюционной литературы подлежали изъятию произведения, не представляющие художественной или социальной ценности, а особенно те, которые, не имея крупного литературного значения, проникнуты реакционными тенденциями, религиозным, суеверным настроением»... В рассылаемых на места циркулярных списках на изъятие фигурировали имена Н. С. Лескова, И. А. Бунина, Леонида Андреева и других крупнейших писателей XIX — начала XX вв. Д аж е изданные в советское время собрания сочинений русских классиков изымались из массовых библиотек, особенно настойчиво — Д остоевский, опять-таки из-за «Бесов». Ж урнал «Книга и -Профсоюзы» (1927, № 3) приказал изъять из профсоюзных библиотек 7-й том «гизовского» издания, поскольку этот роман «полон бредового мистицизма и упадничества... материалом послужило для него известное дело большого революционера Нечаева, перед изумительной революционной энергией которого преклонялись революционеры-террористы Ж елябов и Перовская». Здесь же рекомендовалось изъять из библиотек даже «Обрыв» Гончарова, «не имеющий ничего общего с нашей рабоче-крестьянской читательской массой... Для нас «Обрыв» имеет лишь историческое значение лишь косвенно — потому, что действие происходит на родине Ленина». Терроризированные политпросветовскими инструкциями и циркулярами, запуганные и окончательно запутавшиеся библиотекари бросились на всякий случай очищать библиотеки вообще от всех дореволюционных авторов. Да и как же им было поступать, если в них прямо указывалась, что в рабочих библиотеках достаточно иметь «из стихотворений — избранное Пушкина, Кольцова, Некрасова, Демьяна Бедного, и довольно: остальных старых и новых, дворянских и буржуазных поэтов достаточно иметь в тех выборках, какие дают хрестоматии и «чтецы-декламаторы». Огромный вред библиотечным фондам нанесла местная инициатива: приходилось порой даж е одергивать сверху чересчур ретивых библиотечных цензоров: отметим, что в комиссию по очистке, так называемую «тройку», входили, помимо работников наробраза, представители Главлита и ГПУ. Вот колоритная сценка, описанная в заметке «Изъятие», помещенная в 1928 г. в журнале «Красный библиотекарь» (№ 7, с. 65). Дей390

ствие происходит в Холмогорской библиотеке. «У вас изъятие проводилось? — спрашивает автор заметки библиотекаря.— Как же, я сама кое-что изъяла, потом из политпросвета (из Архангельска) приезжал молодой человек, окончивший совпартшколу, велел изъять еще много книг. Между прочим, велено было изъять; Лесков а — всего, Льва Толстого — всего (даже «Войну и мир» — неужели так надо?). — На основании чего проводилось изъятие, никто не мог сказать. — Я все-такк «Войну и мир» выдаю иногда, — признается мне библиотекарш а,— у нас, знаете, очень мало беллетристики,, а спрос на нее большой. При таких условиях ведь можно «Войну и мир» выдавать? Как вы думате?». Эта пронзительная и горькая фраза как нельзя более свидетельствует о начавшемся «геноциде» непреходящих ценностей, созданных русской культурой, имевший трагические последствия в будущем, подорвав нравственные и духовные основы целых поколений людей,, строивших «светдое будущее».

ЛИТЕРАТУРА И ПЕЧАТЬ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ В тоталитарных обществах книги приходят к читателю не по мере их издания, а по мере их разрешения. Интервалы между первым и вторым актом, между двумя полюсами единого культурно-исторического процесса могут быть различны — в прямой зависимости от «качания маятника», от смягчения или, напротив, ужесточения режима. Определенные пласты литературы то приближаются к читателю, то отдаляются от него, но никогда не бывают доступны ему полностью и безоговорочно. В нашей стране, если иметь в виду литературные, философские и иные произведения, созданные писателями и учеными первой волны эмиграции, такой разрыв охватил громадный исторический период — до 70 и более лет. Лишь в годы «перестройки» и объявленной гласности была, хотя и не сразу, прорвана, наконец, тотально-запретительная плотина, и перед изумленным рядовым читателем постепенно стала развертываться великолепная панорама культуры Русского Зарубежья, замечательные творения изгнанных писателей, философов, публицистов, историков. В их свете поблекли и потускнели многие прежние «ценности», созданные официальной культурой «метрополии». Это не означает, конечно, что произведения эмигрантов вообще не были известны на родине: «вторая литературная реальность», создаваемая ими вместе с авторами, живущими в стране, создателями «самиздата», с огромнейшими трудностями, но прорывалась «из-под глыб». Но известно такж е,ч то интерес к ним граничил с государственным преступлением, а нередко и непосредственно становился 192

им. Д аж е самое чтение «тамиздата» и «самиздата», не говоря уже об их распространении, считалось властями неопровержимым криминалом, «мыслепреступлением», если снова вспомнить роман Дж ордж а Оруэлла «1984». Цензура всех иностранных изданий вообще и эмигрантских, в частности, возложена была на Иностранный отдел (Иноотдел) Главлита. Несколько слов нужно сказать, в связи с этим, о «традиции», восходящей еще к XVIII в. Екатерина II, поначалу взявшая на себя роль «просвещенной государыни», разрешила беспрепятственный пропуск иностранных сочинений в Россию. Но, впрочем, после 1790 г., в связи с событиями Великой французской революции, боясь «революционной зар азы», она уже стала применять меры к ограничению доступа таких книг. Совершенно маниакальной была ненависть к иностранным книгам сменившего ее на престоле Павла I, который вообще запретил ввоз в Россию каких бы то ни было зарубежных изданий, независимо от содержания. После выхода цензурного устава 1828 г. была строго регламентирована проверка привозимых изданий: для этой цели был создан особый Комитет цензуры иностранной, во главе которого, надо сказать, стояли крупные русские поэты (Ф. И. Тютчев, А. Н. Майков и другие). Как уже указывалось выше, в Иноотделе Главлита работали более или менее образованные люди, во всяком случае знавшие иностранные язы ­ ки, хотя крупных имен назвать мы и не можем. Дореволюционная иностранная цензура все печатные материалы, привозимые в страну, разделила на четыре категории: 1) подлежащие абсолютному запрету; 2) полностью разрешенные; 3) разрешенные только для определенных групп читателей или «для индивидуального пользования»; 4) дозволенные с купюрами*. Как свидетельствуют тысячи рапортов чиновников Комитета цензуры иностранной, запрещались к ввозу в Россию сочинения, в которых обнаруживалось «неуважение к членам русской и других монархических семей», «изображение русских как неевропейских варваров», «оскорбление религии и морали», «резкая критика существующей в России власти» и т. д. Число запрещенных полностью к распространению книг такж е насчитывается тысячи, но все же в отдельные периоды официальная цензура смотрела на такие книги снисходительней, чем на отечественные, учитывая, что иностран7 -2 7 3 1 93

ными языками владеет образованная и, следовательно, состоятельная часть общества. Понятно, что особую бдительность проявляли цензоры к заграничным изданиям на русском языке, большая часть которых, начиная с А. И. Герцена, основавшего «Вольную русскую типографию» в Лондоне, носила революционный, антиправительственный характер. Прямые переклички найдем мы здесь с деятельностью Иноотдела Главлита, в первой инструкции которого в 1922 г. было специальным пунктом отмечено: «Цензура печатных произведений заключается... в запрещении и разрешении ввоза из-за границы и вывоза за границу литературы, картин и т. п.». 12 июля 1923 г., то есть примерно через год, появился с грифом «Совершенно секретно» уже детализированный, специальный циркуляр Главлита, разосланный в подведомственные учреждения: «К ввозу в СССР не допускаются: 1) Все произведения, носящие определенно враждебный характер к советской власти и коммунизму; 2) проводящие чуждую и враждебную пролетариату идеологию; 3) литература, враждебная марксизму; 4) книги идеалистического направления; 5) детская литература, содержащая элементы буржуазной морали с восхвалением старых бытовых условий; 6) произведения авторов-контрреволюционеров; 7) произведения писателей, погибших в борьбе с советской властью; 8) русская литература, выпущенная религиозными обществами, независимо от содержания» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 9, л. 9). Как может убедиться читатель, статьи циркуляра были сформулированы так широко и давали такой прот стор для проявления «индивидуальности» цензора, чтопрактически любая, русская в особенности, книга, поступившая из-за рубежа, могла подвергнуться запрещению: наиболее универсальны в этом плане статьи 1, 2, 4. В области контроля за ввозимой печатной продукцией особенно тесными были контакты Главлита с органами тайной полиции. На таможенных пунктах непосредственное наблюдение за ней осуществлялось сотрудниками ГПУ, в дальнейшем тщательный анализ привезенных книг производился Иноотделом. Последний в своем отчете за 1928 г. прямо отмечает, что единственное учреждение, с которым приходится работать в постоянном и тесном сотрудничестве» — это органы ГПУ, с которыми «никаких острых конфликтов и недоразуме194

.ний у нас не возникало». Видимо, отношения между лвум я родственными организациями не всегда складывались гладко, поскольку далее в этом документе руководители Иноотдела Ленобллита скорбно замечают: «Однако товаришеских взаимоотношений создать не удалось». В чем же дело? Оказывается, ГПУ не полностью доверяет цензорам, повторно просматривая пропушенные ими издания (как мы помним, такая же практика сушествовала и в отношении «внутренних» изданий). «У работников Иноотдела, — доносят они, — создается впечатление, что Политконтроль (ГПУ) постоянно контролирует их работу, производя вторичную проверку уже проверенной литературы; это впечатление подтверждается тем, что время от времени представители ПК указывают, что в той или иной пропушенной Обллитом книге оказалась какая-то сомнительная ф раза; очевидно, чтобы обнаружить эту фразу, кто-то должен был книгу прочесть. Такое положение вещей каж ­ дому партийцу должно представляться совершенно ненормальным, так как подобная параллельная работа может быть объяснена лишь наличием определенного недоверия к работникам Обллита, производящим просмотр» ( I —^ф. 281, оп. 1, д. 26, л. 22). Оскорбленные в своих лучших чувствах, заподозренные в притуплении классового чутья и бдительности, сотрудники Иноотдела и в ряде других обнаруженных документов жалуются на «параллелизм и дублирование» в контроле за изданиями, привозимыми из-за рубежа. В дальнейшем мы рассмотрим лишь одну грань этой большой темы, а именно: отношение Главлита к эмигрантской русской печати и литературе в двадцатые годы. 1. ПЕЧАТЬ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ После окончания гражданской войны и введения Нэпа мы заметим более или менее снисходительное, на первый взгляд, отношение коммунистической власти к отдельным эмигрантским издательствам, книгам, ж урналам и газетам. Как известно, в 1921— 1923 гг., особенно в Берлине®, создалась ситуация кажущегося сближения двух культур. Некоторые советские писатели находились там на положении «полуэмигрантов» (И. Г. Эренбург, Андрей Белый, И. С. Соколов-Микитов и дру7* 195

гие), сотрудничая в различных русских изданиях, многие писатели-эмигранты сотрудничали в совегских изданиях; находившиеся в России — напротив — в зарубеж ­ ных, особенно в сменовеховской газете «Накайуне»; создавались совместные издательства, имевшие грйф «Москва — Петроград — Берлин» и т. п. Глеб Пётрови^ Струве в своем замечательном труде «Русская литература в изгнании» так объяснял эту ситуацию: «Эта кажущ аяся сейчас странной рядовому зарубежнику обстановка советско-эмигрантского сожительства и обЩёнйй отчасти объясняется тем, что в Советской России В этовремя еще существовала относительная свободй мыслк и печати... отчасти тем, что многие писатели, к&к из того, так и из другого лагеря, в это время окончательно еще не самоопределились, а отчасти, наконец, тем, чтосоветская власть, думавшая извлечь свои выгоды из сменовеховства и разложения эмиграции, нй такое общение смотрела сквозь пальцы, если даж е ему не потворствовала»®. Хотя Г. П. Струве и считал, что «последний фактор не нужно преувеличивать», он-тб И был, на мой взгляд, главнейшим и основным, о чбМ ясно свидетельствуют приводимые ниже документы, нередкоснабженные пометой «Секретно. По данНым Главлита и ГПУ». Написаны эти донесения хорошо осведомленными и проницательными людьми; тогда еще, в противоположность дальнейшим временам, в этих органах работали образованные и знающр1е свое дело специалисты. Документы эти создавались, как можно понять, на основе агентурных разведывательных данных и, возможно, не без помощи некоторых эмигрантов, решивших «сменить вехи» и заслужить право возвращения на «историческую родину». За кулисами кажущегося благоденствия шла далеко и хорошо рассчитанная игра, направленная, с одной стороны, на раскол эмиграции, а с другой — на выявление -лиц в среде эмигрантской гуманитарной интеллигенции, способных к выполнению наиболее деликатных поручений органов госбезопасности. И этого частичноудалось добиться: вспомним мужа Марины Цветаевой Сергея Эфрона, замешанного в убийстве невозвращенца Игнатия Рейсса, похищения в Париже генералов Кутепова и Миллера, совершенных такж е с помощью русских эмигрантов, и т. д. Д ля этой цели годилось все, в том числе и созда196

ние режима наибольшего благоприятствования для евразийцев и сменовеховцев: издание их книг в Советской России государственными издательствами, беспрепятственный пропуск их сочинений на границе, разрешение публиковаться в советских журналах и газетах. Об этом красноречиво свидетельствуют приводимые ниже документы Главлита: в них особенно подчеркнута политическая и идеологическая ориентация того или иного эмигрантского издательства, журнала или газеты, а такж е самих авторов, гипотетическая возможность сотрудничества с ними в дальнейшем. Такая «подкормка» принесла свои плоды: как известно, в двадцатые годы уехали в Россию такие писатели как А. Н. Толстой, Г. В. Алексеев, Ю. Н. Потехин и другие, вожди сменовеховства и евразийства кн. Д. П. Святополк-Мирский, Ю. В. Ключников, А. В. Бобришев-Пушкин. Правда, одному лишь «советскому графу» А. Н. Толстому удалось благополучно и даже по-барски устроиться; другие же — вполне закономерно — сгинули в годы «Большого террора»- в конце 30-х годов. В самой эмигрантской среде идея «наведения мостов» имела большую популярность. «Унеся с собой Россию», они прежде всего стремились сохранить великую культуру. Историк и богослов Георгий Федотов (1886— 1951), имея в виду сферу культуры, писал в статье «Зачем мы здесь?»: «Быть может, никогда ни одна эмиграция не получила от нации столь повелительного наказа — нести наследие культуры. Он (этот наказ) дается фактом исхода, вольного или невольного, из России значительной части ее активной интеллигенции. Он диктуется и самой природой большевистского насилия над Россией. С самого начала большевизм поставил своей целью перековать народное сознание, создать в новой России на основе марксизма новую, «пролетарскую» культуру. В неслыханных размерах был предпринят опыт государственного воспитания нового человека, лишенного религии, личной морали и национального сознания... Естественное творчество национальной культуры перехвачено, подверглось глубокой хирургической ампутации и организовано в самых ж естоких формах государственного принуждения»*. Печать и литература эмиграции, по мысли Г. Федотова ,и его единомышленников, должны не только сохранить русскую культуру, но и «стать голосом молчащих ТАМ», 197

«стать живой связью между вчерашним и завтрашним днем России». Надо сказать, печать русской эмиграции во многом с честью выполнила эту задачу. Но и государство, со своей стороны, также «справилось» со своей задачей, создав на пути проникновения эмигрантского слова в Россию надежный фильтр, а позднее, в 30-е годы, «щит»: тогда ни одно произведение зарубежного печатного станка проникнуть уже не могло. Но поначалу все-таки многое поступало в Россию — по причинам, указанным выше. Этот канал сразу же был взят под жесткий контроль: за кулисами «Министерства правды» постоянно шла невидимая миру работа по анализу и дальнейшей фильтрации зарубежной печати. Необычайный интерес для изучения действий цензуры в этом направлении представляют два уже упоминавшихся «Секретных бюллетеня Главлита», обнаруженных автором в одном из архивов, — за март и апрель 1923 г. (1 — ф. 31, оп. 2, д. 13, 120 лл. — в дальнейшем ссылки на этот документ опускаются). Они представляют собой подробнейшие сводки и анализ действий Главлита за указанное время, и материалы, оценивающие зарубежную прессу, издательства, книги писателейэмигрантов и т. д., занимают в них львиную долю. Эти бюллеУени, напечатанные на машинке на тончайшей папиросной бумаге, предназначались крайне ограниченному числу лиц, принадлежащих тогда к верхушке политического и идеологического руководства. Об этом свидетельствует такая любопытная надпись, сделанная на первом же листе: «Совершенно секретно. Настоящий бюллетень разослан следующим товарищам: 1. Тов. Ленину. 2. Тов. Троцкому. 3. Тов. Сталину. 4. Тов. Каменеву. 5. Тов. Бубнову — заведующему Агитпропом ЦК Б К П (б ). 6. Тов. Бубнову — в Комиссию по наблюдению за книжным рынком Агитпропа ЦК Б К П (б ). 7. Тов. Луначарскому. 8. Тов. Уншлихту — зам. председателя ГПУ. 9. Тов. Лебедеву-Полянскому — зав. Главлитом». Список, как мы видим, весьма выразительный и впечатляющий: помимо всего прочего, он ясно говорит и об иерархии вождей в тогдашнем руководстве. Кроме того, 10-й экземпляр был послан Петроградскому Гублиту, 11-й — Харьковскому, а 12-й оставался в делах самого Главлита. Мне удалось познакомиться с «петроградским» экземпляром: видимо, такие бюлле198

тени выпускались Главлитом и в дальнейшем. Интересно, что в 30-е годы (об этом есть упоминания в делах ленинградской цензуры) такие бюллетени высылались только «для ознакомления» с приказом вернуть их обратно в Главлит. Примерно половину объема бюллетеня составляют сводки и отчеты Иноотдела Главлита. Здесь материал разбит по рубрикам: «Положение книгоиздательского дела в Германии», «Русская печать во Франции», в которых дана подробнейшая характеристика русским эмигрантским издательствам, журналам и газетам. В других архивных делах Ленгублита имеются любопытнейшие статистические выкладки о прохождении иностранных изданий непосредственно через него; ему же предписывалось контролировать поступление всех печатных изданий, «проходящих через Ленинград в другие местности СССР». В Отчете за 1924 г. руководитель Иноотдела жалуется на «перегруженность политредакторов», которые «для удобства и быстроты пропуска иностранных изданий перенесли свою работу в помещение Политконтроля ГПУ» ( ! — лишнее доказательство родственности этих двух организаций, о чем уже говорилось ранее). В этом свете далее указывается, что «все просмотренные издания заносятся в три категории: разрешенные, запрещенные и для индивидуального пользования. Последняя первоначально применялась довольно широко, но в настоящее время ограничивается лишь книгами, хотя и непригодными для широкого распространения, но имеющими известную научную ценность. Беллетристика и периодические издания для индивидуального пользования, как общее правило, не допускаются. Всего за год поступило 1089 книг. Из них: разрешено к свободному распространению 712, для индивидуального пользования— 123, запрещено 254» (I — ф. 31, оп. 2, д. 14, л. 50). По данным Иноотдела Главлита, помещенным в «Бюллетене», в декабре 1922 г. через него прошло всего 200 книг, из которых допущено 86, причем из 87 на руском языке не допущено 35. В январе 1923 г. соответственно— 274, разрешено к ввозу 124, из 62 русских — не допущено 28; в марте — из 291 книги не допущено 107', из 130 русских — 82. Как видно из этого, русские книги подвергались остракизму наиболее часто. Так, например,- в августе 1923 г. из 240 поступивших иностранных 199