Блюм А.В. За кулисами Министерства правды Тайная история советской цензуры 1917 1929. Спб., Академический проект. 1994.

тельности» и «руководствуются в своей деятельности его инструкциями и распоряжениями» Такая двойственность подчинения позволяла порой некоторым издательствам, до создания в 1922 г. Главлита, проскальзывать, как и ранее, между ними. Но в руках Госиздата РСФСР (ГИЗа) были мощные и универсальные средства давления на неугодные издательства. Прежде всего — экономические. Он монопольно распоряжался всеми запасами бумаги, утверждал и регистрировал издательства, мог закрыть уже действующие, просматривал и утверждал программы издательской деятельности, издательские планы и т. д.; он мог и закрыть не угодившее ему издательство, как частное, так и кооперативное. К ГИЗу перешло и монопольное право на издание произведений русских классиков, принятое еще в конце 1917 г. Тогда издание таких сочинений могло быть «предпринято частными издателями только с разрешения Литературно-издательского отдела (Наркомпроса) и при соблюдении известных условий» но вместе с созданием ГИЗа и это право было у них отобрано. Получил он и монополию на издание учебников, то есть на выполнение самых выгодных в финансовом отношении заказов. ГИЗ бдительно охранял свои права в течение целого десятилетия — вплоть до закрытия его в 1930 г. Так, руководитель петроград^ ского отделения ГИЗа И. И. Ионов потребовал от цен^ зурных инстанций в 1922 г. «аннулирования выданных разрешений на печатание Достоевского «Белые ночи» и Пушкина «Кавказский пленник» ввиду того, что издание классиков составляет монополию государства» (I — ф. 35, оп. 1, д. 38, л. 63). Претензии ГИЗа распространялись даже на такие, казалось бы, нейтральные и безобидные издания как «Календарь и записная книжка для учащихся «Новый товарищ», вышедшее под маркой издательства «Петроград» в 1922 г. То же отделение сообщило, что книга «подлежит конфискации» и потребовало сообщить о выполнении (Там же, л. 60). Власть его распространялась все шире, вплоть до монопольного права на издание дореволюционной музыкальной литературы: «В Петрограде, — как гласит другой документ, — в последнее время замечается возникновение частных издательств, издающих и перепечатывающих старую, главным образом, «хоровую» музыкальную литературу. Вви- .50

ду того, что почти все старые нотные издания национализированы, Петроградское Управление Госиздата просит с особой осторожностью относиться к разрешению всевозможных перепечаток и в затруднительных случаях сноситься с Военным (!) цензором Музыкального сектора ГИЗа в Москве, находящемся вполне в курсе дела цензурирования музыкальных произведений» (Там же, л. 70). Очень важно подчеркнуть, что все конфискованные таким образом тиражи классических, музыкальных и учебных книг, изданных частными и кооперативными издательствами, безвозмездно передавались в распоряжение ГИЗа, обогащая его и разоряя неправительственные издательства. В руках ГИЗа оказалась постепенно еще более могущественная власть — власть предварительной политической цензуры. В самом «Положении о Госиздате»- 20 мая 1919 г. о ней ничего не говорилось: речь шла лишь о регистрации издательств и контроле текущих планов. Но, как это часто бывает с бюрократическими, организациями, сфера их «компетенции» разрастается до небывалых размеров. Тем более — сфера предварительного контроля за рукописями, планируемыми к изданию, причем не только самим ГИЗом, что можно было еще как-то понять и объяснить, но и всеми издательствами без исключения. ГИЗ стал первым инструментом тотальной превентивной цензуры, но, видимо, далеко не все издательства спешили присылать ему рукописи на просмотр: каждые два-три месяца в открытой печати и закрытых распоряжениях власти вынуждены были напоминать об этом правиле. ГИЗ проявлял даже порой «заботу» об издательствах, попусту тративших средства на выпуск книг без его разрешения и дозволения Военной цензуры. Об этом, в частности, свидетельствует такой красноречивый документ: «Ввиду того, что за последнее время участились случаи запрещения ряда статей и целых изданий, во избежание затраты рабочей силы, шрифта и т. д., просим все оригиналы материалов, представляемых в Государственное издательство для разрешений к печати, присылать для предварительной цензуры в Отделение Военной цензуры Петрогубчека (Комиссаровская, 5)» (1 — ф. 35, п. 1, д. 5, л. 10). !8 августа 1921 г., в связи с некоторыми проблесками будущего НЭПа и оживлением частно-издатель51

ского дела, вышло особое постановление Наркомпроса, в котором снова напоминается о том, что «издательский план каждого издательства утверждается Госиздатом, причем Госиздату предоставляется право требовать представления самих рукописей для просмотра...». Здесь же Госиздату отдавалось «преимущественное право приобретать весь завод отдельных изданий, с определением цены приобретаемого издания (подчеркнуто нами.— А, Б.)»^ Экономический террор ГИЗа против независимых издательств получает здесь уже «законное» основание. 12 декабря 1921 г. особой инструкцией вновь подтверждается правило, согласно которому любая рукопись до сдачи в набор должна пройти цензуру ГИЗа или его местных отделений ^ В нашей печати, даже в самый «разгар перестройки, демократии и гласности», в 1989 г., когда многое уже стало известным, была все же предпринята попытка снять вину с В. И. Ленина, который якобы ничего не знал и даже не подозревал о попытках своих «товарищей по партии» ввести уже после окончания Гражданской войны предварительную цензуру. Так, один из авторов обзорной статьи по истории советского законодательства о цензуре пишет: «Примечательно, что при жизни В. И. Ленина руководимый им Совнарком дважды принимал решения, содержащие правила предварительной цензуры, и оба раза без участия Владимира Ильича»®. Основано это утверждение на том, что Декрет о частных издательствах подписан А. Д. Цюрюпой, а Декрет об организации в 1922 г. Главлита — А. И. Рыковым. Первый Декрет, по словам автора, не попал в поле зрения Ленина, /что подтверждается запиской Н. П. Горбунову «с поручением проверить, на основании каких законов в Москве зарегистрировано 143 частных издательства, как организован надзор за этим делом Наркомюста, РКИ и ВЧК». Но любопытно, что тот же самый документ используется другим автором в прямо противоположных целях: доказать, что Ленин как раз вникал во все детали книжного дела, что его очень тревожило начавшееся в 1921 г. оживление частно-издательского сектора в нем В качестве одного из доказательств приводится фрагмент той же самой записки управляющему делами Совнаркома Н. П. Горбунову, в которой он требует выявить «личный состав ответственных за каждое 52

издательство, администрации и редакции, какова их гражданская ответственность, а равно ответственность перед судами вообще, кто заведует этим делом в Госиздате, кто ответственен за это»*. Что же касается второго акта Совнаркома, принятого 6 июня 1922 г. и окончательно отдавшего печать во власть организованного тогда Главлита, то он тоже был принят «без ведома Ленина», поскольку он тогда находился под присмотром врачей в Горках и они запретили ему говорить о политике и делах. Это еще можно допустить, но как согласуется с таким утверждением следующая записка, посланная им Ф. Э. Дзержинскому 19 мая: «Обязать членов Политбюро уделять 2—3 часа в неделю на просмотр ряда изданий и книг, проверяя исполнение, требуя письменных отзывов и добиваясь присылки в Москву всех некоммунистических изданий»?*. Или другой документ, найденный в архивах,— секретная выписка из Протокола заседания Политбюро РКП (б) от 18 ноября 1921 г., когда вождь еще вполне функционировал: «Слушали: Просьбу заведующего Политотделом Госиздата о принципах работы Политотдела (т. Мещеряков). Постановили: Указать т. Мещерякову, как директору, что он ни в коем случае не должен ограничивать допущение книг теми, которые сочувствуют марксизму, Коминтерну и т. п., но в то же время не допускать изданий явно реакционных направлений, к каковым причисляются книги религиозные, мистические, антинаучные, политически враждебные и т. п.» (1 — ф. 35, оп. 1, д. 5, л. 12). Об этом тоже Ленин «не подозревал»? Нет, конечно. Перед нами не более, чем очередная попытка реанимировать распространенный миф о «хорошем» вожде и «зловредном» чиновничьем аппарате, который действовал вопреки воле Ленина. Многочисленные документы, в том числе и печально знаменитая, написанная еще до революции, статья «Партийная организация и партийная литература», неопровержимо свидетельствуют о полном равнодушии Ленина к демократическим свободам — слова и печати, прежде всего,— циничном использовании их в чисто политических целях. Его неоднократные заверения после октября 1917 г., что репрессивные меры против «буржуазной» печати носят временный характер и будут «отменены по наступлении нормальных условий общественной мысли» в свете по53

следующего развития событий выглядят не более, чем уловкой. Поздолю себе привести фрагмент из «Дневника моих встреч» Юрия Анненкова, рисовавшего Ленина в 1921 г. Во время сеанса вождь расслабился и разговорился: «Искусство для меня, это... что-то вроде интеллигентской слепой кишки, и когда его пропагандная роль, необходимая нам, будет сыграна, мы его — дзык, дзык! вырежем за ненадобностью. Вообще, к интеллигенции, как вы, наверное, знаете, я большой симпатии не питаю, и наш лозунг: «Ликвидировать безграмотность» следует лишь для того, чтобы каждый крестьянин, каждый рабочий мог самостоятельно, без чужой помощи, читать наши декреты, воззвания. Цель — вполне практическая. Только и всего»!®. Введение жесточайшей предварительной цензуры логически и неизбежно вытекало из всего хода теоретических рассуждений и практических действий первого большевистского правительства. 1. ПОЛИТОТДЕЛЬСКАЯ ЦЕНЗУРА Как было сказано выше, цензурные функции переданы были ГИЗу буквально с момента его организации. Власть его распространялась даже на сугубо ведомственные и военные издательства. Так, 17 ноября 1919 г. председатель петроградского отделения И. И. Ионов выразил неудовольствие тем, что «за последнее время имели место случаи выхода в свет книг в издании военных комиссариатов, без разрешения Петроградского отделения ГИЗа... напоминаем, что без его разрешения не может быть выпущено какое-либо издание ни одним ведомством. Напоминаем, что вы несете ответственность» (I — ф. 35, оп. 3, д. 2, л. 1). Первоначально эти функции были возложены на Редакционную коллегию ГИЗа, но, видимо, поток поступающих на рассмотрение рукописей был велик, а редакторы отраслевых отделов не всегда «политически подготовлены». Поэтому в 1920 г. решено было в его структуре создать новое подразделение, получившее грозное и недвусмысленное название «Политотдел», а его сотрудники — должность «политредакторов». Существовал он до конца ГИЗа в 1930 г., и хотя его функции, особенно после 1927 г., были сужены (до этого времени он обладал правом самостоятельного цензурирования гизовских книг: Главлит «доверял» ему), он обладал, 54

тем не менее, абсолютно диктаторскими полномочиями, и не только по отношению к собственным изданиям самого ГИЗа, но и всех (до июня 1922 г.) прочих. Архив ГИЗа был давно уже доступен исследователям; иное дело, что по «независящим причинам» публиковать материалы Политотдела было очень затруднительно. Как отмечали руководители Политотдела в 1923 г. — заведующий Л. И. Рузер и секретарь Дм. Фурм анов— ранее «не существовало органа, который систематически пропускал бы через политическую цензуру предназначавшиеся к изданию труды» (здесь и далее цитируется «Докладная записка к отчету Политотдела» {III — ф. 395, оп. 9, д. 339, лл. 33—40), политического глаза не было, не было политической машины, которая пропускала бы через себя материал». «Политотдел, — говорилось далее в записке, — тогда совершенно правильно усвоил курс беспощадного отношения ко всевозможным политическим и идеологическим промахам, которые встречались обильно в представляемом материале. Н адо было с первых шагов всем отделам дать понять и почувствовать Политический отдел, а это можно было проделать лишь при помощи того метода, что Политический отдел тогда усвоил, во что бы то ни стало, настойчиво, возвращая на переделку рукопись и раз, и два, и три — добиваться того, что Политотдел ставит своим непременным требованием. При таком положении вещей весьма полезны были в тактическом отношении даже те «придирки», на которые так сердились и обижались тогда все отделы ГИЗа». Строптивые отделы, как можно понять из дальнейшего, вскоре поняли, что «спуска им не будет», и сами стали проявлять «классовое чутье», в «данное время работать стало легче». Но «политические и идеологические ляпсусы» все же до сих пор имеют место, а потому доверять полностью редакторам все же нельзя. «Ощупывая (!) рукопись всесторонне, — такова неподражаемая стилистика этого документа,— Политический отдел до сих пор не отказывается от выявления суммарного общего мнения, в котором сочетались бы оценка произведения не только с точки зрения политической, но и общеидеологической, а равным образом были бы учтены элементы и специальной ценности (общередакционные, литературные, характер перевода и т. д.)». Как мы видим, цензоры ГИЗа претендовали и на 55

роль окончательной инстанции не только в чисто политической сфере, но и сугубо литературной, художественной, оценивая даже качество перевода. В этом одно из отличий новой, советской цензуры от «царской», дореволюционной. Впрочем, и помимо политредакторов ГИЗа претендентов на эту роль в те годы было предостаточно. Так, в 1920 г. Петроградским отделом печати было принято и даже опубликовано в открытой печат и — для «всеобщего сведения» — «Обязательное постановление», которое сейчас выглядит курьезом, но тогдашним. переводчикам было, видимо, не до смеха: «За. последнее время замечен был выход ряда переводных книг без указания фамилии переводчика. В большинстве случаев к тому же переводы на русский с иностранных языков сделаны отвратительно. Такое положение терпимо быть не может. Издательства, а равно и переводчики должны отвечать за свою работу. Все издательства с момента опубликования настоящего постановления обязаны: 1. На каждой переведенной книге и каждой журнальной статье указывать фамилию переводчика, если таковой был. 2. За плохой перевод ответственные за это лица и переводчики привлекаются к суду, как за любую другую порчу работы» («Пг. изв.» 1920. 21 февраля). Оправдывая необходимость особого Политического отдела при ГИЗе, авторы процитированной выше докладной записки особо отмечают, что «без подобного централизованного руководства и надзора число политических промахов Госиздата было бы значительно увеличено». В качестве иллюстрации своей полезности и незаменимости они приводят примеры своего вмешательства. Так, в силу того, что «международная революция осуществляется буржуазным правительством», запрещен был Политотделом роман Герберта Уэллса «Освобожденный мир»; «История средних веков» крупнейшего медиевиста М. О. Ковалевского — за «отрицательный подход к народным движениям, религиозный подход к оценке исторических фактов»; «Новая история» — в связи «с отрицательным отношением к революционному движению; про экономические причины и соц. борьбу — молчок». Об уровне художественной компетенции и вкусов политотдельцев можно судить по ремарке к запрещенной ими для издания повести великого Сервантеса «Сентиментальный бродяга»: «Вредна своей пусто56

той» (!). Такая повесть и не была издана: собственно под таким названием не существует произведения Сервантеса; видимо, это вольная адаптация для детей отрывка из «Дон Кихота». Политотдел ставит оценки отраслевым отделам, подтверждая это статистическими выкладками. Особое подозрение вызывает, с его точки зрения, Отдел детской литературы, 71,7% рукописей которого подверглись изменениям, «вычеркам» (по терминологии цензоров) и запрещениям. Серьезные претензии вызвала продукция знаменитой «Всемирной литературы», с которой у Госиздата сложились попросту враждебные отношения (см. подробнее ниже): 54,8®/о представленных ею рукописей подверглись существенной переработке с идеологической точки зрения. Это же издательство стоит на первом месте по количеству вообще запрещенных рукописей. Разумеется, прохождение в Политотделе «классических марксистских произведений и работ известных авторов» было чисто формальным. Все же остальные рукописи прочитывались либо политредактором, либо доверенным лицом в соответствующем отделе Редсектора: в последнем случае делались уже попытки совместить политконтроль с общередакционной работой. Среди сотрудников Политотдела — слушатели Института красной профессуры и «отдельные товарищи-коммунисты, зарекомендовавшие себя в области политической работы» ( I I I —^ф. 395, оп. 9, д. 339, л. 40). В отчетах Политотдела мы находим постоянные ж алобы на «перегруженность» сотрудников, вызываемую недостаточной идеологической «подкованностью» работников редакционного сектора. По мысли руководства, политическое редактирование должно сочетаться с общередакционной работой, но все многократные попытки в этом направлении остались безрезультатными. Объясняется это «идеологически недостаточно сильным составом редакций» (I — ф. 35, оп. 3, д. 12, л. 2). Из этого вытекали требования «обновить» состав редакций, «укрепить их коммунистами» и марксистски образованными специалистами. «В работе уже создана прочная и ясная линия, твердые традиции и общие принципы, — с гордостью отмечают свои заслуги руководители Политотдел а .— Удаляется и воспрещается лишь бесспорно вредное, остальное выправляется, снабжается предисловиями, примечаниями и комментариями. Путем отбора 57

сплочена основная группа политредакторов—^10— 12 человек, усвоившая основные требования, как общецензурные, так и госиздатовские, и под этим углом зрения анализируются рукописи» (III — ф. 395, оп. 9, д. 339, л. 30). За три месяца 1923 г. им было просмотрено 280 рукописей, из них пропущены без изменения 160: 23 вообще запрещены, в остальных сделаны купюры («вычерки»); кроме того, десятки изданий были разрешены лишь при условии, что они будут снабжены «марксистскими предисловиями». Эти решения, отмечают политотдельцы, обычно не вызывают претензий редакторов, но иногда со стороны их, например, редакторов серии «Для крестьян и рабочих», поступают протесты и даже «политически неприемлемые возражения». Это уже граничило с политическим доносом, в результате которого редактор этой серии был снят, и «в настоящее время, — как с удовлетворением отмечают цензоры, — во главе этой редакции стоит лицо, в котором с большой выгодой для всей работы совмещаются функции общего и политического редактирования». Вот такой «идеальный» тиц редактора-цензора и должен возникнуть в процессе «очищения» кадров и их воспитания. Как мы знаем, н дальнейшем эта идея была полностью воплощена в жизнь, но в некоей конфронтации, возникавшей порой между политотдельцами и редакторами ГИЗа, — примета того еще неустоявшегося времени. Первые вовсе не считают себя не только «чистыми цензорами», но и организаторами, «вдохновителями» ГИЗа. Когда, наконец, будут подобраны соответствующие кадры, когда они усвоят стоящие перед ними задачи, тогда отпадет и необходимость в самом Политотделе: «нынешние функции политредактирования должны перейти в самые отделы редакции, и они (политредакторы — А. Б.) станут тогда органами цензуры в узком смысле этого слова» (III — ф. 395, оп. 9, д. 338, л. 106). (Напомним, что тогда, несмотря на создание 6 июня 1922 г. Главлита, Госиздату доверено было самостоятельно цензуровать свои книги). Более того, в течение второй половины 1922 г. — видимо потому, что на местах органы Главлита проходили пока стадию организации, — Политотдел Госиздата выполнял функции тотальной предварительной цензуры. В Петрограде, например, 26 июля 1922 г. было издано такое распоряжение Горисполкома: «Все редакции, из58

дательства, типографий и отдельные лица должны представлять в Политотдел весь предполагаемый к отпечатанию материал; типографии не могут приступать к набору каких-либо изданий впредь до получения из Политотдела Госиздата визы на разрешение». Одновременно с этим предписывалось «всем редакторам, издательствам, владельцам книжных магазинов, заведующим типографиями. металлографиями и фотографиями (!) в недельный срок явиться в Политконтроль ГПУ (Почтамтская, 13) для заполнения регистрационной карточки. За уклонение от настоящего постановления виновные будут привлекаться к судебной ответственности» (I — ф. 35, оп. 1, д. 24, л. 22). За деятельностью Политотдела и ГИЗа в целом внимательно следил сам руководитель государства. По воспоминаниям Н. Л. Мещерякова, возглавлявшего Редакционную коллегию, В. И. Ленин «интересовался буквально всем и доходил часто до самых мелких подробностей» В беседе с Мещеряковым он интересовался тем, как определяется ценность книги и пригодность ее для печати: узнав, что рукописи просматриваются «авторитетными коммунистами», он согласился с Такой практикой, подчеркнув особую ответственность рецензентов. Далеко не все его устраивало в работе ГИЗа, допускавшего, с его точки зрения, просчеты, как. например, с изданием книги известного экономиста-аграрника С. Маслова «Крестьянское хозяйство» или брошюры с материалами конгресса III Интернационала. О последней он писал: «...Великое историческое событие опозорено подобной брошюрой»*®. Именно с него началась небывалая в истории практика, когда верховный правитель становился и верховным цензором страны. Особые обязанности были возложены на Политотдел ГИЗа в связи с обнародованием 28 ноября 1921 г. декрета Совнаркома «О платности произведений непериодической печати». Как и ранее, на него были возложены функции предварительной цензуры для продукции всех без исключения издательств. Началось оживление в книгоиздательском деле, оживился и Политотдел. Была разработана форма особого бланка, который должен был быть заполнен политредактором на каждую поступившую рукопись: «Автор. Название. Точное указание мест политически недопустимых или сомнительных. В сложных случаях указать мотивы». За один только 59

1923 г. ГИЗом было отклонено около 3 тысяч рукописей, снабженных пометкой: «Не пойдет». Среди них произведения Саши Черного, Леонида Андреева, М арины Цветаевой, Ивана Бунина, Федора Тютчева, Осипа Мандельштама и других крупнейших русских писателей. Приведем некоторые образцы «творчества» политредакторов, хранящиеся в архиве ГИЗа (далее цитируются «Материалы о рукописях, просмотренных до их издания» — III — ф. 395, оп. 9, д. 338, лл. 26—48). По их требованию подверглась жесточайшей переработке рукопись антологии «Деревня в русской поэзии» (И збранные произведения русской литературы), подготовленная поэтом Г. Орешиным. Мотивы: «Современная поэзия представлена Блоком, Бальмонтом, Буниным и другими поэтами, конечно, не дающими никакого представления о быте современной деревни. Необходимо сборник переработать, изъяв все стихотворения поэтовэмнгрантов, а из стихотворений новых поэтов оставить только те, которые действительно отражают современный быт деревни и являются характерными для современной поэзии». Цензоры ГИЗа постоянно высказывают претензии к произведениям, которые «уводят от действительности», требуют «осовременить» издательский репертуар. Такие требования предъявлены были даже к сборнику пьес А. Н. Толстого «Горький цвет», автору, который «сменил вехи», вернулся из эмиграции и встречал, в общем, благосклонное отношение в надзирающих за печатью инстанциях. «Все пьесы, — старые, — пишет политредактор, — деревенский и мещанский быт». Но все-таки не рискнул вообще запретить этот сборник: «Издать можно, но без марки ГИЗа». Такая резолюция помещалась и в других отзывах: ГИЗ заботился о своей «незапятнанной чести» официозного издательства. Недопустимы христианские, религиозные мотивы в издаваемых им и другими издательствами книгах. Н апример, в монографии Н. С. Моргунова «Перов и Репин» предложено было «изьять в очерке о Перове доказательства религиозности последнего». Видимо, автор, крупный искусствовед Н. С. Моргунов (1882— 1948), не пошел на это; в 1924 г. он выпустил монографию об одном И. Е. Репине. В книге Свянковской-Вороииной «Резьба на кости» 60

предложено исключить рассуждение автора «о роли в искусстве крупных монастырей Севера» или изменить его «в прошедшем времени». В знаменитых «Записках» Бенвенуто Челлини, снабженных предисловием А. К. Дживелегова, предписано «развить предисловие в той части, где Дживелегов дает общую характеристику эпохи, углубив социологический подход. Места, где говорится о религии, сгладить» («Указания, — с удовлетворением замечает рецензент, — выполнены»). П. П. Муратова, автора известной монографии «Образы Италии», упрекнули в том, что «подход автора к искусству И талии, конечно, не марксистский, и даже не исторический. Больше того: вся книга проникнута христианским тоном по отношению к старым церквям, любованием герцогскими фамилиями и благородными патрициями. Все симпатии автора явно на стороне этой пышной аристократии, Чувствуется во всем тоне глубокое сожаление о миновавшей эпохе феодализма. Книга по меньшей мере устарела для настоящего времени». Книга, подготовленная берлинским представительством ГИЗа, была признана «не подлежащей изданию». Политотдел вникал даже в содержание статей, предназначенных к публикации в журналах. Например, из статьи Едемского «Этнологические наблюдения в Пинежском крае», предназначенной для вологодского ж урнала «Север», изъяты были «выводы автора о религиозных настроениях местных жителей». Постоянно встречаются требования со стороны Политотдела снабдить книги «марксистскими предисловиями». Например,— для «Избранных сказок для юношества» М. Е. Салтыкова-Щ едрина— «необходимо предисловие литераторамарксиста, дающее подробный очерк эпохи». Такое же предисловие потребовали к «Гаврилиаде» А. С. Пушкина: «Можно печатать только с предисловием, разъясняющем антирелигиозное значение произведения». Запрещались к публикации любые положительные отзывы о королях и королевской власти. Вот отзыв о книге Б. И. Ярхо «Поэзия первого возрождения»: «Мистические религиозные стихи, панегирики панам, королям и т. п., столь свойственные средневековью, освещены с идеалистической точки зрения. Неприкрыто сквозит влюбленность автора в средневековье». Жертвой Политотдела стала даже инсценировка по любимому всеми детьми роману М арка Твена «Принц и нищий» — 61

тюд тем предлогом, что в ней «осталась апология королевской власти (бывает и хорошая власть!?), несмотря «а переделку». Из «Краткого очерка жизни Ильи Мечникова» была «изъята двусмысленная фраза об отвращении Мечникова к насилию, которая может быть понята (подчеркнуто нами — А. В.) как отрицание Мечниковым всякой революции». Перечень такого рода претензий к текстам, которые звучат «двусмысленно», вызывают у читателя «нежелательные» аллюзии и параллели, может быть продолжен. Иногда они звучат уже совсем абсурдно-сюрреалистически, например такое: «Предисловие не годится для русской действительности. Изъять», адресованное... «Атласу по анатомии», переведенному с немецкого (что, у нас и анатомия другая?). Или — резолюция на перевод романа Д. Голсуорси «Дом сквайра»: «Тема романа — свободомыслие английских лордов в вопросах традиционного быта. Д ля нашей современности устарела. Книга не нужна». Такие отзывы были бы украшением сборника курьезов, которыми так богата история отечественной цензуры. Советские Красовские ни в чем не уступали своим предшественникам. С предельной настороженностью и подозрительностью относились политредакторы к творчеству современных поэтов и прозаиков. Д аж е правоверный пролетарский поэт Ф. С. Шкулев не всегда мог угодить их вкусу, как, например, строками стихотворения, предполагавшегося к публикации в его сборнике «Кузнецы. Трудовые песни»: Эй, тальяночка, гармошка. Весели родную Русь. Для тебя, моя Матрешка, В коммунисты запишусь. Эти строки, — снижавшие образ коммуниста, велено было вычеркнуть, как «недостаточно идеологически выдержанные». Отвергнут был Госиздатом в том же, 1923 г., сборник рассказов Ильи Эренбурга «Неправдоподобные истории», поскольку «все семь рассказов объединены одной идеей, идеей того, что идет неизбежный и в неизбежности своей жестокий большевизм. Его боятся 62

мещане, рассыпанные в московских углах, в «розовых домиках», дрожат, не понимают... и от непонимания и от бессилия теряют еще больше способность понимания. Слишком старым веет от этих рассказов. Должно быть они написаны старым Эренбургом. В условиях нашей современности, когда так называемый «военный коммунизм» сделал свое дело, отжил, некоторые переживания персонажей Эренбурга становятся просто непонятными... Переживания их уже чужды нашему времени. Теперь я обыватель другой! Поэтому эта книга, как не отвечающая настроению современности, не представляет интереса для рынка. Печатать не следовало бы». Другим почерком па этом докладе нанесена резолюция: «Отклонить» (III — ф, 394, оп. 1, д. 387, л. 70). Здесь уже цензор выступает от имени читателя, и даже объясняет свое решение изменившейся, с его точки зрения, ситуацией на книжном рынке. Сборник рассказов Эренбурга под таким названием все же вышел, но в Берлине, в издательстве Сергея Ефрона (1922 г.). Запрещен был Политотделом в 1923 г. сборник за ­ мечательной прозы Марины Цветаевой, эмигрировавшей к этому времени из России. В этом, как и в других случаях, высказываются не столько политические, сколько «эстетические» претензии. «Проза, лишенная всякого смысла. Море слов о каких-то неведомых вещах и настроениях. Бессвязные афоризмы, заметки, безумный лепет... Такую галиматью печатать невозможно» (Там же. Л. 179). Об уровне рецензентов из Политотдела и эстетических их вкусах свидетельствует и отзыв о рассказах неподражаемого ОТенри: «Юмор автора неглубокий, не идущий далее анекдота, это не шипы сатиры, и даже не уколы, а просто гримасы, часто вызывающие одно недоумение и не оправдывающие обычные в таком случае преувеличения и неправдоподобность сюжета» (Там же. Л. 353). Если даже такие невинные вещи, как юмористические рассказы ОТенри подверглись остракизму со стороны Политотдела ГИЗа, то вообще не могло даж е заходить речи об издании произведений писателей, «не принявших» и «не понявших» революцию. Показателен в этом смысле эпизод с запрещением знаменитой книги стихов Максимилиана Волошина «Неопалимая купина». Вообще, надо сказать, нужно было быть немного наивным, чтобы надеяться на выпуск в Госиздате этой по63

трясающей душу книги стихов о революции и гражданской войне, о безумных и кровавых путях России, о страшном красном терроре. Тем не менее, в 1922 г. Волошин передал машинопись «Неопалимой купины» В. В. Вересаеву для издания, как ошибочно пишут комментаторы парижского двухтомника поэта, в Политиздате (это издательство возникло, как известно, только в 30-х годах: речь, конечно, идет о Госиздате), добавляя — на сей раз вполне справедливо, — «но этот замысел не осуществился»*®. Документы Политотдела помогут выяснить мотивы, по которым эти стихи были запрещены. На обычном бланке политредактора написан следующий отзыв: «В чисто художественном отношении стихи безусловно хороши, но в политическом отношении многие из них нецензурны. Таковы, например, «Красногвардеец», «Матрос», «Террор», «Хвала Богоматери», «Заклинание о Русской Земле». Эти стихотворения не могут быть разрешены для печатания даже частными издателями. В остальных стихотворениях имеется целый ряд нецензурных мест. Кроме того, общий тон всех произведений Волошина абсолютно неприемлем для Государственного издательства. Это какая-то интеллигентская мешанина из великороссийского национализма, православного благочестия и слюнявого брюзжания и филистерского воздыхания по поводу «ужасов» революции и гражданской войны. Этот сборник стихов в целом не может быть разрешен для печатания. Могут быть изданы лишь отдельные стихи из I и IV отделов. Но и они не могут быть рекомендованы для издания Госиздатом». Заключение политредактора: «Не печатать» (подпись, к сожалению, неразборчива) (III — ф. 396, оп. 9, д. 179, л. 356). Попытка Волошина и Вересаева была тогда обречена на неудачу. Без ведома Волошина некоторые циклы «Неопалимой купины» — «Демоны глухонемые», «Стихи о терроре» — были опубликованы отдельными книгами за границей, в Берлине, в 1922— 1923 гг. Спустя три года, 3 августа 1925 г., поэт все-таки решил издать эту книгу на родине, обратившись в Главлит с заявлением, в котором указывал, что в нее включены произведения, опубликованные в свое время в различных периодических изданиях. Но в это время надеяться на выпуск книг в Советской России было еще более наивно, чем в 1922 г., тем более — добиться такого разрешения в Главлите *А 64

Среди сотрудников и руководителей Политотдела ГИ За — имена крупных деятелей советской литературы; П. И. Лебедева-Полянского, критика и литературоведа, который затем естественно перейдет на пост первого руководителя Главлита и станет одним из главных персонажей второй части наших очерков, Дмитрия Фурманова, ставшего с 1923 г. секретарем этого отдела, и других. Автор «Чапаева» был одним из самых активных сотрудников Политотдела и, надо сказать, самых беспощадных. И в отзывах, так сказать, «внутренних», и в опубликованных тогда в печати статьях, рецензиях, и в личных «Литературных записях» он, прежде всего, боролся за «идейную», «пролетарскую» литературу. Старый большевик, видный издательский работник Н. Н. Накоряков, посвятивший работе Фурманова в Госиздате специальную статью в 1929 г., писал: «На этом пути легко поскользнуться и шлепнуться в болото попустительства классовым врагам, отдать им в руки книгу — действенное орудие укрепления пролетарской культуры»!®. Фурманов на этом поприще ни разу не «шлепнулся в болото попустительства», как изящно выразился автор; напротив, он был беспощаден к «буржуазным» писателям. Для него, или точнее, «для нас», для нашей эпохи», как он пишет о Вяч. Иванове и Ахматовой, «это никчемные, жалкие и смешные анахронизмы»; Бунин — «политический барчук», Волошин — «тип последовательного белогвардейца», «у которых он все время был «любимцем», чуждый современности писатель»; снова об Ахматовой — «узость поэтического кругозора, крошечная певица старого, умирающего мира»!®. Но «каждому по грехам его...»: если Фурманову, человеку молодому и не очень-то образованному, искренне, по-видимому, увлеченному «романтикой революции» и отдавшему ей себя, еще можно в какой-то мере простить (во всяком случае, понять) его грех цензорской работы в Политотделе ГИЗа, то этого нельзя сделать в отношении других крупных деятелей литературы, Речь пойдет, прежде всего, о Валерии Яковлевиче Брюсове. Помнится, в студенческие годы читала нам курс литературы начала XX века некая Шишмарева: все бегали на ее лекции и с упоением ловили ее «перлы». Один такой перл запомнился — лекцию о Брюсове она начала так: «Валерий Яковлевич Брюсов — начал 3 - 2 7 3 65

родоначальником символизма, а кончил... членом Коммунистической партии». Проявляя еще до революции склонность к жесткому диктаторству в «поэтическом цехе», он, наконец, нашел себя. Исчерпывающе-точную характеристику дал ему Владислав Ходасевич: «В коммунизме он поклонился новому самодержавию, которое, с его точки зрения, было, пожалуй, и лучше старого... Ведь у старого самодержания не было никакой официально покровительствуемой эстетической позиции — новые же в этом смысле хотели быть активными. Брюсову представлялось возможным прямое влияние на литературные дела; он мечтал, что большевики аткроют ему долгожданную возможность «направлять» литературу твердыми, административными мерами»*"^. В другом очерке («Книжная палата») Ходасевич пишет, что волею судеб он стал в 1918 г. своего рода наследником Брюсова по руководству подотделом учета и регистрации Московской книжной палаты. До него доходили слухи, что «служебное рвение» Брюсова «простиралось до того, что он позволял себе давать начальству советы и указания, кого и что следует пощадить, а что прекратить... Не будучи советским цензором «де юре», он им все-таки очутился на деле». Ходасевич вспоминал об этом спустя много лет, уже в Париже, и сам оговаривается: «Не знаю, насколько такие слухи справедливы и на чем основывались», тем более, что в делопроизводстве подотдела он не нашел никаких «письменных следов деятельности Брюсова»**. Да он и не мог бы их найти, поскольку это учреждение потеряло тогда какие-либо цензурные функции. Видимо, до него доходили слухи о более поздней деятельности Брюсова — на посту за ­ ведующего Московским библиотечным отделением Н аркомпроса и рецензента Госиздата. На первом посту Брюсов принимал самое активное участие в разработке и выполнении декрета Совнаркома «Об охране библиотек и книгохранилищ РСФСР». Несмотря на «гуманистическое» свое название, декрет этот предусматривал реквизицию частных библиотек, насчитывающих более 500 томов: в других случаях владелец должен был доказать, что книги ему нужны не «для утехи», а для профессиональных, научных, в частности, занятий. Р а ­ финированный эстет и эрудит Брюсов пошел еще дальше. В особой записке «О реквизиции частных библиот

тек» он доказывал, что все библиотеки, находящиеся в личном пользовании, сохраняются в нем только временн о — «до полного осуществления идеала социализации всех областей жизни»*®. «Герой труда», как назвала Брюсова в посвященном ему очерке Марина Цветаева, не поленился подсчитать, сколько же временно, «до наступления социализации», нужно книг человеку: для специалиста, по его мнению, достаточно 2 тысяч книг, а научному работнику и «литератору в широком смысле слова» — не более 6 тысяч; прочие обойдутся, согласно декрету, пятью сотнями, И хотя, справедливости ради, заметим, что в архивах хранится немало «охранных грамот», выданных за подписью Брюсова крупнейшим деятелям науки и культуры, он, тем не менее, свято и неукоснительно соблюдал пункты декрета. Как писал в 1924 г. в некрологе, посвященном смерти Брюсова, его непосредственный начальник, нарком просвещения А. В. Луначарский, «Брюсов относился в высшей степени серьезно к своему вступлению в партию и гордился званием коммуниста» 2®. Многие писатели были поражены такой метаморфозой «символиста-эстета», но наиболее проницательные ничего удивительного и странного в ней не нашли. И. А. Бунин записал тогда в своих дневниках: «О Брюсове: все левеет, почти уже форменный большевик. Не удивительно. В 1904 г. превозносил самодержавие, требовал (совсем Тютчев) немедленного взятия ”Константинополя. В 1905 появился с «кинжалом» в «Борьбе» Горького. С начала войны с немцами стал «ура-патриотом». Теперь— большевик» 21. Брюсовский «большевизм» особенно наглядно проввился в Госиздате РСФ СР, и хотя формально он не находился в штате политотдела и других редакций, а был лишь сторонним рецензентом рукописей, на деле он стал самым правоверным и очень требовательным цензором. Видимо, это и имеет в виду Ходасевич, опираясь на «слухи». Теперь можно с полной определенностью сказать, что они были вполне справедливы. Его «внутренние рецензии», сохранившиеся в архиве Госиздата, неопровержимо свидетельствуют, что Брюсов — хотя порой натужно и крайне фальшиво — неизменно проявлял «классовое чутье». Так, например, он высказался против публикации стихотворений есенинско-клюевского пошиба (некоего Карпова) в сборнике «Цветень», поскольку, заметил.у поэта «крайнее пристрастие 67

к образам и терминам церковным, религиозным»!®®. Н е угодил ему даже такой чисто пролетарский поэт как С. А. Обрадович представленной рукописью сборника «В граните», и не столько потому, что «его стихи ещ е очень несамостоятельны, часто—просто перепевы других поэтов» (это еще можно было простить пролетарскому поэту), сколько «главным — в них нет, или очень мало, того нового, что мы ждем от пролетарской поэзии» (III — ф. 395, оп. 9, д. 339, л. 2). Не постеснялся Брюсов расправиться даж е со своим собратом по символизму, Константином Бальмонтом. Последний представил в 1920 г. составленный им сборник «Революционная поэзия Европы и Америки. Ш елли», но рукопись, к несчастью, попала к Брюсову. Великий Шелли явно не пришелся ему по нраву. «Революционным поэтом,—^ пишет в своем отзыве Брю сов,— Шелли не был. Чтобы составить свой сборник, Бальмонту пришлось включить в него стихи, лишь очень условноимеющие отношение к революции (например, то, где говорится о «свободе» ветра — «Песнь к западному ветру»), или стихи, имевшие временное значение, ныне непонятные без подробных комментариев, или, наконец, проникнутые вовсе не революционными настроениями (например, «Стоик», написанное при известии о смерти Наполеона...)». По мнению Брюсова, бальмонтовский сборник «не дает революционного настроения», так как. высказываемые идеи весьма общи и неопределенны (а, частью, и противоречивы). В лучшем случае неподготовленный читатель может заключить: английский поэт Шелли тоже иногда сочувствовал, кажется, революции... Все это позволяет признать издание книжки излишним» (III — ф. 396, оп. 8, д. 277, л. 63). В результате сборник Шелли так и не вышел в свет. В серии «Революционная поэзия Европы и Америки», подготовленной Бальмонтом, вышел только сборник, посвященный поэзии Уитмена (М.; ГИЗ, 1921). Столь же отрицательным было отношение Брюсовак представленной в 1920 г. замечательной поэтической книге А. П. Чапыгина «На лебяжьих озерах». Он высказался против ее издания, поскольку она «очень устарела, напоминает произведения 3. Гиппиус, Сологуба,. М. Кузьмина и других». «Герой романа и манера письма, — продолжает он, — определенно близки к «декадентскому» периоду нашей литературы. В том же духе 68

стихи, вставленные в роман. Поэтому высказываюсь против его издания» (Там ж,е, л. 60). И это пишет Брюсов, претендовавший в свое время на роль главы новой, «декадентской» поэзии! Он действительно «шел впереди прогресса», изо всех сил стараясь угодить новой власти. Примечательно, что в случае с Чапыгиным он угадал и даже предвосхитил в чем-то самого Л. Д. Троцкого, который спустя три грда выразил крайнее свое неудовольствие в связи с изданием петроградским отделением ГИЗа книги А. П. Чапыгина, правда, другой — «По звериной тропе». Самого «высочайшего» окрика найти пока не удалось, но вот что пишет ему в ответ глава отделения И. И. Ионов. 9 марта 1923 г.: «В 1922 г. в Петроградском отделении ГИЗа вышла книга рассказов Чапыгина «По звериной тропе». Книга вызвала справедливое с Вашей стороны негодование, по поводу которой Вы сказали, что эту книгу издавать при ее внешних достоинствах не следовало бы. Вы сочли необходимым обратить на это внимание высшего партийного органа и произвели по этому случаю расследование. Виновником оказался я». Далее провинившийся издатель оправдывается тем, что Чапыгин — «известный в литературе писатель-крестьянин», что «подкупила его простота», тем более, что он часто печатается в журнале «Красная новь», «там, где сотрудничаете Вы» (каков ход?! — А. Б.). Петроградский Губком поставил Ионову «на вид» его проступок, но он все-таки протестует: «Я все-таки думаю, что вина моя не настолько велика, чтобы после пятилетней работы в области государственного издательства мне нужно было по партийной линии делать выговор». В качестве своего оправдания он выдвигает любопытный тезис: оказывается, «действительно крупные злоупотребления в области издания книг» совершаются в Москве. Далее следует настоящий донос на «идеологические промахи» в ряде книг, даже такой, как «Краткий очерк физиологии человека», «на которой стоит марка Госиздата» (хотя книга и напечатана была в Берлине). «Открываю предисловие и читаю, — продолжает Ионов, — что «телеологическое понимание явлений есть именно естественное понимание». Он считает эту книгу «вредной и антинаучной»... «сколько золота истрачено на нее, в то время, как здесь, в России, мы ведем борьбу с буржуазными учеными, ополчившимися на наше материалистическое понимание жизни». Доносит 69

Ионов и на хрестоматию «Наша книга», изданную в Петрограде рабочим кооперативным издательством «Прибой», отдельные страницы которой «как будто перепечатаны из Закона Божия». «Право, тов. Троцкий,— заключает он свою жалобу, — издание рассказов Чапыгина не стоящий внимания эпизод на фоне приводимых мною фактов» (I — ф. 35, оп. 3, д. 23, л. 1—2). Что же, таковы времена и таковы нравы! Но вернемся к нашему «герою труда»... Несмотря на все свои старания, его все-таки воспринимали как чужого, «не нашего». Д аж е правоверная, казалось бы, статья его 1920 г. «Пролетарская поэзия» вызвала нарекания со стороны еще более правоверного большевика, председателя «Пролеткульта», уже знакомого нам П. И. Лебедева-Полянского, особенно — крайне осторожное заявление Брюсова, что «новая культура всегда была синтезом нового со старым». «Всякий сознательный пролетарий, — дает ему отповедь будущий начальник Главлита, — понимает, что эту мысль не докажешь не только на трех страницах, но и в целой книге. А злые языки утверждают, что В. Брюсов — коммунист»®®. Позднее, в 1923 г., главлитовский отзыв о ж урнале «ЛЕФ» в качестве «плюса» журналу выставляет его «борьбу с ошибочными оценками мнимого сближения с революцией таких художников, как Городецкий, Брюсов и др.» ( I —ф. 31, оп. 2, д. 13, л. 99). Еще в 1905 г. в стихотворении «Грядущим гуннам» он «встречал» тех, «кто меня уничтожит, приветственным гимном», призывал их: Сложите книги кострами. Пляшите в их радостном свете. Творите мерзость в храм е,— Вы во всем неповинны, как дети! А мы, мудрецы и поэты, Хранители тайны и веры. Унесем зажженные светы В катакомбы, в пустыни, в пещеры. Такое провоцирование «малых сих, не ведающих что творят», выглядит особенно отвратительным и чудовищным в свете благополучной карьеры «мэтра поэзии и поэтов» в советское время. Мечты его сбылись, книжная культура подверглась невиданному уничтожению, и он сам, в противоположность своему обещанию «уне70

сти зажженные светы» в катакомбы, дабы сохранить их, приложил к этому руку. Но и на его собственные книги тогда нашлась управа, причем со стороны своего собрата по рецензентской работе для ГИЗа, еще более ортодоксального, еще более «пролетарского» писателя, — А. С. Серафимовича. Рецензируя 7 февраля 1921 г. рукопись книги стихов Брюсова «В такие дни», в которую вошли произведения 1917— 1918 гг., он также нашел в ней массу недостатков, главным из которых считал «недостаток бодрых тонов». «Литературно, гладко, внешне-ярко, — так начинает Серафимович свой отзыв, но: — «Пролетариат, как класс, здесь не чувствуется, — есть просто народ, просто Россия. В своих революционных стихах поэт — не революционер, а просто благообразный, благорасположенный к революции обыватель. Чувствуется глубоко-интеллигентская оторванность от подлинной жизни человека, который, по-вндимому, искренно хочет подойти к революции. Есть и не из области революции стихи. Вклада в пролетарскую революционную литературу это не сделает...» Но, вспомнив, видимо, о заслугах Брюсова перед республикой, он делает такую примечательную оговорку: «Обращаю только внимание на стихотворение «Третья осень»—в нем разруха республики написана в необычайно сгущенных, преувеличенных тонах, что выкупается второй частью, где звучат бодрые ноты» (III — ф. 395, оп. 9, д. 16, л. 27). Но и «криминальное» стихотворение Брюсова заканчивается «бодрой», оптимистической нотой: Эй, ветер, ветер! Поведай, Что в распрях, тоске, в нищете Идет к заповедным победам Вся Россия, верна мечте... И тем более — строки из стихотворения «Серп и молот»: Зажжем над миром Серп и Молот... Мир долго жил! Довольно лжи! Как в осень плод поспелый золот! В единый сноп, серп, нас вложи, В единый цоколь скуй нас, молот! Провозгласив в дореволюционном стихотворении: «И Господа, и Дьявола равно прославлю я...», «родо71

начальник символизма» пошел служить последнему. Зинаида Гиппиус, назвавш ая свой очерк о Брюсове «Одержимый», писала в 1922 г.: «Еще не была запрещена за контрреволюционность русская орфография, как Брюсов стал писать по большевистской и заявил, что по другой печататься не будет. Не успели уничтожить печать, как Брюсов сел в цензора — следить, хорошо ли она уничтожена, не проползет ли в большевистскую какая-нибудь неугодная большевикам пропаганда»®^. Все ж е она жалеет поэта, заканчивая очерк щемяще-грустной нотой: «И в сожженной страстью душе, даже страстью самой страшной и ненасытной, остается способность к страданию. Как жестока жизнь. Как несчастен человек». Рецензировавший брюсовские стихи А. С. Серафимович, объявленный вскоре классиком советской литературы, был одним из самых жестоких цензоров ГИЗа. Главными его пунктиками при запрещении рукописей были «непролетарское происхождение» или «антипролетарская сущность» творчества писателей: это словечко было вообще универсальным в лексике сотрудников Политотдела. Приведем лишь один эпизод, точно характеризующий его метод работы. В 1920 г. к нему поступила рукопись книги, которой в дальнейшем суждено было завоевать любовь читателей. Речь идет о замечательной книге петроградского историка Н. П. Анциферова «Душа Петербурга», и вот какой отклик нашла она в «душе» Серафимовича: «Книга рисует лицо города, лицо и душу Петербурга. Но рисует исключительно с точки зрения представителя имущего класса. Он дает (довольно ярко) лицо центральной части города — его дворцы, сады, памятники, и совершенно не дает, ни одним словом не упоминает о той громадине, где труд, фабрики, нищета, где современное рабство, — как будто есть только центр, полный интереса, жизни, движения, своеобразия, а кругом пустыня, мертвая, никому не нужная. Это создает совершенно непролетарскую перспективу» (III — ф. 395, оп. 9, д. 16, л. 10). После такого убийственного отзыва книга Анциферова не могла быть издана, конечно, в 1920 г. Это уникальное и в своем роде непревзойденное творение историка и писателя было издано лишь через два года. Тогда, в 1922 г., знаменитое, возобновившее свою деятель72

ность издательство Брокгауза и Ефрона выпустило ее в свет, украсив замечательными гравюрами на дереве А. П. Остроумовой-Лебедевой. Видимо, издательству удалось тогда миновать Политотдел ГИЗа, представив ее на суд Военно-революционной цензуры, которая криминала в книге не обнаружила (об этом свидетельствует разрешительная надпись на книге; «Р. Ц. № 2239»). Д а и найти таковой мог лишь бдительный Серафимович с его предельно обостренным «пролетарским чутьем». Претензии его к книге не имели под собой никакой почвы. Н. П. Анциферов, разгадавший «душу Петербурга» с помощью художественных образов, запечатленных в творчестве многих русских писателей, — от Александра Сумарокова до Александра Блока и Андрея Белого — вовсе не ограничивался «аристократическим» Петербургом, часто приводя описания его окраин в произведениях А. С. Пушкина, Н. А. Некрасова, Саши Черного и других поэтов. Анциферов убедительно доказывает, что фантасмагория, мистериальность Петербурга чувствуется не только в классическом центре, а в еще большей, может быть, степени, в «Достоевских» его углах. Сейчас книга Анциферова получила, как принято говорить, «вторую жизнь»: она дважды вышла в 1990— 1991 гг. Двухтомное издание 1991 г. (издательство «Книга») содержит, помимо «Души Петербурга», репринтное воспроизведение другой книги Анциферова — «Петербург Достоевского», украшенную гравюрами Мстислава Добужинского, также выпущенной Брокгаузом и Ефроном в свое время (1923 г.). По словам автора воспоминаний о писателе, Д. С. Лихачева, Петербург был для Анциферова «живым существом, одушевленным, имеющим долгую жизнь... город был неотделим от людей, его населяющих». Пророчески и как нельзя более современно звучат строки из предисловия к первому изданию, написанного учителем Анциферова видным историком-медиевистом Иваном Михайловичем Гревсом: «Петербург уже пережил апогей своей славы, померк ныне его блеск. Но умирает ли он, или только тяжко болен? Будем верить, что он возродится... Теперь книга Н. П. Анциферова поддержит к нему любовь: он призвал на помощь для его истолкования столько замечательных голосов и присоединил к ним свое правдивое слово». Самому И. М, Гревсу спустя несколько лет (в 1926 г.) тоже пришлось 7а

испытать на себе тяжелую руку цензуры, уже «главлитовской», которая запретила печатать его очень поучительную книгу «Путешествие в воспитании юности». Тогда он написал в ее защиту подробное письмо Лебедеву-Полянскому, исполненное чувства собственного достоинства (полный текст этого письма и подробности этого дела приведены далее, в разделе «Протесты писателей и ученых против цензурного произвола»). * * * Таким образом, в 1919— 1922 гг. сложилась довольно своеобразная ситуация: власть нащупывала пути создания системы предварительного контроля, идя от практики откровенно-карательных репрессий против печати к тотальному превентивному надзору за ней. Пока виднейшая роль в этом отведена была Политотделу крупнейшего издательства. 2. СУДЬБЫ ЧАСТНЫХ ИЗДАТЕЛЬСТВ Как уже гоВорпЛ^сь выше, судьба частных издательств после революция складывалась драматически. Формально запрещены они не были, но работа их чрезвычайно затруднялась жесточайшим диктатом и монополией государства, экономическими, в частности, методами принуждения. Если А. В. Луначарский относился к частным издателям более или менее благосклонно, считая, что им все же нужно оказывать поддержку, когда есть «технические возможности», то первый руководитель Госиздата В. В. Воровский находил «несвоевременным и нецелесообразным растрачивать на это дело бумагу, типографские средства и деньги. Излишне прибавлять, что литература, способная вредить политической работе Советской власти, вообще не может получить законным образом техническую возможность печатания»®®. До начала НЭПа частные издательства могли вести работу в очень скромных размерах, но и она была крайне затруднена различными независящими обстоятельствами. В преддверии НЭПа, в 1921 г., вокруг судеб частных издательств разгорелась ж аркая полемика в печати (тогда еще можно было «полемизировать» с всесильной властью). В журнале «Вестник литературы» (1921, № 3) появились открытые письма П. А. Кропоткина и М. Горького VIII ‘ Всероссийскому съезду Советов в за74

щиту «вольных издательств». Первый из них писал: «Недаром человечество целую тысячу лет боролось за свободу печати, и недаром оно завоевало эту свободу путем невероятных жертв. Убить эту свободу и отдать громадную, вольную культурную работу в распоряжение государственных канцелярий — значило бы выставить вас, представителей рабоче-крестьянской России, слепыми орудиями мрачного прошлого, и связать высокие стремления социализма с прошлым насилием и торжеством обскурантизма — власти тьмы». Не столь решительно, но все же поддержал частных издателей М. Горький, считавший, что «частные издательства можно поставить под самый строгий контроль, но в данный момент нет никаких оснований уничтожать их, а напротив, следует широко использовать энергию, все знания делателей книг». Все же Горький к этому времени начинает меняться, его покидает решительное неприятие большевизма, высказывавшегося в свое время в «Несвоевременных мыслях» (1917— 1918 гг.). Он даже советует вождям лишь временно примириться с существованием частных издательств, «а когда Госиздат превратится в живое, толковое и деятельное учреждение, — оно покроет и вовлечет в себя все отдельные предприятия, как свои органы»26. Такой «совет» Горького был полностью принят властями, которые, примирившись с необходимостью частного издательского дела в годы Нэпа, затем полностью его ликвидировали. Но другие крупнейшие деятели культуры того времени высказывались в защиту гонимых издателей более последовательно и бескомпромиссно. В одной из последних, предсмертных статей А. А. Блока, посвященной издательству «Алконост» (1921 г.) звучат пророческие слова, как бы предвосхищающие грядущие последствия: «Закрытие всех частных издательств и объединение издательского дела в государственном было бы новым шагом к опровинциаливанию жизни, к уничтожению остатков культуры... Новый опыт с издательствами долженствует, очевидно, сделать мысли и мечты нищими, подстриженными, чтобы вслед за тем объединить их в одной газетной передовице, превратить лебедей в единую курицу...»27. К нему присоединяется академик И. П. Павлов, который даже в годы Большого Террора проявлял поразительную независимость. Отвечая на анкету П. Витязева, разосланную в 1921 г. выдающимся деяте75

лям культуры и науки, он писал тогда: «...Свободное по существу, щепетильное, животрепещущее дело облекания знаний, мыслей и чувствований человека... сосредоточить в сухо официальных, все щаблонирующих руках государственного чиновничества — это плохо думать о высшей стороне человеческой натуры и желать подавить и задавить ее»®*. Сам П. Витязев (Ферапонт Иванович Седенко, 1886— 1938), один из крупнейших книговедов, библиографов и книгоиздателей тех лет, совершил в 1921 г., можно сказать, самоубийственную акцию, выпустив в Петрограде, минуя цензурные инстанции (на ней даже нет обязательного грифа «Р. В. Ц.»), брошюру «Частные издательства в Советской России». Он прямо и открыто заявляет в предисловии: «Борьба ведется слишком неравная. У наших противников вся полнота власти, в их руках вся повременная и периодическая печать. Все попытки автора выступить легально в «дискуссионном порядке» не дали никаких положительных результатов. И для него остался только один старый и уже не раз испытанный путь — прибегнуть к помощи «вольного печатного станка» и выпустить свою брошюру явочным порядком». Удивительно, но такой поступок издателя обошелся тогда, видимо, безо всяких последствий для него, но в той неразберихе, которая царила в «доглавлитовский» период нашей печати, он мог пройти еще незамеченным; о нем, возможно, вспомнили спустя 17 лет, когда Витязев сидел под следствием на Лубянке. Брошюра Витязева —поразительный памятник эпохи, ценнейший источник по истории советской цензуры того времени. Сам ом был активным участником издательства «Начатки знаний», владельцем интереснейшего издательства «Колос», и великолепно разбирался, зная дело изнутри, в самой цензурной кухне. Он дает полные характеристики всем крупным изательствам 1918— 1921 гг., приводит массу сведений о цензурных притеснениях со стороны Госиздата и других инстанций, цитируя подлинные документы. Приведем лишь одну, как мне представляется, крайне показательную историю. Витязев сообщает, что руководитель Госиздата Воровский запретил «Колосу» издать сочинения Н. К. Михайловского, крупнейшего публи:диста и литературного критика, кумира радикально настроенной народнической интеллигенции последней 76

трети XIX в. «Государственное издательство, — писал он в редакцию «Колоса», — находит несвоевременным издание полного собрания сочинений Н. К. Михайловского и рекомендует вам употребить имеющуюся у вас бумагу на печатание литературы агитационного характера» (отношение от 2 марта 1920 г. № 1904; у Витязева «с. 23). Интересно сопоставить с этим цензурным делом один пассаж из книги Н. А. Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма» (с. 56—57. Париж, 1955); «Интеллигенция должна давать народу знания, просвещать его сознание, служить интересам народа и делу его освобождения, но сохранять независимость в мнениях, в идеях (речь идет о точке зрения народнической интеллигенции.— А. Б.). Михайловский выразил это в следующей фразе; «Если бы революционный народ вторгся в мою комнату и пожелал разбить бюст Белинского и уничтожить мою библиотеку, то я боролся бы с ним до последней капли крови». Интересно, выполнил ли бы он свое обещание в 1917— 1920 гг., когда «революционный народ» подвергал массовым погромам, поджогам и разграблению (это в «лучшем» случае) библиотеки крупнейших писателей и ученых, а сами вожди его предписали ограничивать их пятьюстами книгами?! Сам Н. А. Бердяев точно, хотя и очень едко, замечает по этому поводу; «Разбить же бюст Белинского захочет революционный народ именно потому, что он проникается некоторыми идеями этого самого Белинского. В этом парадокс революционной мысли». Примечательно также, что, учитывая заслуги Михайловского перед русским революционным движением, советское правительство постановило (согласно так называемому «ленинскому» декрету о монументальной пропаганде) воздвигнуть ему памятник. Но, видимо, руководитель Госиздата вовремя вспомнил о том, что сам Ленин, в ранних своих работах, подвергал Михайловского, как «главу поздних народников», самой жесточайшей критике. Д а и «печатание литературы агитационного характера», по его мнению, несомненно предпочтительней... Власти вообще подозрительно относились к прежним кумирам, «не доросшим» до исторического материализма. На роль цензоров, как уже отмечалось, претендовали тогда многие инстанции. Так, в 1920 г. потребовал на предварительный просмотр рукописи упоминавшийся уже выше петроградский «комиссар по печати» 77

Лисовский, заподозривший что-то неладное в предположенной к изданию «Колосом» книге другого крупнейшего публициста-народника — П. Л. Л аврова — «Социальная революция и задача нравственности». Как пишет Витязев, пришлось разъяснять еще одному надсмотрщику, что это «тот самый» Лавров, который написал «П арижскую Коммуну», издавал за границей «Вперед»... чтосочинения Лаврова уже достаточно задерживала «царская цензура», благодаря которой он и издается с опозданием не более не менее, как на целые 25 лет!» (с. 23). Витязев считал, что такое «соперничество» двух государственных структур — крупнейшего книгоиздательства и отделов печати Советов — наносит страшный вред культуре. Госиздат сплошь и рядом отменяет решения последних, вмешивается в мельчайшие детали работы. Все общественные и частные издательства, по его мнению, должны быть изъяты из ведения Госиздата, который «не имет сил справиться со своей текущей работой», тем более, что он уже в «достаточной степени проявил свое враждебное отношение к негосударственным издательствам». Витязев полагал, что контроль за ними нужно передать Напкомпросу, но с тем, чтобы он «не повторял ошибок Госиздата», и предоставил большую свободу таким книгоиздательствам, не претендуя при этом, в частности, на выдачу разрешений на каждую книгу в отдельности. Именно Наркомпрос более всего, с точки зрения бесстрашного книгоиздателя, «ответственен за судьбы русской литературы, культуры и науки», Госиздат же думает только о своей выгоде. «За узкими стенами этого учреждения, — заканчивает Витязев свою брошюру, — решается сейчас судьба того дела, которое с такой силой и мощью служило нашей революции в период царской России и которое так бесславно гибнет в настоящий период, именуемый социалистическим» (с, 55). Уповая на Наркомпрос,-потому, может быть, что во главе его тогда стоял относительно «либеральный коммунист» А. В, Луначарский, издатель поддавался все же некоторой иллюзии. ГИЗ и без того находился в системе Наркомпроса, да и позднее, с 1922 г., верховное цензурное судилище — Главлит — подчинялся непосредственно этому наркомату, что не мешало проведению жесточайшей политики в отношении частных издательств. , 78

в качестве приложения к брошюре Витязев помещает открытые письма VIII Всероссийскому съезду Советов в защиту частно-издательского дела, подписанные М. Горьким, П. Кропоткиным и другими деятелями культуры, «Докладную записку Всероссийского союза писателей наркому просвещения А, В. Луначарскому». В последнем документе, в частности, говорится о том, что книга «из явления мирового значения превратилась в явление комнатного обихода... История не забудет того ф акта, что в 1920 г., в первой четверти XX века, русские писатели, точно много веков назад, до открытия книгопечатания, переписывали свои произведения в одном экземпляре и так выставляли их на продажу в двух-трех книжных лавках Союза писателей в Москве и Петрограде, ибо никакого другого пути к общению с читателем им дано не было» (с. 62). Здесь упомянут оригинальный феномен тех лет — создание так называемых автографированных книг, переписывавшихся в основном поэтами и затем продававшимися в упомянутых книжных лавках: Марина Цветаева назвала это «преодолением Гутенберга»... Через год, 30 декабря 1921 г., российские писатели вынуждены были повторить свой протест, указав, что за это время произошло еще большее ужесточение в этой области, произвол Госиздата усилился, русская литература «вымирает». Появились новые «внутренние рогатки, которых русская литература не знала за все предшествующее революционное время». Среди подписавших этот документ—имена крупнейших деятелей русской литературы и науки, в том числе Н. А, Бердяева и Ю. И. Айхенвальда, насильственно высланных из России осенью 1922 г. (V — ф. 597, оп. 3, д. 9, лл. 3—5; полный текст этих документов см. в приложении «Протесты русских писателей и ученых против цензурного произвола»). Как мог убедиться читатель, в эти годы — с середины 1919 по июнь 1922-го — коммунистический режим искал формы тотального контроля за печатным словом. Чисто репрессивная, карательная политика 1917— 1918 гг., приведшая к практически полному исчезновению оппозиционной печати, начинает приобретать более изощренные формы. Речь уже шла не о политической 79

оппозиции, а о «заблуждающихся интеллигентах», пробовавших отстоять свое право на мысль и воплощение ее в печатном слове. Пока система полного ее подавления была все-таки громоздкой, неповоротливой, порою непоследовательной, страдала обилием цензурных инстанций, претендовавших на монополию в этой области, что иногда позволяло «проскользнуть» мимо них отдельным авторам и издательствам. Гражданская война закончилась, острота «классового противостояния» снизилась, пора, кажется, было переходить к обещанному еще в ленинском «Декрете о печати» 1917 г. прекращению «административного воздействия на печать»... Но, как выяснится из дальнейшего, это был самый примитивный демагогический лозунг, который был снят, как только укрепилась новая власть. В 1922 г., в связи с введением Нэпа и начавшимся оживлением в книжном деле, назрела потребность в более эффективной, одномерной и тотальной системе контроля за печатным словом. Путь к «Министерству правды» был открыт...

ЧАСТЬ П «МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ» ВСТУПАЕТ В БОЙЕ

КАК БЫЛ СОЗДАН ГЛАВЛИТ Шестое июня 1922 г. — одна из самых страшных, роковых дат в истории страны: именно в этот день вышел декрет Совнаркома о создании Главного управления по делам литературы и издательств («Главлит»). «Забыв» о своих обещаниях на заре революции, большевистское правительство восстановило в полном объеме институт тотальной предварительной цензуры, одной из самых жесточайших, которые когда-либо знал мир. Суждено было существовать этому учреждению почти 70 лет. Одной из главных причин его создания было оживление в книжном деле, особенно частно-кооперативном, в начале Нэпа. Опасение, что издательства выйдут изпод контроля, нарушат монолитность культуры и идеологии, и вызвало появление такого централизованного учреждения. Как уже отмечалось, в предыдущее пятилетие многие инстанции претендовали на роль контролеров печатного слова, но деятельность их была плохо координирована, чем порой и пользовались некоторые авторы и издатели. В партийные органы поступали сигналы о царящем «на этом фронте» беспорядке, жалобы на «конкурентов» и т. п. В «Докладной записке в Оргбюро ЦК ВК П (б) о работе советских органов по делам печати», в частности, отмечалось: «В области регулирования и руководства печатью мы имеем довольно пеструю картину (множественность органов и учреждений)» (V — ф. 597, оп. 3, |Д. 10, л. 2). Следовало положить этому конец... Поиски оптимального решения продолжались в течение первой половины 1922 г. Вначале решено было создать такое универсальное цензурное учреждение на б азе Политотдела Госиздата, который уже накопил «до- •82

статочный опыт» в этой области. Заведующий этим отделом П. И. Лебедев-Полянский разработал «Положение о Политотделе округа», который бы являлся «органом Политотдела Главного управления Госиздата и работал бы по его директивам». Он должен был осуществлять превентивную цензуру, «не допуская изданий явно реакционного направления, к каковым причисляются’ книги религиозные, мистические, антинаучные, политически враждебные Советской власти; газеты разреш аются только информационно-справочного характера; журналы разрешаются по вопросам литературы, искусства, техники, земледелия и специально научные» (I — ф. 32, оп. 2, д. 2, л. 1). Но примечательно; одновременно с Госиздатом на: роль всеобщего цензора стал претендовать Главполитпросвет Наркомпроса, возглавляемый Н. К. Крупской. Им было разработано встречное положение «О губернских политических комиссиях по делам печати» (6 февраля 1922 г.). В состав каждой губернской политкомиссии должны входить представители от Губисполкома, губполитпросвета и губчека. В их компетенцию входило бы: «просмотр всех заявлений о разрешении книгоиздательств, газет и журналов; наблюдение за деятельностью частных и кооперативных издательств, а также предварительный просмотр всех рукописей, предназначенных для печати» (Там же, л. 2). Видимо, тогда шла подспудная борьба различных ведомств за раздел сфер влияния: прослышав о новом конкуренте. Политотдел Г И За поспешил уже через неделю (13 февраля) разработать и разослать на места особую «Инструкцию к положению о губернских политотделах по делам печати». Ц ель их: «наблюдение за частными и кооперативными издательствами и борьба с наводнением рынка любой, политически враждебной Советской власти религиозной, мистической и вообще враждебной нашему строительству новой жизни» (Там же, л. 3): формулировка, как мы видим, предельно широкая. Снова подчеркивалось право Политотделов на просмотр всех рукописей, но в инструкции появилось и нечто новое — упоминание о «последующей цензуре всех произведений печати в Отделениях цензуры ВЧК» с отменой обязательного прежде грифа В. Р. Ц. (Военно-революционной цензуры). В этом соревновании не победило ни то, ни другое учреждение. Главполитпросвету были отданы во вл аде83;

ние все массовые библиотеки, и он сыграл самую зловещую роль в «очистке» их от «идеологически вредной» литературы (это самостоятельный сюжет, не входящий сейчас в наши задачи). Политотделу ГИ За была доверена цензура лишь собственных его изданий. Создано было третье учреждение— Главлит РСФСР при Наркомпросе. Уже упоминавшийся выше автор (М. И. Щ елкунов) тогда же, в 1922 г., считал, что последнее обстоятельство будет «гарантировать от приемов, могущих нанести вред культуре страны. В этом его принципиальная разница с цензурными учреждениями чисто полицейского характера, находившимися у нас (до революции) при М. В.Д.»*. Это, конечно, чистой воды казуистика; как раз в эпоху жесточайшего цензурного террора, в царствование Николая 1, Главное управление цензуры подчинялось министерству народного просвещения, и, наоборот, в годы постепенной либерализации ее, закончившейся в начале века отменой предварительной цензуры, она находилась в ведении министерства внутренних дел. В свете дальнейших событий нам станет ясно, что подчинение Главлита Наркомпросу (вплоть до 1936 г.) ничуть не помешало ему нанести величайший «вред культуре страны». Учитывая важность первого постановления о Главлите, предопределившего на долгие годы направления и сущность его деятельности, приведем сейчас наиболее важные его статьи: «1. В целях объединения всех видов цензуры печатных произведений учреждается Главное управление по делам литературы и издательств при Наркомпросе и его местные органы при губернских отделах народного образования. 2. На Главлит и его местные органы возлагается: а) предварительный просмотр всех предназначенных к опубликованию произведений, нот, карт и т. д.; б) составление списков произведений печати, запрещенных к опубликованию. 3. Главлит воспрещает издание и распространение произведений: а) содержащих агитацию против Советской власти; б) разглашающих военные тайны республики; в) возбуждающих общественное мнение; г) возбуждающих национальный и религиозный фанатизм; д) носящих порнографический характер. 4. Освобождаются от цензуры издания Коминтерна, 84

губкомов РКП и вся вообще коммунистическая партийная печать, издания Госиздата и Главполитпросвета, научные труды Академии наук. 9. Надзор за типографиями, борьба с подпольными изданиями и их распространением, борьба с привозом из-за границы неразрешенной к обращению литературы. 11. Заведующие типографиями, под страхом судебной ответственности, обязаны неуклонно следить за тем, чтобы печатаемые в их типографиях произведения имели разрешительную визу Главлита» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 2, л. 17— 18). В дополнение к этому положению была разработана «Инструкция местным органам Главлита», которым предписывалось, в частности: не допускать к печати произведений, носящих «явно враждебный по отношению к Советской власти характер», изымать из статей «наиболее острые места (факты, цифры, характеристики), компрометирующие Советскую власть и Коммунистическую партию»®. Примета времени в том, что эти документы были вполне доступны и особого секрета из них не делали: они публиковались в журналах и бюллетенях Наркомпроса, в сборниках «Основные директивы и законодательство о печати», издававшиеся время от времени с дополнениями до 1937 г. Но, конечно, за кулисами разрабатывались дополнения и уточнения, которые рассылались с грифом «Совершенно секретно» по всем отделениям Главлита. Из этих документов видно, что инициатива таких поправок исходила из сферы высшего идеологического и политического ■ руководства страной. Верховный цензор Лебедев-Полянский доносил в ЦК партии, что Главлит руководствуется в своей деятельности Декретом Совнаркома от 6 июня 1922 г. Но, «поскольку по разным причинам, в том числе и политического (подчеркнуто нами — А. Б.) характера, эти принципы не были развернуты, была разработана в партийном порядке, как проект Политбюро, инструкция «О мерах воздействия на книжный рынок». Через Агитпроп ЦК она была прислана в Главлит, и легла в основу его практической деятельности. Сводилась инструкция к следующим положениям: «А) Главлит в области художественной литературы, по вопросам искусства, театра и музыки ликвиди85

рует литературу, направленную против советского строительства; 6) литературу по вопросам философии и социологии ярко идеалистического направления не разрешать; в) литературу по естествознанию явно не материалистического направления не разрешать; г) из детской и юношеской литературы разреш ать к изданию лишь литературу, способствующую коммунистическому воспитанию; д) из религиозной литературы разреш ать к печати лишь литературу богослужебного характера» (V —ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 16). В течение 1923 г. положение о Главлите «дорабатывалось» путем издания целого ряда циркуляров. В одном из них, начинавшемся, в отличие от всех прочих, доверительным обращением «Товарищи!», Главлит даж е попытался обосновать необходимость самого себя в «новых сложных условиях». «В настоящее время, — говорилось в нем, — все большее значение приобретает печатное слово, одновременно являющееся могучим средством воздействия на настроение разных групп населения Республики, как в наших руках, так и в руках наших противников. Своеобразные условия пролетарской диктатуры в России, наличие значительных групп эмиграции, усилившиеся благодаря Нэпу материальные ресурсы у наших противников внутри Республики, создали благоприятную атмосферу для выступления против нас в печати. Цензура является для нас орудием противодействия растлевающему влиянию буржуазной идеологии. Главлит, организованный по инициативе ЦК РКП, имеет своей основной задачей осуществить такую цензурную политику, которая в данных условиях является наиболее уместной. Опыт цензурного воздействия выдвигает два основные пути цензурной политики: первый путь — административное и цензурное преследование, которое вы раж ается в закрытии издательств или отдельных изданий, сокращении тиража, наложении штрафа и предании суду ответственных лиц; второй путь — путь умелого идеологического давления, воздействия на редакцию путем переговоров, ввода подходящих лиц, изъятия (!) наиболее неприемлемых, и т. д. (1 — ф. 31, о п .’3, д. 1, л. 87). В другом секретном циркуляре от 21 августа 1923 г. всем цензурным органам рекомендовалось особое внимание обращать на художественную литературу и «безусловно не допускать к печати произведений, пытающих86

ся в художественной форме исказить лицо нашей революционной общественности, носящих мелкобуржуазный характер и направленных против советского строительства, проводящих чуждую и враждебную пролетариату идеологию» (Там же, л. 1). Крайне интересен § 4 приложения к протоколу за ­ седания Политбюро ЦК от 6 мая 1923 г. В нем отмечалось, что «цензура наша должна иметь педагогический уклон», нужно «работать с авторами», особенно теми, которые «явно развиваются в революционном направлении»; рекомендовалось не запрещать произведения таких авторов безоговорочно, а «предварительно свести автора с товарищем, который действительно сможет разъяснить ему реакционные элементы его произведения» (Там же, л. 17). Вот так, не более, не менее! Именно в этом заключалось коренное отличие возникшей тоталитарной цензуры от дореволюционной. Последняя, если не считать некоторых эпизодов из эпохи Николая I, хотя порой и очень жестоко, действовала все же исключительно запретительными мерами, не претендуя на педагогическую роль советчика, рекомендующего автору способы «улучшения» текста, создания им «положительного идеала». Джордж Оруэлл в речи «Литература и тоталитаризм», произнесенной в 1941 г., не зная, естественно, процитированного выше документа, с необычайной точностью и выразительностью сформулировал самую суть нового подхода к литературе; «Тоталитаризм посягнул на свободу мысли так, как никогда прежде не могли и вообразить. Важно отдавать себе отчет в том, что контроль над мыслью преследует цели не только запретительные, но и конструктивные. Не просто возбраняется выражать — даже допускать определенные мысли, но диктуется, что именно надлежит думать... Тоталитарное государство обязательно старается контролировать мысли и чувства своих подданных, по меньшей мере, столь же действенно, как контролирует их поступки» В полном соответствии с «законом Паркинсона», сфера действий нового учреждения расширялась год от года. Уже в июне 1924 г. редакции журналов и газет получили указание, что все перемещения и изменения в составе редколлегий (не говоря уже о назначении главных редакторов) должны предварительно согласовываться с органами Главлита ^ На эту роль, конечно, 87

претендовали также (и в первую очередь) партийные органы, а позднее и органы тайной полиции. Первоначально Главлиту был поручен контроль, лишь за произведениями печати, да и то, как указана было ранее, не всеми. Контроль за зрелищами, например, исполнялся на первых порах политпросветами, но после некоторой склоки между ними и Главлитом он полностью отошел к последнему: 9 февраля 1923 г. был Декретом Совнаркома создан при нем Комитет по контролю за репертуаром и зрелищами (пресловутый Главрепертком). Ему принадлежало право на разрешение к постановке всех драматических, музыкальных и кинематографических произведений (подробнее см. очерк «Главрепертком»). Сразу же после основания Главлита стали возникать противоречия и даже трения и конфликты между ним и Госиздатом РСФСР. Нарекания са стороны Главлита вызвали некоторые эпизоды, связанные с разрешением книг, «недостаточно идейных» (см. об этом далее). В подавляющем большинстве случаев такие претензии были надуманными: Политотдел ГИЗа и Главлит соревновались между собой в сфере надзора за печатным словом; порою случались и доносы друг на друга в партийные инстанции. Уже в 1925 г. (8 августа) по настоянию Главлита Коллегия Наркомпроса признала «целесообразным подчинить контролю Главлита всю литературу, то есть издаваемую ГИЗом и другими совпартиздательствами» (IV — ф. 2300, оп. 69, д. 514, л. 10). Заведующий Главлитом писал тогда же в Оргбюро Ц К В К П (б), что вскоре «предстоит очень сильное расширение деятельности Главлита в связи с уничтожением неподцензурных издательств, передачей контроля над радиовещанием и организацией (в связи с этим) ночной работы» (Там же, л. 16). Естественно, он просил с «нового бюджетного года» резко увеличить штаты цензурных органов. С 1926 г. им был передан контроль за всеми видами печатной продукции и решительно всех издательств, независимо от их ведомственной подчиненности. Была отобрана поблажка, сделанная первоначально для изданий Академии наук, полностью подчинен ГИЗ. Предварительной цензуре стали подвергаться самые, казалось бы, безобидные вещи — от афиш, плакатов, рекламных объявлений вплоть до пригласительных билетов, почтовых конвертов и спичечных наклеек. Исключения были сде88

ланы лишь для бухгалтерских кассовых книг, бланков я других канцелярских беловых товаров. Постепенно в орбиту предварительного контроля вошли не только произведения печати, но и другие средства массовой информации, в частности — начавшее тогда развиваться радиовещание. Была в 1927 г. учреждена должность уполномоченного Главлита на радиостанциях и в редакциях. Здесь возникли непредвиденные сложности, на которые постоянно жалуется Ленгублит в своих донесениях: «Осуществить контроль над широковещанием непосредственно своим аппаратом (он) не в состоянии как вследствие обилия этого материала, так н вследствие технической трудности этого дела»,— доносит он в Москву. Особенно сложен контроль за «живым транслированием». Ленинградская цензура просит отпустить средства на установку двух линейных приемников, а также «договориться с ГПУ об обмене информацией по нарушениям работы на радио» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 57, л. 22). Помимо этого, уполномоченному Гублита на радио предписано было потребовать от руководства «перейти на плановую работу, а планы предоставлять на утверждение Гублита» (I — ф. 31, оп. 2, д. 57, л. 22—24). Власть Главлита была распространена и на граммофонные пластинки. Систематически издавались «Списки граммофонных пластинок, подлежащих изъятию из продажи как запрещенные Коллегией по контролю граммофонного репертуара» (некоторое время была и такая при Главлите). В дальнейшем было предложено ориентироваться на «Каталог граммофонных пластинок производства фабрики «5-летие Октября». Все остальное подлежало предварительной цензуре. Добралась она даже до стенгазет на предприятиях, в жактах и вузах. В 1927 г. ленинградский Гублит вполне серьезно поставил на заседании 15 марта вопрос: «О контроле над стенгазетами в жактах. Постановили: 1) все выходящие стенгазеты взять на учет Гублита; 2) зарегистрировать; 3) проводить через Гублит утверждение ответственных за стенгазету лиц» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 54, л. 16— 17). Ленинградские цензоры с горечью говорили на заседании о «трудностях», возникающих в этом деле, о «неподконтрольности» ряда стенгазет, и особо отметили: «В тех домах, где коммунистические фракции слабы и влияние их недостаточно, га89

зета, попав в руки местного «журналиста», может стать просто вредной». Что ж, такое и не приснилось бы даж е Джорджу Оруэлл у... Бюрократическая машина подавления слова разрасталась все более и более к «году великого перелома», захватывая в сферу контроля все, что несло хоть какую* бы то ни было информацию. Хотя она и называлась «Главлитом РСФСР», ей подчинялись Главлиты всех республик, не говоря уже об отделениях его на местах. Каждый гублит в миниатюре повторял структуру Главлита. Во главе его стоял заведующий (в тридцатых годах он стал называться начальником), его заместители,, заведующие отделами — «русским» и «иностранным». В штат их входили цензоры, которые в духе времени назывались «политредакторами»: именно они осуществляли предварительный просмотр литературы. В специальной инструкции, разосланной местным органам цензуры, рекомендовалось следующее разделение трудамежду ними: «Товарищи, ведущие цензорскую политредакторскую работу, размежевывают между собой читаемые книги по содержанию. Товарищ, находящийся в курсе экономических вопросов, — читает книги экономического содержания, товарищ, интересующийся художественной литературой (!), — поэзию и беллетристику,, и т. д.»®. От них требовалась «высокая идейность»,, марксистско-ленинская подготовка; разумеется, все они должны были быть членами партии. От сотрудников Иностранного отдела требовалось знание минимум двух иностранных языков; зато не так жестки были требования обязательной партийности: видимо, это как-то компенсировалось. Как шутил позднее И. Ильф, «пролетарское происхождение заменяет знание иностранных языков»: здесь же, как мы видим, наоборот. В состав каждого цензурного органа входил Административно-инспекторский отдел, на который были возложены контрольные функции. Инспекторы этого отдела наблюдали за издательствами, типографиями, книжными магазинами и библиотеками. Позже к ним присоединились даже фотографии, штемпельные мастерские и прочие заведения такого рода. Они следили за тем, насколько точно соблюдаются все распоряжения политредакторов, проверяли соответствие выпущенных книг текстам дозволенных к печати рукописей, занимались изъятием запрещенных книг и т. д. К 1926— 1927 гг. по90

явился институт окружных, уездных (позднее — районных) и городских инспекторов, которые были уже «универсалами»: они занимались и предварительной цензурой (правда, только местных газет, афиш и прочего мелкого печатного материала); допуск книг к печати им не доверялся, и рукописи, поступившие к ним, должны были пересылаться в вышестоящую инстанцию, и наблюдением за всеми предприятиями книжного рода. Как свидетельствуют хранящиеся в архиве Ленгублита личные дела таких инспекторов, почти все они имели крестьянское происхождение, закончили только низшую сельскую школу, были надо сказать, не очень д аже грамотны, зато все — члены РКП. В губернских (областных) «литах» политредакторы должны были иметь минимум среднее образование, а также некоторый опыт журналистской или партийной работы. Кандидатуры всех сотрудников предварительно согласовывались с органами партии и ГПУ. Они же периодически проводили своего рода переаттестации цензоров с непременным выводом — насколько целесообразно «использовать» каждого из них на таком «ответственном участке идеологической работы». В бывшем партийном архиве (в Смольном) хранится обширное дело под названием «Материалы Комиссии по проверке работников Гублита», работавшей в феврале — марте 1927 г. (VII — ф. 16, оп. 9, д. 10599). Каждому цензору комиссией была дана подробная характеристика, причем акцент в ней ставился не столько на общекультурную и образовательную подготовку цензора, сколько на его классовое происхождение, партийность, преданность идеям коммунизма и т. д. Разумеется, учитывались все его промахи — пропуски вредных книг или фрагментов в них. Приведем некоторые из таких характеристик, сохраняя их неподражаемую стилистику: «Макаров Владимир Алексеевич, инспектор с 1926 г. (1902 г. рожд.) беспартийный. Сын крестьянина, образование высшее незаконченное. Постановили: как инспектор использован нецелесообразно, будучи беспартийным. Новиков — зам. зав. Гублитом по литературе, член партии с 1915 г., рабочий без образования, малоразвитый и почти неграмотный (!). Д ля работы в Гублите, конечно, не годен, она ему не под силу. С посетителями 91

разговаривает скверно, в том смысле, что это в свок> очередь вызывает толки. Ильвес Г. — член партии с 1918 г., рождения 1902 г., чувствительная девушка, симпатичный и очень неглупый человек. Прислана в Гублит по просьбе начальника Главлита Лебедева-Полянского, который ухаживал за ней. Раньше была зав. Новгородским гублитом. Работает добросовестно и понимает значение своей работы, в частности, одна из двух редакторов, которые следят за недопущением секретных сведений в печати. Знает все секретные циркуляры и дислокации, не болтлива и в этом отношении безопасна. Образование среднее. Зн аний мало». По мере разрастания «Министерства правды», учреждались должности политредакторов уже непосредственно в самих редакциях крупных издательств, газет и журналов. Такая практика сохранялась вплоть до девяностых годов. Интересно, что жалованье выплачивалось им из средств тех учреждений, продукцию которых они: проверяли. В условиях Нэпа цензурные органы перешли на своеобразный хозрасчет, требуя высокую плату за предварительный просмотр рукописей. Согласно циркуляру Главлита от 20 января 1923 г., «книжные издания, подлежащие предварительной цензуре, должны оплачиваться установленным полистным сбором в размере 1 р. золотом за каждый печатный лист»®. В архивах сохранились многочисленные жалобы издателей, кинематографистов, эстрадников, театральных деятелей на непомерные расходы, вызываемые такой практикой. Цензурной пошлиной облагались не только рукописи книг (которые, кстати, могли быть и запрещены к изданию), на и драматические произведения — по 1 р. золотом с каж ­ дого разрешенного акта пьесы, и даже эстрадные номер а — 0,1 р. с каждой исполняемой песни, куплета, миниатюры, танца и проч. (IV — ф. 2306, оп. 69, д. 192, л. 1—67). В течение первых десяти лет (1922— 1931) во главе Главлита стоял упоминавшийся уже не раз Павел И ванович Лебедев-Полянский. Окончив Владимирскую духовную семинарию, он стал в начале века профессиональным революционером, примкнул к большевикам. Естественно, после октября 1917 г. карьера ему была обеспечена; в 1918— 1920 гг. он руководит печально знаменитым «Пролеткультом», становится правительствен92

ным комиссаром Литературно-издательского отдела Наркомпроса. После организации ГИЗа РСФСР занимает в нем ведущие должности, возглавляя, в частности, его Политотдел. Это был, как мы видим, вполне подготовленный товарищ; понятно, что ему и поручили создание Главлита и руководство им. Одновременно он активно сотрудничает в печати 20-х годов, выступает в роли литературного критика, нещадно громя лучших писателей тога времени за «отступничество», «внеклассовый подход» и прочие грехи: не случайно автор единственной и сугуба апологетической книги о нем назвал ее «Критик-боец»- (Яковлев Б. Критик-боец. (О П. И. Лебедеве-Полянском). М., 1961). Его цензурные отзывы и резолюции на донесениях сотрудников по ведомству мало чем отличаются от опубликованных им статей — как по стилю, так и по содержанию. Вскоре и вполне справедливо он завоевал себе в литературных кругах «славу» настоящега цензурного цербера. Как рассказывали мне старые литераторы, в своем кругу они называли его тогда не иначе, как «Лебедев-Подлянский». Служил он не за страх., а за совесть, проявляя себя крайне ортодоксальным коммунистом. После 1932 г. он ушел на академическую» работу, возглавлял одно время Институт русской литературы, писал и публиковал труды по истории русской революционно-демократической критики, в основном а возлюбленных им, как и всей официальной идеологией. Добролюбове, Писареве и других радикалах-шестидесятниках. В конце своей жизни он был, наконец, удостоен звания полного академика; как уже отмечалось во «Введении», это немало способствовало выяснению* всей подноготной деятельности и его лично, как главного цензора, и всего Главлита, поскольку, согласно статусу, все его бумаги поступили после смерти в АрхивАкадемии наук и среди них оказалось немало для нас интересного и поучительного. Так было создано «Министерство правды»... Р ассмотрим теперь самый механизм его работы.

ОРГАНЫ ГЛАВЛИТА И КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ Выше уже говорилось, что самая идея создания Главлита и его местных органов исходила из высших сфер идеологического руководства, непосредственно — из ЦК партии. Работой цензурных инстанций руководил вначале Агитпроп ЦК, затем Культпроп; впоследствии были созданы идеологические отделы, в состав которых .входили секторы печати. Ни одно сколько-нибудь важ ­ ное решение «литовских» органов не принималось без ведома отделов пропаганды партии; более того, сама инициатива запрещения той или иной рукописи или напечатанной книги исходила именно оттуда. Переписка цензуры с партийными инстанциями огромна. Ежемесячно им отсылались отчеты обл. и горлитов, запраш ивались «компетентные мнения» об авторах. Нередко объявлялись выговоры по партийной инстанции руководителям, допустившим те или иные огрехи в работе, в основном — «за притупление бдительности». Строгую грань в деятельности партийных и цензурных органов провести невозможно; они были переплетены между собой самым тесным образом. Существовал, однако, и раздел сфер влияния. Вопервых, в идеологических отделах вырабатывалась «общ ая линия», «установка»; детализация и конкретное воплощение их поручалось уже органам цензурного контроля. Во-вторых, последние имели дело уже с написанными произведениями, и от «классового чутья» и понимания обстановки зависела дальнейшая судьба книг. Ясно, что устранялось все, что не соотвествовало видам и намерениям партийного руководства. В-третьих, в отделах пропаганды формировалась «позитивная» установка; всю печатную продукцию подчинить служению 94

целям коммунистической диктатуры, вернее — услуже^ нию ей. В руках этих отделов находился мощнейший рычаг влияния на весь процесс и характер книжного дела, а именно подбор и назначение «надежных» руководителей издательств и главных редакторов, неизменно выступавших креатурой партии. Они в первую очередь и должны были выполнять все партийные директивы и инструкции. В этом мы видим еще одно коренное отличие новой практики от дореволюционной. В большинстве случаев до революции автор и редактор выступали единым фронтом, вместе думая, как обойти цензурные рогатки н препоны. «Теперь же, — как точно заметил в свое время Роман Гуль, — картина резко изменилась: редактор-коммунист и цензор-коммунист вместе борются с писателем, они сотрудники-чиновники в общем деле использования творчества в интересах диктатуры»’. Позднее, в эпоху наступившего единомыслия, все большую роль стал играть такой фактор и такой феномен как самоцензура окончательно запуганных и терроризированных режимов авторов. Вполне естественно и логично, что кандидатуры самих надсмотрщиков-цензоров проходили строжайшую партийную проверку. Согласно установке Оргбюро ЦК, от политредактора «требовалось, чтобы он был твердый партиец с большой теоретической марксистской подготовкой». По данным 1926 г. в Русском отделе Главлита работало 19 человек, из них лишь двое беспартийных, «которые строго проверены, взяты из аппарата ГПУ и имеют рекомендации ответственных коммунистов (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 45). Но и они должны были как можно быстрее подать заявления о приеме в партию. На местах же шли еще дальше. Ленинградский Гублит получил, например, такое указание сверху: «Гублиту в срочном порядке пересмотреть списки уполномоченных и снять с работы всех беспартийных» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 38, л. 16. 1925 г.). Всем гублитам поручено было еще в 1923 г. строго проконтролировать циркулярное указание № 9 ЦК РК П (б): «Проверить состав заведующих издательствами и редакторов. Установить общее правило, чтобы во главе издательства и в качестве ответственных редакторов периодических изданий были коммунисты с необхо^ димым стажем» (Гам же, д. 9, л. 170). 95

Созданные в 1925 г. отделы печати ЦК и местных ттартийных органов должны были, согласно директиве Оргбюро ЦК, «наблюдать за правильным проведением печатью политики партии, осуществлять контроль, обеспечивать идеологическую выдержанность печати, проверять выполнение решений партии в этой области». Кроме того, на них возлагалась задача «координирования производства и распространения печати с задачами партии (рассмотрение редакционно-издательских планов, вопросы о создании новых издательств и периодических изданий)» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 7). Это распоряжение неукоснительно выполнялось. Так, напритлер, Агитотдел Севзапбюро ЦК и Петрогубком постановили: «Предложить Гублиту впредь посылаемые в Москву заключения об открывающихся периодических изданиях согласовывать с политотделом печати Губкома» (1 — ф. 31, оп. 2, д. 9, л. 169). Можно привести массу примеров вмешательства партийных инстанций буквально в суть, даже в мелочи печатного дела. Тот же Губком РКП 1 января 1925 г. специально рассматривал следующий вопрос: «Слушали: об издательстве Института по изучению диозга (теперь Психоневрологический институт им. В. М. Бехтерева.— А. Б.). Постановили: издательство не разрешать» (Там же, д. 37, л. 1). Бывали порой случаи, когда репрессивные меры против книги и пропустившего ее цензора предпринимались по требованию партийного руководства соседних республик. Любопытно в этом отношении дело, возникшее в связи с доносом на книгу Феликса Лушана «Народы. Расы. Языки», выпущенную ленинградским издательством «Сеятель» в 1924 г. в переводе с немецкого. На нее обратили внимание «грузинские товарищи», на месте запретившие распространение книги и потребовавшие от ленинградского Губкома расследования этого дела. Что нашли они в ней крамольного — не очень ясно: никаких «выпадов» против Грузии или грузинского языка в ней не содержится. Тем не менее, Агитотдел Губкома 31 марта 1931 г. постановил: 1). Книгу немедленно конфисковать. 2 ). Политотделу печати поручить расследование выпуска этой книги. 3). Независимо от расследования (!), политредактора Калецкого, давшего разрешение на выпуск этой книги в свет, с работы ^cнять» (Там же, л. 14). Вопросы о работе Гублита постоянно ставились на заседаниях Агитотдела (затем из него выделился специальный Отдел печати), не раз предлагалось «Гублиту устранить недочеты», поручалось ему «по-прежнему оставаться боевым и бдительным органом рабочего класса на идеологическом фронте, зорко следя за попытками проникновения в нашу печать буржуазных и полу96

буржуазных идей» (П — ф. ЮОО, оп. 10, д. 173, л. 54— 55). Как свидетельствует переписка Ленгублита с Отделом печати Северо-Западного Бюро ЦК РК П (б) (Смольный), любая мелочь обязательно согласовывалась с последним, без его санкции не могло быть разрешено ни одно издательство (и частное, в том числе), ни один журнал. В ежемесячных планах работы Отдела печати обязательно ставился «вопрос о работе Гублита», о «проведении качественного и количественного учета коммунистов-журналистов», «пересмотре качественного состава редакций и издательств» и т. д. (I — ф. 31, оп. 3, д. 28, л. 59 и др.). Ежемесячно доставлялись в Отдел печати отчеты о работе Гублита, списки запрещенных рукописей и конфискованных книг, согласовывались редакционно-изДательские планы издательств «на основе имеющихся на сей счет директив по партийной и ведомственной линиям». Отдел печати брал на себя в это ^время и функции верхадного судьи, хотя формально таковым, в случае недоразумений, должна была быть Коллегия Наркомпроса: «В случае обжалования решений Гублита, — говорилось в одном из документов 1927 г., — вопрос поступает на окончательное рассмотрение в Отдел печати Сев.-Зап. Бюро ЦК РКП». Было тогда же разработано особое «Положение о форме взаимоотношений и руководства Отдела печати с советскими органами, регулирующими работу печати». Такое руководство осуществлялось «путем обследования деятельности этих органов, присылки отчетов о своей работе, планов, протоколов заседаний» и т. д. В резолюции партийной инстанции, принятой по отчету Ленгублнта за 1927 г., отмечены как «положительные стороны» его работы, так и «отдельные недостатки». Указывалось, в частности, на «отсутствие твердой линии в регулировании частных издательств, что привело к произвольному расширению (ими) своих программ» (Там же, д. 81). «Рекомендовано» — конечно, это эвфемизм: на самом деле, приказано, — проводить более «четкую линию» партии в отношении печати. И в дальнейшем, вплоть до конца 80-х годов, партийные отделы печати выступали в роли сверхцензурного органа. 4-273 97

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ Вместе с организацией Главлита в июне 1922 г. полностью восторжествовала превентивная цензура — самый надежный и самый универсальный инструмент «руководства печатью», точнее — низведение всех писателей, ученых, всех авторов вообще на уровень «слуг народа», под которым подразумевалась верхушка партийной элиты. Отныне ни одна типография под страхом тяжкого наказания не могла выпустить из своих стен ни одного печатного произведения, каким бы ничтожным и пустяковым оно не было, без разрешающего грифа «Министерства правды». С этой поры прежняя виза Военно-революционной цензуры « Р .В .Ц . № ...» меняется на другую: «Главлит или Главл.», иногда «уполномоченный Главлита № ...» Все авторы и образованные читатели прекрасно знали, что скрывается за этой пометой, да и |само цензурное ведомство на первых порах, как уже упоминалось выше, не делало из этого тайны. Но постепенно, в 30-^40-е годы, когда самое слово «цензура» исчезает из разрешенной лексики или применяется в суженном виде, соотносясь только с «царской» или «капиталистической», вполне естественно эта улика заменяется загадочной пометой в учетно-регистрационных данных, которые печатались нонпарелью в самом конце книги. Обычно цензурное разрешение выглядело примерно так: «М-31254», «А-118976»: по этому шифру «компетентные органы» легко могли установить, кем именно и когда книга была допущена к печати. Здесь мы снова замечаем отличие от дореволюционной практики: цензурный устав 1865 г., наоборот, приказывал как можно нагляднее демонстрировать цензурное разрешение: «Цензурное дозволение 98

на книгах должно печататься не иначе, как на обороте заглавного листа, самостоятельно и на чистой странице, а не в конце книги и не на обложке». Обычно оно выглядело так: «Дозволено цензором таким-то. Город, д ата». Какова же была сама техника просмотра рукописей? На каждую из них политредактор заводил специальный типовой паспорт, содержавший такие графы: ^Автор. Название, Издательство. Количество страниц. Содержание и направление книги. Исправить на стр___ строчки. Выбросить на странице строчки. Заключение политредактор а о напечатании. Дополнительные замечания. Разрешение на печатание». Свое окончательное заключение цензор выносит на оба экземпляра представленных рукописей и заполняет две нумерованные карточки, одна из которых пересылается в Главлит, а другая, вместе с рукописью, поступает в типографию (в случае разрешения к печати, и если нет замечаний: в противном случае рукописи обратно не выдаются, или возвращаются к редактору на предмет исправлений, сокращений и т. д.). Второй этап: сверка верстки книги с разрешенным цензурным экземпляром рукописи. Этот контроль проводится уполномоченным Главлита непосредственно в типографии, и, в случае полной идентичности, разрешается к тиражированию, сопровождаясь обязательной пометой: «Разрешаю к выпуску в свет. Год, число, месяц, час (!). Уполномоченный Главлита (подпись)». Репрессивные меры, применяемые к поступившим рукописям, можно разделить на следующие категории: 1. Полное запрещение. Ежемесячные и ежегодные отчеты Главлита и подведомственных ему местных органов, сохранившиеся в архивах, дают достаточно отчетливое представление о числе полностью запрещенных рукописей. Обычно запрещалось от 1% произведений, поступивших от государственных, партийных, профсоюзных и прочих официальных издательств, до 5% — от частных и кооперативных. В огромнейших полотнищах-таблицах (в архивных делах они свернуты в в или 16 раз) тщательно детализируются мотивы запрещений. Так, например. Главлитом в 1925 г. запрещено было 110 рукописей. Из них: «политические мотивы» (несо4 * 99