Владимир Шитов-Собор без крестов

Успокоившись, Григоренко спросил Золкинова:
— Как Гончаров-Шмаков справляется со своими обязанностями?
— Еще как! Навел порядок не только в бане, но и в бараке. Кое-кого поставил на место, —
похвалил его
Золкинов.
— И кого он поставил на место? — поинтересовался Григоренко.
— Филиппова! — напомнил Золкинов.
— А я думаю, с какой стати Филя пустил кровь Шнифту, — догадался Григоренко. — Он
решил намотать себе
еще срок, лишь бы добиться перевода в другой лагерь.
— А не много ли власти у Гончарова-Шмакова, что люди идут на преступление, лишь бы
не быть с ним в
одном бараке? — продолжал пытать Золкинова Григоренко.
— Между прочим, Сарафан к власти не стремится и за нее не держится. Он поднял
авторитет бригадира, у
которого и бригада стала лучше работать да и в бараке больше стало порядка, —
продолжал хвалить Сарафана
Золкинов.
— Ты смотри у меня, Сарафан не Филя, с ним надо ухо востро держать. Похищенное
золото во время
следствия у него не было обнаружено и по настоящее время не изъято. По такой жизни,
которая у нас сейчас в
перестроечный период, золото не помешает не только Сарафану, но и ГОСУДАРСТВУ, —
уважительно произнес
последнее слово Григоренко.
— Несколько агентов получили задание обработать их, но прощупывание Сарафана с
Валетом
положительного результата не дало. Они в два голоса заявляют, что преступления не
совершали, что им
пришили нахалку и они сидят ни за что.
— Конечно, таких тертых калачей расколоть не каждому по зубам, но стремиться к этому
надо, — завершая
беседу, сказал Григоренко.
Глава 38
Пробыв в учреждении УО-15/1 несколько лет, имея много времени на размышление и
изучение себя со
стороны, Сарафан пришел к выводу, что ему, молодому медвежатнику, надо еще многому
учиться, постигать и
отрабатывать отдельные приемы, овладевать новыми навыками.
На пути к сейфу его владельцами поставлено столько преград, что преодоление их по
сложности не уступало
умению вскрывать сейфы.
Замки особо сложной конструкции с секретами применяются и вставляются в сейфы на
оборонных заводах, в
секретных учреждениях и лабораториях, тогда как для серийного пользования
изготовляются замки не особо
сложные, умению Сарафана поддающиеся.
Однако помещения, в которых хранились такие сейфы, оборудовались секретной
сигнализацией, в работе
которой Сарафан был профан. Чтобы восполнить пробел, через бугра он познакомился с
инженером-электриком, работавшим в другой бригаде, но жившим с ними в одном бараке.
Инженер, подкармливаемый Сарафаном, охотно взялся заниматься с ним. Он обучил его

чтению схем, показывая на них разные устройства сигнализации, способы их отключения.
Пренебрежительное отношение инженера к скудным знаниям Сарафана в электротехнике
скоро сменилось
уважением, когда он убедился в цепкой памяти своего ученика, продолжавшего требовать
от него новой
информации по схемам и сигнализациям, которой инженер не располагал.
Однажды он сказал Сарафану:
— Да отстань ты от меня! Больше того, что ты знаешь, я сам не знаю.
Только тогда он оставил инженера в покое, а через Жука стал брать в библиотеке
специальную литературу и
продолжал углублять свои знания в области электротехники...
Из полученного сообщения от Лапы Сарафан знал, что Тихий хлопочет о том, чтобы он
стал вором в законе.
Преимущества свои в таком качестве Сарафан увидел без подсказки. Известие Сарафана
обрадовало, и он стал
ждать вызова на сходку со дня на день. Когда он устал ждать обещанного и стал
подумывать о принятии мер по
досрочному освобождению из зоны на волю, Жук передал, чтобы он после ужина пришел
в библиотеку на встречу
с Тихим. По глазам Жука видно было, что он не знает, о чем будет разговор.
Пришедшего в библиотеку Сарафана старик библиотекарь по кличке Кулик проводил в
подсобное
помещение.
Перед тем, как его туда впустить, старичок сказал, ласково улыбнувшись:
— Смотри не подкачай.
Когда Сарафан зашел в помещение, то там, кроме Тихого, еще находились воры в законе:
Граф, Оборотень, Штука, Бунтыл, Прима, Король, Гуцул.
Всех он их знал, так как они были постоянными клиентами бани и сауны.
На сходке, как и положено, председательствовал Тихий.
Собравшимся он сообщил повестку сходки, пояснив, что на ней отсутствует лишь один
вор в законе по кличке
Эфиоп, который находится в больнице на лечении от туберкулеза. Причина отсутствия
Эфиопа собравшимися
была признана уважительной. Свое отношение к приему Сарафана в воры в законе он
выразил в письме, которое
находилось в запечатанном и прошнурованном конверте.
В своей информации о Сарафане Тихий сообщил, что на прием его в законники было
предложение и
рекомендации с воли трех воров в законе, среди которых был Лапа.
Все законники сидели на стульях, тогда как претендент стоял перед ними.
Тихий предложил Сарафану подробно рассказать о себе, начиная от первой судимости и
до настоящего
времени.
Сарафан стал рассказывать о себе, о «семье» Бороды, ненароком сообщил, что тот
фронтовой друг Лапы.
Для многих зеков его сообщение было новостью, кроме Тихого.
По этому факту самый пожилой из собравшихся Штука обронил:
— Они занимались святым делом.
Сарафан подробно рассказывал, как приходил к нему опыт, упомянул о Валете, с которым
дважды был
подельником.
Поведение Сарафана и Валета в суде было одобрено, а заявление Сарафана в милицию об

угоне у него
автомобиля вызвало разногласия, споры, шутки, улыбки.
— Я бегал бы с добычей до тех пор, пока она у меня не кончилась, а потом решил бы —
пускай ловят, —
заявил Оборотень.
— Тебя могли поймать на второй день и получил бы ты на всю катушку, — заметил
Бунтыл.
— Если бы смогли доказать!
— Чего доказывать, если добыча была бы при тебе? — возразил опять Бунтыл.
Большинство собравшихся пришло к мнению, что Сарафан поступил стратегически
правильно.
— Тебе, Оборотень, надо кое-чему поучиться у молодых, — пошутил Граф, а Сарафан
попросил:
— Граф, не шути так, а то он может обидеться на тебя, а накажет меня, проголосовав
против.
— Он — мой товарищ, и на мои шутки не обижается.
— Врач на больных разве может обижаться! — ответил шуткой на реплику Графа
Оборотень.
После того, как Сарафан рассказал о себе, собравшиеся стали задавать ему разные
каверзные вопросы.
Первым задал вопрос Король:
— Ты занимаешься опасным ремеслом. У тебя двое сыновей, ты женат. При собачьей
жизни стоило ли
жениться?
Сарафан, несколько раз глубоко вздохнув и выдохнув, ответил:
— Женитьба, дети — свершившийся факт, от которого уже не уйдешь. Тем более моя
женитьба состоялась
по воле пахана.
— Еще бы, недоставало того, чтобы твой пахан не заарканил для своей дочки такого
скакуна, — пошутил
Прима.
Так, не спеша, законники провели экзаменовку по всем пунктам «закона» воров.
Потом Тихий ознакомил Сарафана с тремя видами наказания ворам в законе за
отступления от него.
— Ты принимаешь наши условия?
— Не будучи вором в законе, я придерживался ваших принципов и никогда не нарушал
их, тем более теперь
на это не пойду.
Ответ ворам понравился, так как он был дан не только быстро, но и с твердым
убеждением.
Перед голосованием слово попросил Тихий, который сказал:
— По моей просьбе Сарафан навел порядок не только в своем бараке, но и в других.
Результат налицо — в
кассу общака стали более регулярно поступать денежные сборы.
Законники вспомнили, что благодаря Сарафану был расколот сексот Меченый.
Все законники видели бункер Сарафана под сауной, загруженный НЗ, в котором было,
кроме продуктов
питания в виде колбасы, консервов, конфет, и спиртное, крепость которого они часто
проверяли при своем
посещении.
Все собравшиеся единогласно проголосовали за принятие Сарафана в свою «семью».
Вскрыв конверт Эфиопа, Тихий достал из него целый тетрадный лист в клеточку, где

посередине его
крупными буквами было написано: «ЗА САРАФАНА — ДА».
Итого за принятие Сарафана в законники проголосовали двенадцать человек. Друзья, с
которыми он
сравнялся и которые приняли его в свою «семью», стали поздравлять его.
Тихий, выражая мнение собравшихся на сходку, сказал:
— Магарыч от тебя не требуем, так как мы все прошли через твой гостеприимный бункер.
Мы понимаем, что
кличка Сарафан для тебя уже устарела, а поэтому, по твоей просьбе, твоей кликухой для
общения с нами будет
Лесник.
— Заявку Лесника мы удовлетворяем. Интересно, он может исполнить нашу заявку? —
поинтересовался
Бунтыл.
— Если надо, то почему и нет? — напрягаясь в душе, но внешне не выдавая своего
волнения, спокойно
ответил Лесник.
— Я слышал, ты неплохо мечешь пики в лобешники, кидаешь топор. У нас в клубе
выступают на потеху
публике разные артисты — певцы, комики, фокусники, разная другая шушера. Вот бы ты
выступил там со своим
номером, мы организуем приз из общака в штуку или еще больше, как решим.
— Лесник не шушера, чтобы такой хреновиной заниматься, — заступился за него Король.
— Таким номером он показал бы им: то, что может настоящий вор, не может собравшаяся
шушера.
Одновременно вся зона познакомилась бы с новым законником и поняла, что попасть в
наши ряды не так-то
легко, надо многое уметь.
— Вообще-то мысль дельная, и с ней можно согласиться, — изменил свое мнение Король,
— если только
Лесник не будет возражать.
— Некоторые за спиной бакланят, что мы все делаем чужими руками. Пускай посмотрят,
как у нас работают
руки, не говоря о голове, так как за дурной головой умелых рук не бывает, — поддержал
Штука.
— За один номер платишь штуку, не слишком ли накладно? — заметил Оборотень.
— Если Лесник согласится, то он выступит последним, поэтому ты можешь опередить его
и получить штуку,
— пошутил Гуцул, до этого вообще не вступавший в разговор, а лишь принимавший
участие в голосовании.
— Если вы предлагаете мне выступить в клубе со своим номером, то я согласен, но мне
надо немного
времени на подготовку. Я давно уже не баловался такими инструментами, —
почувствовав общее настроение, согласился Лесник, — поэтому как бы не было конфуза с
моим номером.
— Я считаю, что с выступлением в клубе Леснику надо повременить, — не спеша стал
выражать свою мысль
Граф. — Когда на сцене останется один лидер и Лесник посчитает борьбу с ним
возможной, только тогда он
пускай и выходит. В клубе мы всегда сидим в одном месте, ряд вы знаете какой, пятый.
Там по ходу и решим, быть или не быть, — выразил он общее мнение.
Перед тем как расстаться, Лесник обратился к собравшимся.

— Друзья, мне надо вступить в контакт с хозяином по вопросу досрочного освобождения,
— сообщил он им
свою новость.
Обдумав ее, Тихий сказал:
— Я думаю, возражений не должно быть.
— Желание хорошее, лишь бы масть прорезала, — согласился Бунтыл.
— К общаковой кассе тебе не придется прибегать? — осторожно поинтересовался
Оборотень, самый жадный
из всех.
— Мне неудобно ее потрошить с первого дня вступления в наше братство. Обойдусь
своими силами.
— Дипломатично поступаешь, — согласился с ним Король. — Как вижу, мы в своем
выборе не ошиблись.
Достав из кармана серебряные часы-луковицу, Тихий посмотрел, сколько натикало
времени:
— Торжественная часть сходки закончена. Давайте по пять граммов и будем разбегаться.
Глава 39
Только работающие в бане заключенные видели, как часто по нескольку часов подряд
Сарафан занимается
тренировками то с ножом, то с топором. Если в начале тренировок цель, находившаяся на
расстоянии пяти
метров, была в виде планки шириной в 10 сантиметров, то к их концу ширина планки
стала пять сантиметров. И
только тогда он подошел к Веселому и сказал, что согласен участвовать в
самодеятельности. Веселый, вылупив
на него глаза, с нескрываемым сомнением брякнул:
— Темнить изволите, уважаемый Сарафан.
— Кроме шуток и без понта, — серьезно повторил Сарафан.
— Я тебе не верю!
— Твое дело — верить мне или нет, но я действительно желаю участвовать в
художественной
самодеятельности.
— С каким номером ты думаешь там выступить?
— Ты, наверное, забыл, какой номер предлагал мне показать на сцене?
— Метать нож и кидать топор в цель — красивый номер, но нам его администрация не
позволит показать.
Зачем в людях пробуждать звериные инстинкты?
— На воле такой номер называется цирковым, и он не считается звериным. Притом
циркач нож метает не
просто в деревянный брусок, а прямо в человека, за пределами которого начинается цель.
Практически циркач
может убить своего ассистента, но этого не происходит, зато зрители таким опасным
номером остаются
довольны.
— Я за твой номер голосую обеими руками, но как на него посмотрит хозяин? — сдался
Веселый.
— Ты мне предлагал участвовать в самодеятельности?
— Предлагал, но ты отказался.
— Мне пришлось подумать и несколько раз отмерить, прежде чем решиться на такое.
Теперь ты начинаешь
ссылаться на хозяина, разрешит он или нет. Меня твои проблемы не волнуют, сообщи
хозяину о моем согласии.

Если он откажет, то я больше с тобой ни в какие игры играть не буду.
— Ты что-то хитришь. Честно скажи, что тебя побудило обратиться ко мне со своим
предложением?
— Душу перед тобой выворачивать я не собираюсь, не надейся, но информацию для
размышления подкину.
Я уже просидел достаточно и хочу обратиться к хозяину с просьбой о досрочном
освобождении и то, что я буду в
активе, мне не помешает.
— Он на такую сделку не пойдет, — сказал Веселый.
— А почему? Плохо я работаю или у меня замечания есть?
— Ты же у нас всю погоду делаешь, думаешь, там, наверху, не знают?
— Пускай будет так, — согласился Сарафан. — Тебе что, климат в бараке не нравится,
хочешь вернуться к
Филиному?
— Против того, что было, нет никакого сравнения, с тобой спокойнее, — признался
Веселый.
— Вот видишь, какая ты дрянь. По твоему рассуждению, если я авторитет, то плохой
человек. Кому я сделал
плохо, заступаясь за обиженных? Короче, я с тобой трепаться не собираюсь, что надо, я
тебе сказал.
— Твою просьбу я передам наверх по инстанции. Как они там решат, так и будет.
Отойдя от Сарафана к окну и смотря через решетку на двор, Веселый задумался:
«Сарафан такой зверь, что
сожрет любого. Какой компрометирующий материал я имею против него, чтобы
помешать досрочному
освобождению? В бараке навел порядок, в бане тоже, даже пристроил сауну, правда, в
бараке продолжают
играть в азартные игры, но тут нет непосредственной вины Сарафана. Даже в случае с
Ишаком он поступил
правильно: иначе не избавился бы от него».
О своем разговоре с Сарафаном Веселый немедленно сообщил активу бригады и членам
художественной
самодеятельности, одни из которых поверили ему, другие приняли это как очередную
хохму.
Когда подполковник Григоренко пришел в кабинет полковника Долгошеева и передал ему
разговор Веселого
с Сарафаном, то Петр Алексеевич сказал:
— Ты поверил зековской утке?
— Я сам беседовал с Сарафаном, и он подтвердил мне свое намерение.
— Чтобы медвежатник, вор наивысшей воровской квалификации, о которой можно только
мечтать в их кругу, вдруг опустился до выступления перед серой массой — не верю, —
хлопнув себя ладонями по пышным бедрам, категорически заявил он.
— Что он медвежатник, я сомневаюсь, — осторожно возразил Григоренко.
— Зато я нисколько не сомневаюсь в этом, — возразил Долгошеев. — Он — хитрая
вустрица. Если он принял
такое решение, которое по воровским канонам не укладывается ни в какие рамки, то за
этим скрывается какой-то
подвох.
— Он думает обратиться к вам с просьбой о досрочном освобождении, — пояснил
Григоренко.
— Так сразу и сказал бы, — успокоившись, произнес Долгошеев. — Думать никому не
запрещается, ты мне

скажи о своем отношении к номеру нового самодеятельного артиста.
— В самодеятельности у нас одни и те же лица, притока талантов нет. Если же такой
авторитет, как Сарафан, соглашается в ней участвовать, то и другим, менее авторитетным
ворам не зазорно будет последовать его
примеру.
— Красиво говоришь, но выступление на сцене заключенного с холодным оружием в зоне
особого режима
как-то попахивает хреновиной, — осторожно намекнул Долгошеев.
— Во время работы у зеков есть разный шансовый инструмент — топоры, пилы, —
ничего страшного не
происходит... Мы в лагере метателей ножей не учим, но выявить их благодаря номеру
Сарафана не мешает, —
продолжал Григоренко.
— Я против номера Сарафана не возражаю, вижу оперативные плюсы от него. Если бы
его инструмент
заменить на деревянный, — мечтательно подумал вслух Долгошеев и сам себе возразил:
— Тогда сам номер не
будет иметь никакого эффекта.
Задумавшись и почесав пальцем висок, он наконец махнул рукой:
— Распорядись, чтобы ко мне доставили нашего артиста.
— Когда его к вам доставить?
— Завтра утром в такое время.
После ухода Григоренко Долгошеев по селектору связался с дежурным и приказал, чтобы
к нему доставили
заключенного Лукьянова Игоря Николаевича.
Оставшись вдвоем с Лукьяновым, Долгошеев поинтересовался:
— Игорь Николаевич, ты слышал, что Сарафан изъявил желание участвовать в
художественной
самодеятельности со своим номером?
— Петр Алексеевич, я с ним давно не общался, но о его намерении слышал краем уха.
— Как ты к его затее относишься?
— Спокойно! — пожав плечами, ответил Тихий.
— Тебя, старого воробья, разве расколешь, да и на мякине не проведешь, но по твоей
спокойной реакции я
делаю вывод, что его номер — твоя затея.
— Очень ошибаетесь, Петр Алексеевич. Могу поклясться, — положив ладонь правой руки
себе на грудь, произнес он. — Гадом буду, пара не пускал изо рта по этому поводу.
— Теперь верю тебе. Ты против его затеи не возражаешь?
— А вы? — задал Тихий встречный вопрос.
— Я — нет!
— Я тоже нет! — улыбнувшись, признался Тихий.
— Если так, Игорь Николаевич, то за культурное поведение заключенных в клубе ты
должен взять
ответственность на себя, а я возьму на себя все остальные заботы.
— Согласен, Петр Алексеевич, но я за наркоманов, алкоголиков и им подобную шушеру с
себя
ответственность снимаю.
— Ты что, расписываешься в своем бессилии? — пошутил Долгошеев.
— Они неуправляемы. Им талдычишь одно, соглашаются, а через минуту, смотришь,
лежит в крови со
вскрытыми венами.
— Им пользоваться колющими предметами противопоказано, — согласился с Тихим

Долгошеев. — Вы их на
месте охлаждайте, а если кто попытается прорваться к сцене, мы его не пустим.
— Петр Алексеевич, если не секрет, зачем вам столько возни с номером Сарафана, не
лучше ли его
отменить? — попытался прощупать Долгошеева Тихий.
— Старые номера как вам, так и нам уже осточертели, хочется новые посмотреть.
— Действительно, измочаленные номера, от них на сон тянет, — согласился Тихий.
Договаривающиеся стороны, достигнув согласия, расстались.
На другое утро в назначенное время под конвоем Сарафан был доставлен в кабинет
Долгошеева.
Оставшись вдвоем, Долгошеев заговорил первым:
— Я слышал, у тебя ко мне есть разговор? Я не ошибаюсь?
— Никак нет! — поднимаясь со стула, ответил Сарафан.
— Ты сиди, не вскакивай и выкладывай свою просьбу, — потребовал он.
— Я бы хотел получить досрочное освобождение. Если у вас такая возможность есть, я
ваши услуги оплачу.
— Смело ты наскочил на меня, — усмехнулся Долгошеев. — А не боишься, что за
предложение взятки могут
припендорить еще новый срок?
— У нас с вами пока только разговор, и меня новые страхи пока не пугают.
Задумчиво надев очки, постучав ручкой по столу, Долгошеев, прерывая затянувшуюся
паузу, произнес:
— Я внимательно ознакомился с твоим личным делом и убедился, что ты человек умный,
тертый, и с тобой
можно кашу варить, но только какая подлива к ней будет?
— Я за себя торговаться не буду, говорите ставку, только чтобы она была реальной.
Учтите, чтобы получить
минимальный срок, я уже капитально подоен, — солгал Сарафан.
Долгошеев подумал: «Свою цену я всегда успею сказать, интересно услышать от него,
сколько он сам
предложит?»
— Говорите свою цену! — предложил Долгошеев.
— Двадцать штук вас устроит? — спросил Сарафан.
— Вы же не отсидели еще 2/3, и как на такое злоупотребление посмотрит судья?
— В 21-м номере газеты «Советская Россия» напечатана статья «Банан с пулеметом». Там
говорится об
одном Ленчике, которому в 1984 году дали 14 лет, а в 1989 году он уже освободился,
отсидев одну треть срока, а
мы уже отпахали по половинке.
Так вот о Ленчике и речи не было бы, если бы он снова не стал шухарить. За два года, что
мы не отсидели до
двух третей, получить 20 штук, я считаю, неплохая ставка. Помогите судье купить
хорошие очки, чтобы он в них
ничего не видел, и все будет о’кей.
— Я вижу, к разговору со мной ты подготовился, хороший привел пример, обязательно
прочту твою статью, но услуги мои тебе будут стоить четвертак.
Увидев на лице удивление и раскрывающийся рот для возражения, Долгошеев, подняв
руку, сказал:
— Торговаться не будем, здесь не базар, цена окончательная.
Сарафан, так ничего не сказав, закрыл рот. Делая обиженное лицо, тогда как сделка его
устраивала, он
выдавил:

— Пускай будет по-вашему!
Глава 40
Начальник лагеря полковник Долгошеев оказался человеком слова и свой договор с
Сарафаном выполнил
через четыре месяца после сакраментальной беседы.
Точно так же Сарафан выполнил просьбу Тихого, обеспечив авторитетов лагеря
требуемым количеством
золота. Поэтому, когда он освобождался из ИТК, то был и обласкан законниками, которые
экипировали его как
туза, чего в отношении Валета они забыли сделать, так как он для них ничего не значил.
Из кассы общака Сарафану было дано безвозвратно два куска, что в отношении его можно
было позволить, так как, постоянно занимаясь подпиткой кассы, он никогда к ее помощи
не прибегал.
Сарафану вручили два рекомендательных письма к руководителям воровских
группировок, находящихся в
Москве и Донецке.
Покинув стены «гостеприимного» хозяина, они на такси приехали в областной центр, где
в комиссионном
магазине Сарафан купил Валету приличные шмотки. Затем плотно пообедали в ресторане,
после чего, купив
билеты в железнодорожной кассе до Москвы, выехали туда в купейном вагоне.
О своих ближайших планах на будущее они давно наговорились еще в зоне, но,
капитально обосновавшись в
вагоне-ресторане, подогретые водкой, вновь стали повторяться.
— Я сейчас не собираюсь светиться ни по какому делу, — не спеша произнес Сарафан,
пережевывая
грудинку.
— Да и мне тоже надо погулять, присмотреть путевую кралю да и жениться. Хватит мне в
холостяках
байдаковать, — сказал Валет.
— Сватом меня возьмешь? — поднимая рюмку с водкой, поинтересовался Сарафан.
— Само собой. Только, честно говоря, не нравится мне эта поездка в столицу, — высказал
свое мнение
Валет.
— Я же тебе говорил: мы туда едем познакомиться с нужными людьми, наладить
контакты, отдохнуть... Ты
видишь, что кругом творится. Все оборзели, в зоне и то больше порядка. Нам сейчас надо
обтереться и
втереться в доверие не только к тем, кто умеет воровать, что мы сами умеем делать не
хуже других, но
познакомиться с кооператорами, цеховиками и еще черт знает с кем, кто отмывает
грязные деньги и поможет нам
в таком щекотливом деле. Ты умеешь? Нет! Я тоже не петрю. Если мы сразу поедем
домой, то скоро в такую
поездку не вырвемся, а перестраиваться надо с самого начала.
— Да я понимаю, что поездка нам необходима, — согласился Валет.
Вернувшись в свое купе, они завалились спать и проснулись, когда в Москве их разбудил
проводник.
В столице они по известному им адресу нашли разыскиваемую квартиру. На звонок из
квартиры вышел
заспанный, несмотря на то что времени было 11 часов, лохматый, как пудель, парень лет
двадцати пяти.

Протирая глаз, он спросил:
— Вам кого?
Потеснив его и зайдя в квартиру вместе с Валетом, Сарафан пошутил, закрывая за собой
дверь:
— Разве гостей так принимают?
— Кто вы такие? — растерявшись от неожиданности и грубости, спросил Пудель — так
для себя сразу назвал
его Сарафан.
— Тебе кликуха Душман о чем-нибудь говорит? — стал пытать его Сарафан, тогда как
Валет был
молчаливым свидетелем беседы.
— Кое о чем напоминает.
Сняв с головы шапку, показав короткие волосы на голове, Сарафан пояснил:
— Мы с товарищем только оттуда. У нас к Душману есть письмо.
— От кого? — полюбопытствовал Пудель.
— Сам понимаешь, на такой вопрос ответить не могу. Как я понимаю, ты его связник.
— Допустим! — согласился собеседник Сарафана.
— Сообщи ему, что его хочет видеть Лесник с товарищем.
Они прошли в зал, где Пудель, сев за телефон, стал звонить по разным адресам. Он сидел
на телефоне
минут 30. Закончив звонить, довольно сообщил:
— Сейчас за вами приедут и отвезут куда надо.
Угрюмый, молчаливый парень спортивного телосложения, приехавший за ними на
красных «Жигулях», попетляв по улицам города, доставил их к девятиэтажному дому, за
все время дороги не обронив ни одного
слова. Остановившись у подъезда дома, он сказал:
— Второй этаж, 47-я квартира.
Дождавшись, когда из салона его автомобиля катапультируются пассажиры, он закрыл
дверцы машины и
уехал.
Поднимаясь по ступенькам на второй этаж, Сарафан пошутил:
— Ты заметил, какой говорун попался?
— Наверное, раньше много молчал, — предположил Валет.
По-видимому, их уже ждали, так как не успел Сарафан позвонить в квартиру, как ее дверь
открылась, и перед
ними предстал худощавый высокий мужчина лет сорока.
— Заходите!
Когда гости зашли, он представился:
— Я Душман. С кем имею честь знакомиться?
— Лесник! — коротко представил себя Сарафан. — А это мой товарищ Валентин.
Душман поздоровался с ними, а потом предложил Валету:
— Валентин, пройди в зал, познакомься с моими хлопцами, а мы с Лесником побеседуем
на кухне, — потом
обратился к Сарафану: — Не возражаешь?
— Пойдет!
На кухне он, взяв у Сарафана письмо, прочитал его и обратился к новому знакомому:
— Как там Красавчик поживает?
— Было хреново, но сейчас вроде бы опасность миновала.
— Что-нибудь натворил или фраернулся?
— Ни то, ни другое, красота всему виной.
— Бабы его здорово любили, — подтвердил Душман.
— Мужики тоже пытались объясниться ему в любви, разве он не писал о своих

приключениях?
— Нет! Наверное, гордость не позволила. Неужели его опустили! — с недовольством и
удивлением спросил
Душман.
— Я взял его под свою защиту и, как видишь, не жалею.
— То-то он столько хвалебных слов посвятил тебе, — успокаиваясь, сообщил Душман. —
Вот скоты, такого
парня могли испортить.
Потом, отключаясь от Красавчика, поинтересовался:
— Правда, что ты по сейфам волокешь?
— Есть такой грешок! — улыбнувшись, подтвердил Сарафан.
— Такого молодого медвежатника впервые вижу, — не скрывая зависти, признался
Душман. — Случайно не
законник?
— Недавно в зоне на сходке приняли, — похвалился Сарафан.
— А у тебя как в этом отношении обстоит дело? — в свою очередь, поинтересовался
Сарафан.
— Думаю, в ближайшее время вопрос решится положительно. Вас в кучу на сходку
собрать проблема из
проблем, а обходным маневром становиться вором в законе считаю для себя позорным.
— Утрясется! — успокоил его Сарафан. — Там моему корешу с твоими ребятами не
скучно? —
побеспокоился о Валете Сарафан.
— Они ему скучать не дадут, — уверенно заявил Душман.
— Ты нас перед ними не рассекречивай, я для них Виктор, а мой друг Валентин. Такой
информации для них
хватит.
— А твой кореш не наговорит лишнего?
— Он у меня не из говорливых, — успокоил он Душмана.
— Да! Без конспирации нам нельзя, — согласился Душман, закуривая.
— Тому лохматому, Пуделю, от которого мы приехали сюда, скажи, чтобы он и нас, и наш
разговор с ним
забыл. Кто он у тебя, панк, металлист или еще кто? — засмеявшись, поинтересовался
Сарафан.
— Скорее всего тунеядец! — сообщил Душман. — Я его держу из-за крыши.
— Мне он показался тупым, как сибирский валенок. Ты забери у него записную книжку
со своими
телефонами, а то так нетрудно и накрыться.
— Ты ее у него видел? — обеспокоенно поинтересовался Душман.
— При мне заглядывал в нее, как в справочник, минут тридцать, пока не нашел тебя.
— Подожди минуточку, я сейчас вернусь, — обеспокоенно попросил Душман.
Вернувшись, он сообщил:
— Сейчас пойдем немного порубаем, а вечером кутнем у меня на даче с девочками.
— Я не против такого графика, но за стерильность подруг отвечаешь ты. Еду домой к
жене и из-за профур не
желаю неприятностей.
— Союз с женой крепкий? — серьезно поинтересовался Душман.
— Двое сыновей, младший без меня родился.
— Впечатляет! — уважительно согласился Душман. — Я пока пустоцвет, — грустно
признался он.
— Мой Валентин с тебя берет пример, но грозился скоро присоединиться ко мне. У вас
здесь невест прорва, а вы теряетесь.

— Разные толковища развели, выступаем, доказываем, а годы бах и скоро посадят на
задницу, нас не
спросясь. Думаешь, я не хочу жениться? Еще как! А на ком? Кругом одни пиявки, каждая
хочет из тебя что-то
высосать, а для души нет, — высказал сокровенное Душман.
Возможно, другому человеку из своего окружения он не высказал бы своего наболевшего,
а чужому можно и
раскрыться немного.
Вечером после веселой гулянки на даче у Душмана, баловства с козырными девицами,
давно прошедшими
курсы «молодого бойца», проводив гостей, с которыми поехал Валет, Душман, отпуская
свою и Сарафана девиц, сказал:
— Приезжайте завтра пораньше, надо со столов убрать, навести порядок, на всякий
случай подмойтесь...
Раздался заразительный, беспечный смех подруг.
Сидя за столом с обильными остатками спиртного и еды, Душман и Сарафан повели
беседу, посматривая на
видик, по которому прокручивался японский боевик.
Выпив фужер шампанского и закусив апельсинами, Сарафан закурил. Его примеру
последовал и Душман.
— Когда Красавчик сообщил, что, возможно, ко мне приедешь, я присмотрел несколько
объектов, которые
можно потрусить с твоей помощью, — доверительно сообщил он.
— Я приехал к тебе для установления контакта, а не наниматься на работу. По моей
специальности работы
непочатый край, — пояснил Сарафан.
— Я не собираюсь тебя подминать под себя, а просто предлагаю. Нет, значит, нет, —
спокойно покуривая
сигарету, ответил Душман.
— Тогда расскажи, что путевое ты мне подыскал?
— А что тебя больше интересует? — раздавливая сигарету в пепельнице, спросил
Душман. — Обычные
сейфы или сейфы с шифром?
— Я по тем и другим волоку, — заметил Сарафан. — Каждый из них имеет свои плюсы и
минусы. Сейф с
секретом легче открывается, но на месте работы остается много следов, по которым
определяется почерк

медвежатника, да и сам инструмент является компрой. Шкафы с шифром и секретом
поддаются труднее, но зато, если удастся их вскрыть, никаких не остается следов. Я имею
в виду на самом сейфе, а так, хочешь не хочешь, а
следы в помещении остаются. Поэтому я сейчас предпочитаю сейфы с шифровальным
замком.
Душман, подойдя к ящику стенки и открыв его, достал общую тетрадь, полистав ее,
остановился на нужной
странице.
— Есть у нас одна кооперативная фирма по приобретению и реализации картин
перспективных художников, и
у них стоит такой сейф.
— Конечно, ни шифра, ни секрета вы не знаете, — ехидно заметил Сарафан.
— Если бы знали, я бы к твоей помощи не обратился.
— Почему именно их ты выбрал для меня?
— Прежде всего, у них денег до хрена, и они не платят нам комиссионного сбора с
оборота.
— Так вроде бы сейчас это не модно, — пошутил Сарафан.
— Еще как модно и выгодно. Нанимают охрану, среди которой легавые, или пенсионеры
из них, или
неудавшиеся спортсмены. У меня есть кому с ними расправиться, но, сделав несколько
мокряков и не получив
бабок, я не вижу понта с ними связываться. Послезавтра кооператив устраивает аукцион
по продаже своих
картин. Вместе с ними будет продано несколько «жишек», которые продаются для
рекламы и ажиотажа. Неплохо
было бы снять у них банк, — мечтательно произнес Душман. — Как раз и наказал бы
строптивых быков за
жадность.
— Они догадаются, что ты их наказал, и могут призвать тебя к ответу, — предостерег
Сарафан.
— То моя забота, и она тебя не должна волновать, — беспечно ответил Душман. —
Соглашайся!
— Допустим, я соглашусь, но ты мне гарантируешь спокойный подход к сейфу и мою
безопасность. Иначе на
хрена мне риск.
Душман задумался надолго, а потом выдохнул:
— Гарантирую!
— Как ты можешь гарантировать мою безопасность?
— Если я не смогу обеспечить тебе стопроцентной безопасности при работе с сейфом, то
тебе не придется с
ним работать. Для ментов мне тоже надобности нет его вскрывать, — развеял он сомнения
Сарафана. —
Сколько хочешь взять себе за работу? — осторожно поинтересовался Душман.
— Половину, — не раздумывая ответил Сарафан.
— А не много ли тебе одному столько же, сколько нам всем? — недовольно заметил
Душман.
— Я вообще в такие игры с огромной кодлой не играю. Только от хозяина откинулся, и ты
меня сагитировал
на новое дело, которое мы вдвоем с Валентином могли бы провернуть.
— У тебя мертвая хватка, — вынужден был согласиться с Сарафаном на его условия
Душман.
— Видишь ли, у тебя по профилю работы должна быть солидная кодла, чтобы

кооператоры тебя боялись и
платили дань. Я же в ее кормильцы не нанимался и им безбедную старость обеспечивать
не собираюсь.
Голодная собака лучше слушается своего хозяина, — поучающе, с глубоким смыслом,
пошутил Сарафан.
Наговорившись вдоволь, они пошли отдыхать.
После заключения сделки Сарафан вместе с Валетом и козырными подружками постоянно
стали находиться
на даче Душмана, где отдавались развлечениям и отдыху.
На второй день затворничества утром Сарафан сказал Валету:
— Готовься к отъезду, пора расставаться с девицами.
Сидя за столом в зале, Сарафан попросил свою партнершу:
— Лариса, открой дверь в коридор.
Лариса, недовольно перекинувшись взглядом с подружкой, исполнила его каприз.
— Теперь, козочки, посмотрите такой финт. — Он взял со стола нож, пробуя в руке его
тяжесть, и сказал: —
Посмотрите, что сейчас будет с дверной ручкой.
Резко выбросив руку с ножом в сторону двери и увидев, как пластмассовая ручка
рассыпалась вдребезги, спросил:
— Ну как? — и улыбнулся.
Лариса с подругой стали охать и ахать, удивляясь его мастерству.
— Девочки, нож не пистолет, стреляет бесшумно и, как вы видите, точно. Сегодня мы с
вами расстаемся. Вы
нас не видели и не знаете. Если у кого-нибудь из вас появится желание поговорить о нас,
то пускай вспомнит об
этой дверной ручке и подумает о том, что лоб человека шире ручки и что жизнь человека
одна и ею надо
дорожить, — спокойно, но очень убедительно предупредил женщин Сарафан.
Козочки, уяснив, для чего им был показан номер с ножом, представив свой лоб на месте
дверной ручки, сразу
же потеряли бодрость и оробели.
Более шустрая из двух, партнерша Сарафана, Лариса, первая преодолела робость:
— Мы воспитанные, свое место знаем и чужими делами не интересуемся.
— Очень хорошо, я вами доволен, и вы можете быть свободными.
— Как нам отсюда убраться? — оживляясь, заговорила подруга Ларисы.
— Во дворе стоит тачка. Скажете водителю, чтобы он вас подкинул туда, куда вам надо,
— холодно сообщил
Сарафан, как будто не он вчера и сегодня утром проявлял внимание к Ларисе, говорил
комплименты, ласкал...
— Если он нас не послушает? — поинтересовалась Лариса.
— Скажете, что я сказал и чтобы через час был на месте.
Когда водитель вернулся назад, то Сарафан и Валет поехали с ним в столицу, где в сорок
седьмой квартире
Пуделя легли отдыхать.
Сарафану надо было перед предстоящей работой отдохнуть, набраться сил.
Вечером Душман, зайдя в спальню, где отдыхал Сарафан, сказал:
— Виктор, подъем! Аукцион заканчивается, скоро тебе предстоит работа.
— Поработаем! — позевывая, ответил Сарафан, внешне не выражая своего волнения,
тогда как переживать
и волноваться стал с того момента, как дал согласие на совместное участие в операции.
— Как думаешь, справишься?
— Думаю, что должно получиться, а там как Бог даст, — неопределенно ответил Сарафан.

Увидев в глазах
Душмана удивление, пояснил: — Вдруг окажется неизвестная мне новинка? Все
механизмы и секреты замков я
не могу знать. Не отчаивайся, пускай твои ребята делают свое дело, а я постараюсь не
подкачать. Как
договорились, делим куш и в разные стороны, — напомнил Сарафан.
— Заправленная тачка с водителем к вашим услугам. В Туле будете моментом, —
успокоил его Душман.
Валета с собой Сарафан брать не стал, а поехал вместе с Душманом к интересовавшему их
кооперативу. Не
доехав до него метров пятьсот, Душман остановил автомобиль за углом и стал ждать.
— Чего мы ждем? — обеспокоенный бездействием и ожиданием, поинтересовался
Сарафан.
— Когда придет время твоей работы, нам сообщат по рации, — успокоил его Душман. —
Видишь, рация
включена, — обратил он внимание Сарафана на горевшую рядом со щитком приборов
красную лампочку.
— Твои меня будут на улице страховать? — поинтересовался Сарафан.
— Как договорились, — произнес Душман, успокаивая его.
— Договор договором, а как некоторых прижмет, то и выясняется, где крысы живут.
— Ты же знаешь, я к операции привлек самых надежных и умелых парней.
Глубоко вздохнув, Сарафан пошутил:
— Не уснули они там?
— В нашем положении и со снотворным не заснешь, — убежденно заверил Душман.
Наконец они услышали вызов по рации и слова:
— Можете идти. Как слышите? Прием.
Взяв микрофон, Душман ответил:
— Вас поняли, идем!
Сарафан взял из автомобиля хозяйственную сумку, дождался, пока Душман закроет
дверку автомобиля на
замок, и они пошли в неизвестность.
Когда они стали подходить к конторе кооператива, то из подъезда рядом стоящего дома
их окликнул один из
участников операции.
— Чего так долго тянули? — недовольно отчитал его Душман.
— Кто знал, что они оставят двоих сторожить кассу до утра. Пришлось повозиться с
ними, — пояснил он.
— Шухера никакого не наделали? — обеспокоенно поинтересовался вновь Душман.
— Вроде нет.
В конторе находилось еще трое участников операции, у ног которых, на полу, лежали на
животах, лицом вниз, двое связанных мужчин.
Парню, приведшему их в контору, Душман сказал, чтобы он пошел и вновь занял пост в
подворотне.
— Будешь на васере, пока тебя не снимут, — потребовал он строго.
На лицах парней, что были в конторе, имелись маски из женских чулок с отверстиями для
глаз.
К Сарафану подошел один из них и сказал:
— Пойдем, я тебя провожу к сейфу.
Когда он привел Сарафана к сейфу, тот сказал:
— Оставь меня одного.
Взяв со стола настольный светильник с несколькими лампочками, он поставил его на стул
рядом с сейфом и

стал его рассматривать.
Сейф был однодверный, полутораметровой высоты, намертво приваренный к
металлическим штырям, забетонированным в пол.
Он стоял как истукан, ко всему безразличный, холодный и недоступный.
Внимательно обследуя его, Сарафан обнаружил, что не комната кассы, а сам сейф был
оборудован
сигнализацией. Ему пришлось немало времени потратить, пока он смог ее отключить.
«Как пригодились знания, полученные от инженера-электрика! Такой сундук и дома не
помешал бы», —
уважительно подумал Сарафан, приступая к работе с шифром замка.
Запомнив расположение цифр в шифре замка, чтобы не повторяться, Сарафан, как хирург,
осторожно, с не
меньшим вниманием ушел в работу.
Провозившись с сейфом около двух часов, Сарафан, испытывая огромное облегчение и не
меньшее
удовольствие, все же разобрался в секрете сейфа и вскрыл его бронированную дверь.
Откладывая документы на одну полку сейфа, он с других полок стал сгребать в сумку
пачки денег. «Если
аукцион был сегодня, то когда они успели такую кучу денег сложить в пачки?» —
мелькнула у него в голове
мысль, которой он развития не дал.
В верхней части сейфа имелась еще одна секция, дверка которой была закрыта на
внутренний замок, устройство которого было примитивнее некоторых дверных замков
домов.
Сарафан открыл его обыкновенной велосипедной спицей.
Когда он стал из верхней секции сгребать деньги в сумку, разглядывая пачки, понял, что
это иностранная
валюта. Затем рука его нащупала холодный, твердый предмет. «Теперь мы обзавелись
пушкой», — подумал он, засунув пистолет «макаров» себе за пояс. Потом закрыл сейф,
набрав прежние цифры шифра и буквы секрета.
Осмотрев место работы и убедившись, что не наследил, ничего своего не оставил,
Сарафан покинул
помещение кассы.
Внизу он, изменив голос, громко сказал, чтобы слышали пленники:
— Сейф открыть я не смог, его надо только взрывать.
Раздался ропот и недовольство компаньонов.
— Сколько мудохались и оказалось все коту под хвост, — пробурчал один из них.
Сарафан, показав компаньонам на пузатую сумку, положил палец себе на губы,
успокаивающе помахал
рукой, после чего, достав из сумки новый кухонный нож, кинул его на лестничную
ступеньку и тихо сказал
пленникам:
— На лестнице лежит нож, сами себя освободите. Гуд бай, хлопцы, — и обратился к
соучастникам: — У кого
ключи от дверей?
— У меня! — ответил один с лицом, изуродованным капроновым чулком.
— Кинь им! — потребовал он. — Теперь, ребята, по-быстрому отваливаем отсюда.
Двое, заталкивая снятые с головы чулки в карман, вместе с подошедшим от подворотни к
ним участником
скрылись в темноте. Третий сказал Сарафану:
— Мне сказали, чтобы я тебя проводил.
— Давай валяй, но только быстрей, — согласился Сарафан, подхватывая сумку с

инструментом и деньгами, спеша скорее покинуть место преступления.
Когда они подошли к машине, в которой сидел Душман, Сарафан, видя, что и его спутник
собирается сесть в
салон, сказал Душману:
— Ему полезнее будет пройтись пешочком, подышать свежим воздухом.
Душман, поняв его опасения, улыбнулся и молча согласился с ним:
— Передашь ребятам, чтобы сегодня часов в восемь собрались у меня на даче. Пояснять
не надо зачем?
— Укурено! — ответил тот, уходя.
По дороге к себе домой, узнав от Сарафана, что он сейф обчистил и доказательства лежат
в сумке, Душман
признался:
— Ты столько там проторчал, что я стал подумывать, не ждет ли нас голый васер.
— Ты так подумал? Я сам поначалу засомневался в успехе, — ответил признанием
Сарафан.
— Разучился с сейфами работать? — понятливо предположил Душман.
— Не разучился, а скорее наоборот — учусь. Вот и сейчас я на сейф потратил где-то два
часа. Теперь мне на
такую конструкцию потребуется не более часа, — блаженно откидываясь на спинку
сиденья, пояснил Сарафан.
Они приехали в известную сорок седьмую квартиру девятиэтажного дома. Уединившись в
зале, Сарафан и
Душман высыпали из сумки деньги на пол, пачки их разложили кучками по достоинству
купюр и стали считать.
Советских денег оказалось 379 тысяч 570 рублей, 3400 английских фунтов стерлингов и
5880 американских
долларов.
Сарафан свою добычу положил в хозяйственную сумку, а Душман положил свою
половину в дипломат.
— Знаешь, до самого последнего не верил, что ты медвежатник. В таком возрасте!
— Ни хрена ты не видел медвежатников, — пошутил Сарафан. — Я однажды гулял в
компании, где было
сразу пять медвежатников, четверо из них моего возраста. Я тоже уже не пацан, скоро
будет сорок.
Результатом операции Душман был в высшей степени доволен. За один вечер у него
взятка была больше, чем они могли заработать рэкетирством в течение года.
Раздавив две бутылки сухого вина, закусив апельсинами и конфетами, они, пожелав друг
другу здоровья и
удачи, стали расставаться.
Ни у Душмана, ни у Сарафана и в мыслях не было обмануть другого, воспользоваться
неожиданностью или
силой, так как воровской закон запрещал подлянку.
Выйдя во двор, Валет взял у Сарафана сумку с деньгами и сел в автомобиль на заднее
сиденье.
Душман, отойдя в сторону от других провожающих, сказал Сарафану:
— Я знакомством с тобой доволен. Можешь теперь рассчитывать на меня, как на своего
кореша. Если надо, поддержу и помогу.
Отстранившись от Душмана, взяв его ладонь правой руки в свою руку, Сарафан сказал:
— Если на вашей сходке понадобится мой голос в свою пользу, то считай, что я его за
тебя отдал.
— Мы с тобой сошлись характером. Как бы сделать, чтобы контакт не порвался?
— Моего младшего еще не крестили, ждут меня. Могу взять тебя кумом, — предложил

Сарафан.
— Ловлю тебя на слове! — воскликнул Душман, вновь обнимая и целуя Сарафана в щеку.
— Тебе дуру на всякий случай не дать, а то еще не дай Бог, по дороге кто-нибудь ограбит?
— предложил
Душман.
— У меня есть, — доставая из-за пояса пистолет и показывая его Душману, ответил
Сарафан, вновь
водворяя его на прежнее место.
— У тебя он был? — удивился Душман. — Чего же ты мне о нем не сказал?
— Когда пришло время сказать, я сказал, — улыбнувшись, пояснил Сарафан.
— Молодец! — похвалил он Сарафана за осторожность. — Меня в будущем можешь не
остерегаться.
— Я тебе верю, но береженого Бог бережет. Есть такая народная мудрость. Если хочешь,
то я по приезде
домой подарю тебе эту игрушку, — похлопав ладонью по пистолету, предложил Сарафан.
— В столице такого добра хватает, — пренебрежительно ответил Душман.
Еще раз простившись со всеми, Сарафан сел в автомобиль на заднее сиденье рядом с
Валетом, и они
поехали в сторону Тулы.
— В Ростов будем заезжать? — осторожно поинтересовался у Сарафана Валет,
рассчитывая на свободные
уши водителя.
— Конечно! — убежденно ответил Сарафан, удобнее усаживаясь на сиденье, чтобы
подремать.
— Честно говоря, мне уже надоело шляться по гостям.
— Разве мы вас плохо встретили? — не выдержал водитель.
Сарафан, обратившись к водителю, который двигался по трассе 120—140 км в час, сказал:
— Ты, парень, не спеши, на кладбище нам еще рано. 90 км — твой потолок, будешь ехать
быстрее, оштрафую, как мент, на стольник, будешь ехать нормально, получишь его с
меня. Устраивает?
— Согласен! — удовлетворенно произнес водитель, сбавляя скорость.
— Так спокойнее и можно покимарить, — пробурчал Сарафан.
Когда они подъехали к заправочной станции, то там Сарафан увидел заправляющийся
бензином автомобиль
«Волга» с шашечками, на дверке которой было написано «Тула». Салон автомобиля был
свободен от
пассажиров.
— Пойди узнай, возьмет он нас до Тулы, — предложил он Валету.
— Тарас сказал мне, чтобы я доставил вас до места, — напомнил Сарафану водитель.
Сарафан увидел Валета, который призывно звал его в такси.
— Скажешь ему, что мы пересели в такси. Сам подумай, зачем попусту гонять твою тачку.
— Оно-то, конечно, — разведя в стороны руки, согласился с ним водитель.
Сарафан, достав из кармана стольник и отдавая его водителю, сказал:
— Договор дороже денег. Можешь мотать домой.
Водитель такси, довольный, что ему здорово повезло с пассажирами, в знак
благодарности, а возможно, чтобы не заснуть, непрерывно пытался вовлечь своих
пассажиров в беседу.
— Батя, мы тебе будем платить не за ля-ля, а за км, поэтому дай нам отдохнуть, —
попросил его Сарафан.
В Туле они на железнодорожной станции купили билеты, но не в Ростов, а к себе домой.
— Ты же в машине настаивал на поездке в Ростов, — пошутил Валет.
— Прямо уж и попонтить нельзя! — засмеялся Сарафан. — Мы с тобой действительно

загостевались. Пора и
до дома мотать...
Сев в купе и дождавшись, когда поезд тронулся, Валет облегченно сказал:
— Схожу в ресторан, возьму чего-нибудь перекусить.
— И выпить не забудь, — добавил Сарафан беспечно. — Чуть не забыл сказать, смотри у
меня, ни с кем не
связывайся. Нам сейчас приключений на ж... не треба.
— Само собой, — понимающе кивнув головой, ответил Валет.
Минут через сорок он вернулся с полной сеткой разной провизии и двумя бутылками
водки.
Ставя на стол сетку с покупками, Валет недовольно пробурчал:
— Эти дяди и тети в ресторане грабят хуже пиратов. С каким удовольствием повернул бы
им хари наизнанку.
— Не зря их рэкетиры давят, — согласился с ним Сарафан. — А может быть, и зря. Если
бы те не доили этих, то, возможно, эти гниды меньше доили нас, — заключил он
философски. И в чем-то был прав.
Плотно закусив и распив бутылку водки, Сарафан с Валетом, подняв ограничительную
защелку двери, чтобы
не зашел посторонний, легли отдыхать.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 41
Сменив место жительства, семьи Перепелкина и Гончарова-Шмакова стали жить в
областном центре, где купили
за 120 тысяч рублей огромный двухэтажный особняк. Дом официально был куплен по
цене в два раза дешевле, чем фактически договорились стороны, чтобы меньше платить
государству госпошлины. И его Илларион
Константинович оформил на себя и на дочь Гончарову-Шмакову, которая находилась
официально с мужем в
разводе.
Туда и поехал после успешной операции в столице Сарафан в новом воровском качестве и
с новой кличкой
Лесник. Многолетнее нахождение в местах лишения свободы отразилось на всем складе
его характера. Он
душевно огрубел, а постоянное ожидание подлости в отношении себя со стороны любого
зека развило в нем
подозрительность и осторожность.
С приездом Виктора Альбина как бы проснулась от спячки, жизнь для нее вновь стала и
содержательной, и
интересной. Первые дни после его возвращения домой она не отпускала его от себя, была
внимательна к нему и
заботлива. Не могла с ним наговориться.
Вместе с ними днем постоянно находились их сыновья, которые первоначально встретили
его холодно. Если
старший сын уже забыл его облик, то о младшем и говорить было нечего, так как он отца
увидел впервые. Однако
под воздействием объяснений родственников и проявленных Виктором отцовских чувств
к сыновьям дети быстро
признали его отцом и не отставали от него до тех пор, пока их не укладывали спать.
Занимаясь дома на полу борьбой с сыновьями, которые общими усилиями всегда его
побеждали, он
испытывал к ним столько нежности и любви, о которых не мог даже предположить.
Купленные в Москве Душманом по заказу Виктора подарки пришлись всем по вкусу.

Альбине он подарил
косметический набор, французские духи, сапожки и костюм. Тестю и мачехе купил по
импортному костюму.
По глазам Полины Геннадиевны Виктор понял, что она благодарна ему за внимание, за то,
что он признал ее
членом своей семьи.
Бурно проведя молодость, но так и не испытав радости материнства, Полина Геннадиевна,
почувствовав
приближение старости, сошлась с Бородой, а потом вышла за него замуж. Его внуки в
силу своего малого
возраста быстро признали ее бабушкой и проявляли к ней больше ласки, чем к родному
деду, который в душе
порой даже ревновал их к ней.
Полина Геннадиевна уже не могла себя представить без внуков и забот о них. Особенно
она любила Антона, который вырос у нее на руках.
Как бы ни был Борода благодарен Виктору за оказанное внимание, он все же не утерпел,
улучив момент, сделать ему замечание за совершенную им без его разрешения операцию в
Москве.
— Мы не последний кусок хлеба доедаем, чтобы так рисковать, — пробурчал он
недовольно. — Чтобы
больше не подписывался ни на какие авантюры без моего ведома.
— Такой куш отхватили, а ты паникуешь, — возразил Виктор спокойно.
— Хорошо как хорошо, а вдруг возникнут неприятности, зачем они нам теперь? —
продолжал его журить
Борода.
— Вообще-то я не хотел, но меня уговорили, — признался Виктор.
— Вот видишь, как нехорошо с наскока получилось. С твоей профессией голову терять
нельзя.
— Заметано! — согласился с ним Виктор.
Довольные результатом беседы, они расстались.
После того, как радость встречи улеглась, Виктор в девятом часу утра пришел к
начальнику ОУР
Строгановского ГРОВД для регистрации и получения разрешения на прописку, а также
выполнения других не
очень приятных формальностей.
Помощник дежурного по ГРОВД, молоденький лейтенант, ознакомившись с его справкой
об освобождении, не
посчитав нужным ему представиться, буркнул:
— Следуй за мной.
Лейтенант попетлял по коридорам, привел его к кабинету начальника ОУР. Заглянув в
кабинет, сказал
Виктору:
— Подожди здесь. — Примерно через пару минут он оттуда вышел. — Можешь заходить,
— сообщил он
буднично.
Зайдя в кабинет, Виктор увидел сидящего за столом худощавого, средних лет мужчину,
одетого в серый
цивильный костюм. Поздоровавшись, Виктор отдал начальнику ОУР свою справку об
освобождении и, получив
разрешение, сел на стул.
Кабинет был небольшой. В нем стояло два стола, приставленных друг к другу
перпендикулярно. Один стол

был плотно обставлен простыми стульями. Обстановку кабинета дополняли шкаф, сейф и
настольный телефон.
— Я майор Чеботарев, по батюшке Владимир Григорьевич, какова моя должность,
наверное, успели на двери
прочитать?
— Успел, — подтвердил Виктор.
— Меня интересует, многоуважаемый Гончаров-Шмаков Виктор Степанович, почему вы с
посещением меня
задержались на неделю.
— Я приехал домой вовремя. — Он предъявил железнодорожный билет, купленный на
станции в день
освобождения из колонии до самого дома, которым он не воспользовался. — Но знаете,
долгая разлука, дети, то
да другое, вот и получилась такая накладка.
Разглядывая железнодорожный билет, Чеботарев пробурчал:
— Я ничего понимать не хочу. То, что ты избрал местом жительства наш район, уже
портит мне настроение, а
твое опоздание дает мне право сделать определенный вывод.
— Я виноват! — смиренно согласился с майором Виктор. Он знал, что с таким человеком
ему конфликтовать
не резон.
Чеботарев, выяснив у него, что он живет в доме тестя и жены, ехидно спросил:
— А не на твои ли капиталы вы купили такие хоромы? Я знаю этот дом.
— По роду своей работы вам положено всех подозревать, во всем сомневаться, проверять.
Так я сообщаю
вам для сведения, что, переезжая сюда жить, тесть продал свой дом, мачеха тоже продала
свой дом и жена тоже
продала свой дом. Неужели они за три дома не смогли бы без меня купить у вас в городе
себе общую хибару?
— Что-то у твоих родичей у каждого оказалось по дому. Я проверю и, если это так, как ты
говоришь, то твой
ответ приму во внимание.
Без вступления майор Чеботарев поинтересовался о другом:
— Чем ты намерен у нас заниматься?
— Работать! — уверенно ответил Виктор.
— По твоей справке видно, как ты работал ранее, — пошутил Чеботарев.
— Я еще не решил, куда пойду устраиваться и кем, но тунеядцем не буду.
— А мы тебе и не позволим прохлаждаться, — предупредил его майор.
Поправляя на руке браслет часов, он поинтересовался:
— С нами сотрудничать не желаешь?
Положив левую руку на грудь, Виктор, улыбнувшись, пошутил:
— Извините меня, здоровье не позволяет.
— Зря! — строго заметил майор. — Мы тебе административный надзор не такой
жестокий сделали бы. А там, смотришь, и совсем сняли бы, с трудоустройством помогли
бы, — продолжал увещевать его майор.
— Не обижайтесь на меня, Владимир Григорьевич, но я с прошлым порвал, у меня жена,
дети, и я не хочу
играть в такие опасные игры.
— Мне как, на тебя обидеться или не надо? — спокойно поинтересовался Чеботарев.
— Не стоит! — попросил его Виктор. — Я сюда переехал на постоянное место
жительства, порвав старые
связи, и новых уркаганских заводить не желаю, постараюсь вам никаких хлопот своей

личностью не доставлять.
— Ты хочешь сказать, что с прошлым завязано? — сделал заключение Чеботарев.
— Имею такое намерение, поэтому в сексотовские игры не хочу играть, мало ли к какому
ЧП они могут
привести, — подтвердил Виктор.
Покопавшись в папке, Чеботарев достал из нее несколько листов с машинописным
текстом и сказал:
— Вот этот материал я на днях получил на тебя из УО-15/1. Его я изучил очень
внимательно, так как не
каждому начальнику моего ранга «везет» ставить на учет медвежатника. Но куда от вас
денешься, — буднично и
не очень весело заметил он. — Если ты у нас себя покажешь с плохой стороны, то я приму
меры, чтобы от тебя
избавиться, и вновь препровожу туда, откуда пришел. Ты знаешь, как это у нас делается?
— Устроите меня на охоту, чтобы сплести лапти по 192\2, — догадливо предложил
Виктор.
— Вот именно, — согласился с ним Чеботарев. — Но если ты в течение нескольких лет не
нарушишь
административного надзора, то я ходатайствовать о его продлении на тебя не буду. Тебя
устраивает такое
условие?
— Вполне, но я просил бы вас, Владимир Григорьевич, не лишать меня возможности
посещать с женой театр, оперетту и другие им подобные общественные места. Своим
нахождением там я обществу вреда не причиню, но
возможность перевоспитаться, изменить свои взгляды на жизнь получу.
Улыбнувшись, Чеботарев пошутил:
— Ты хитрый лис, но в твоем предложении есть рациональное зерно. Твою просьбу я учту
и, может быть, частично удовлетворю. Но во времени и передвижении тебе будут жесткие
ограничения.
— Почему вы так жестко со мной поступаете? — не удержался Виктор.
— Это не все. Я постараюсь держать тебя в поле своего зрения.
— Почему? — вновь повторил свой вопрос Виктор.
— Потому, Виктор Степанович, что согласно имеющейся у меня информации ты не
только ООР и
медвежатник, но и вор в законе, — спокойно ошарашил его Чеботарев. — А потому тебе
будет такое внимание.
— Какие документы дали основание руководству колонии, тому же хозяину, возвеличить
меня в такой ранг?
— с недовольством в голосе и с нескрываемой злобой спросил Виктор.
Чеботарев, придвинув к себе по столу сколотые скрепкой материалы на собеседника,
пересмотрев их и найдя
нужное место, сказал:
— Среди особых примет, которые я не буду перечислять, у тебя на левой части груди
имеется наколка в виде
сердца, пронзенного крестом, в котором карта, деньги, рюмка, решетка, женская голова и
ниже надпись: «Вот что
нас губит». Кто имеет право носить такие наколки? Тебе, наверное, не надо объяснять. А
может быть, такой
наколки у тебя и нет? — улыбнувшись, поинтересовался Чеботарев. — Я думаю, тебе не
стоит себя обнажать и
хлопать в грудь рукой. Я бы на твоем месте такой наколки себе не сделал, — выразил свое
мнение вслух

Чеботарев. — А может быть, тщеславие взыграло? Чего молчишь?
— Владимир Григорьевич, вы такой спец в нашем деле, в таком возрасте и всего лишь
майор. Скажите
своему начальству, что оно вас зажимает и поступает несправедливо, — с ехидством
пошутил Виктор.
Чеботарев, не обидевшись на его слова, сказал:
— На моей службе, да при такой преступности, какая волной охватила не только наш
город, но и всю страну, и при таком контингенте, — кивнул в его сторону головой, —
больших звезд не получишь, а имеющуюся можешь
и потерять.
На оскорбление Виктор ожидал услышать грубость, а услышал спокойный ответ
уставшего человека, который
со знанием дела занят своей работой серьезно.
— Да, вашей должности не позавидуешь. Я бы на вашем месте перешел бы работать в
ОБХСС или ГАИ.
— Да все-то вы знаете, а одного не понимаете, что здесь тоже кому-то надо работать, —
улыбнувшись, пояснил Чеботарев. — Я с тобой беседую как профессионал с
профессионалом. Ты моего прессинга не
почувствуешь, пока не вступишь в противоречие с законом. Если, не дай Бог, такое
случится, любезности и
снисхождения от меня не жди.
Подумав, Виктор сказал:
— Я этого и не жду. Но постараюсь вашего внимания к своей персоне не привлекать.
— Я не буду говорить, что не верю твоим словам, но мне хочется понять, чем вызвана
твоя миролюбивость.
— Когда вы получите на меня сведения из главного информационного центра о моих
судимостях, то увидите, что лучшие годы своей жизни я протрубил в зоне. Мои годы
подошли к зениту, и, если я их не проведу с пользой
для себя, то вообще, спрашивается, для чего жить.
— Убедительно говоришь, и хочется тебе верить, но, как говорится, береженого Бог
бережет. А поэтому
будем тебе доверять и проверять.
— Куда денешься от своего рока! — согласился с ним Виктор.
Чеботарев, связавшись по внутреннему телефону с дежурным по ГРУВД, через него
вызвал к себе старшего
инспектора ОУР майора милиции Малышева Виктора Петровича, которому поручил
оформить соответствующий
материал на Гончарова-Шмакова, передав весь имеющийся у него материал.
К себе домой Виктор возвратился в 16 часов. От долгого хождения он устал, к тому же
перенервничал, не
пообедал, поэтому не раздевшись, а лишь разувшись, лег отдыхать в зале на диване.
Однако отдохнуть ему не
удалось. Борода еще с вечера знал, куда пойдет утром Виктор, и, поставив стул около
дивана, сел на него.
— Как прошел твой выход к «красным шапочкам»?
Виктор понял, что отдохнуть ему уже не удастся, если тесть так основательно подсел к
нему.
— Терпимо, — односложно, с недовольством в голосе сообщил он, а потом, подумав, что
Борода так просто
от него не отстанет, добавил: — Обещали к послезавтрашнему дню ксиву дать, но опять
берут под надзор, —
сообщил он неприятную новость.

— От него, как от ярма, никуда не денешься, — пояснил Борода. — За опоздание не
попало? —
поинтересовался он.
— Пронесло! — успокоил его Виктор. — Вы же мое алиби подтвердите? — пошутил он,
поднимаясь и
присаживаясь на диване, поняв, что об отдыхе нечего и мечтать.
Закурив сигарету и сделав несколько затяжек, он предположил:
— Там Валет у себя дома сегодня, наверное, тоже занимается похождением.
— Конечно! — согласился с ним Борода.
— Будем у него долю выкупать? — поинтересовался Виктор, передавая просьбу Валета.
— Вообще мы в нем пока не нуждаемся, и можно отказаться, но он со своими 600
граммами может за милую
душу легко засветиться, пока найдет толкового барыгу.
— Так будем покупать или нет? — подгоняя с ответом Бороду, спросил Виктор.
— Берем! — успокоил его Борода. — Более 90 штук мы за его долю не дадим.
— А не мало? — спросил Виктор.
— Если бы не было переоценки на золото, то он и половины этой суммы не получил бы.
Сейчас в ломбарде
неворованное золото принимается по 98 рублей за грамм, а мы за ворованное предлагаем
больше.
— А вдруг он не согласится нам продавать? — вновь задал свой вопрос Виктор.
— Тогда мы ему не няньки, и пускай рискует и головой, и добычей. Может оказаться на
помойке без головы и
козырного интереса, — предупредил Борода. — Так и передай ему мои слова.
Виктору жалко было отмежевываться от Валета, но личный интерес в нем победил.
— Ты учти, мы с него ничего не требуем за освобождение, а оно нам обошлось в хорошую
копеечку, —
напомнил Борода.
— Не вздумай об этих деньгах ему напоминать, — попросил Бороду Виктор.
— Он не маленький, сам должен помнить и о них со мной поговорить, — нравоучительно
заметил Борода.
— Если бы я в столице не отхватил куш, то, конечно, мы с него свои расходы истребовали
бы, а так, давай
простим.
— Как хочешь, бабки твои, но ему все же скажи о твоей доброте, пускай помнит о ней,
может быть, когда еще
придется ее отработать нам. Обрати внимание, у нас очень много бабок уходит из
кубышки на разные
благотворительные цели. Пора ее закупорить.
— Думаешь, мне их не жалко? Но пара корешей, которые тебя не подводили в жизни,
тоже чего-то стоят, —
глубоко вздохнув и выдохнув, заметил Виктор.
Поднявшаяся по винтовой лестнице на второй этаж Полина Геннадиевна
поинтересовалась:
— Вы обедать думаете?
Виктор посмотрел на наручные часы, которые показывали уже 17 часов, сказал:
— Жрать, конечно, охота, но может быть, Альбину подождем?
— Она работу заканчивает в 18, а твои партизаны скоро мне все кастрюли перевернут, —
шуткой напомнила
она ему о сыновьях.
— Против такого козырного довода нечего возразить, — поднимаясь с дивана, согласился
Виктор с ее

предложением.
Глава 42
Как-то Душман днем зашел в ресторан пообедать. Он сел за столик знакомого официанта,
который быстро
выполнил его заказ.
Занятый обедом, Душман не заметил, как сзади к нему подошел Алик, главарь одной из
кавказских
группировок, неплохо приспособившийся к каменным джунглям большого города,
имевший своих «коров», подаивая которых неплохо держался на плаву.
— Мне надо с тобой обговорить одно дело.
Вытерев рот салфеткой и окинув зал взглядом, Душман через два столика от себя увидел
компанию из пяти
человек, тоже кавказской национальности. Они заинтересованно смотрели в его сторону.
Поймав его взгляд, Алик пояснил:
— Мы тоже сюда заскочили пообедать и случайно встретили тебя.
— У меня с тобой общих дел не было, нам не о чем говорить, — не скрывая недовольства,
сказал Душман.
Заловить его одного капеллой в ресторане и предлагать поговорить по душам было
вызовом, которому он не
должен был поддаваться.
— Я тебя прошу не отказываться от разговора, — цинично скривив рот и покивав головой
из стороны в
сторону, продолжал настаивать Алик, всем своим видом говоря: «Чего ломаешься? Все
равно будет по-моему».
— Твой разговор со мной такой срочный, что ты мне не дашь пообедать? — с глубоким
смыслом задал
вопрос Душман, считая, что если от Алика последует категорический ответ, значит, он и
его компания настроены
к нему агрессивно, если последует положительный ответ, то противники настроены на
мирный исход беседы.
— Мы не спешим, подождем, — снисходительно ответил Алик. — Тем более сами тоже
жрать хотим.
Алик ушел к своему столику. Когда Душман пообедал, к нему подошел официант
получить плату. Отдавая ее, Душман сказал:
— Там на улице стоит «тойота» 47-15, скажи водителю, что Алик вынуждает меня
поговорить с ним.
— Сделаем! — очаровательно улыбнувшись и плебейски изогнувшись, пропел официант.
Увидев, что Душман освободился, Алик подсел к столику Душмана.
— Послушай, дорогой! Ты обидел очень хороших людей, — начал «ласковую» беседу
Алик.
— Если я кого и обидел, то перед тобой держать ответ не собираюсь, а мазу за других
тянуть — опасная
вещь, — поигрывая желваками, зло бросил Душман.
Душман сказал истину, которая в преступном мире была законом. Такой закон давал
право попрать человека
с огромным авторитетом и могуществом, чего Душман за Аликом не видел.
«Алик в ресторане со своей кодлой не посмеют устроить байрам, кроме всего, у меня за
поясом есть дура, но
лишний раз засвечиваться с нею не хочется», — подумал Душман.
Опять недовольно покивав головой, Алик произнес:
— Еще не выслушал меня, а сердишься.
— Чего ты от меня хочешь?

— Вот это разговор настоящих мужчин, — безо всякого повода для оптимизма подхватил
Алик. — Мне ребята
сообщили, что ограбление фирменного кооператива твоих дружков работа.
— Если ты так уверен в своем предположении, то беги в ментовку и выложи свои козыри,
может быть, заработаешь ценный подарок, — ковыряясь ногтем в зубах, зло бросил
Душман.
— Ты меня не обижай, — ощерился в злобе Алик. — Я ведь тоже могу на тебя обидеться.
— Интересно посмотреть на тебя в злобе, никогда не видел, — продолжал накалять
обстановку Душман.
— Сейчас увидишь, — заверил его Алик.
Несмотря на то что Душман не сводил глаз с Алика, он не заметил сигнала, по которому
все его дружки, поднявшись из-за стола, направились к ним.
Резко выхватив из-за пояса пистолет, Душман, направив его на Алика, нервно предложил:
— Скажи своим харям, что им за моим столом места нет.
Алик, подняв руку вверх, вернул своих сторонников назад.
Душман понял, что у Алика неожиданный наскок на него не удался.
— Ладно, говори, чего ты от меня хочешь?
— Последнее время ты здорово стал сорить бабками, — не скрывая зависти, сказал Алик.
— Я подумал: откуда они у тебя появились, и вдруг мне кооператоры говорят, что у них
обчистили сейф и что ты им угрожал
карой за то, что они не хотят платить тебе дани. Потом мне из верного источника
сообщили, что к тебе приезжал
медвежатник. Поэтому, кроме вас, сейф кооператоров никто не мог взять.
— Ну и что с того, что ты так считаешь? А я считаю, что его ты со своими дружками
ломанул, —
улыбнувшись, пошутил Душман.
Почувствовав смену настроения Душмана, Алик тоже пошутил:
— У меня в друзьях те, у кого сейфы чистят, а у тебя в друзьях те, кто их очищает. Я
понимаю, что все ты
вернуть не сможешь назад, но своей долей ты поделись со мной, — наконец высказал
свою главную мысль Алик.
— Так тебе часть доли надо? Так бы сразу и сказал, — оживляясь и возбуждаясь, заметил
Душман. — Так вот
что я тебе скажу: мотай со своей кодлой туда, откуда прикатил, и устанавливай там свои
законы, а у нас уже есть
свой закон, который гласит, что такие шустряки, подписавшиеся после ухода поезда на
покупку билета, теряют
свои бабки и идут за ним пешком.
Алик, плохо знавший русский язык, полностью смысл сказанного не уяснил, но понял, что
Душман не хочет
идти ему навстречу.
— Ты туман не напускай, а говори прямо, делишься со мной добычей или нет?
— Так ты меня не понял! — искренне удивился Душман. — Ну что же, придется
пояснить. Вали от меня, пока
трамваи ходят, а о нашем торге сегодня будут знать все авторитеты стольного града,
чтобы с таким говном, как
ты, больше не садились за стол, — заключил свой монолог Душман, пряча пистолет за
пояс, увидев вошедшее в
зал свое подкрепление.
Такого оскорбления Алик потерпеть не мог. Он набросился на Душмана с кулаками, но
что он мог
противопоставить бывшему десантнику, наткнувшись на мешок с кулаками? Несколькими

отработанными
ударами Душман сокрушил его активность и, посадив Алика на стул, спросил:
— Ну и как дальше поступим? Будем воевать или, может, наш конфликт вынести на
воровской суд? Учти, я на
все согласен. — Положив руку на грудь, он пошутил: — Как Васин.
Алик на его слова ничего не ответил, а, набычившись, молча сидел на стуле. Покидая его,
Душман
пренебрежительно бросил:
— Я тебе не корова и никогда не буду наживкой, мною ты всегда подавишься.
— Посмотрим сегодня вечером, кто из нас будет смеяться, — пробурчал ему Алик.
— Только не ты, сранье, — бросил ему, уходя, Душман.
Какой разговор состоялся между двумя другими противоборствующими сторонами,
Душман не слышал, но со
стороны кавказцев агрессивных выпадов не было. Его же сторонники в драку не лезли, так
как не было команды, а они видели, что их шеф себя в обиду не дал, а его победа в драке
автоматически распространялась на них.
Материальные дела банды Душмана процветали потому, что его «быки», обнаглев в
поборах клиентов, вы-
глядели как кучка хорошо выдрессированных борзых, готовых по первой команде своего
хозяина броситься на
дичь, но не мешающие ему там, где он в их помощи не нуждался.
Покинув ресторан, Душман с двумя своими приближенными объехал авторитетов
наиболее влиятельных
группировок и сообщил им о своем конфликте с Аликом и о его домогательствах.
Все авторитеты были возмущены хамством Алика, одобрили поведение Душмана,
пообещав ему свою
поддержку в возможном осложнении.
Наступивший вечер стал черным для сторонников Алика: их били и гнали из всех злачных
мест, где они были
завсегдатаями.
Когда же Алик вздумал обратиться к авторитетам за поддержкой, то с их стороны увидел
отчуждение и
враждебность.
Один из них по кличке Кацап, выслушав его, сказал:
— Чего ты дергаешься и ищешь у нас защиты, если сам нашкодил, как шелудивый кот?
Ты поперся не в свою
вотчину, к тому же стал тянуть мазу за того, кто не должен был к тебе обращаться, а ты не
должен был
подписываться. И кто тебе давал право с помощью кодлы навязывать свой интерес
Душману? Почему о своем
желании поговорить с ним ты не сказал заранее?
— Так он не хотел со мной говорить, — возмутился Алик.
— Теперь я вижу, что он правильно сделал, поступив так.
— Вы его поддерживаете потому, что он русский, — обиженно пробурчал Алик. Такой
довод часто
положительно срабатывал у него в милиции.
Кацап влепил ему пощечину, на которую Алик ответить не посмел, так как телохранители
Кацапа стоптали бы
его в порошок.
Влепив пощечину, Кацап зло выдавил:
— О том, что ты дятел, я понял, но что до такой степени, не думал. Мотай отсюда куда-
нибудь в глубинку, там

дурака сразу не поймут. А чтобы у него не было желания в столице отсидеться, выкиньте
его от меня так, чтобы
он носом землю пропахал, — сказал он своим подручным.
— Может быть, не стоит? — произнес один ранее выпивавший с Аликом и считавшийся
его дружком.
— Он оскорбил наш братский союз, так и не поняв своей вины, — пояснил ему Кацап, а
потом вновь
потребовал: — Делайте, что я сказал.
Подвергнутый такому унизительному наказанию, Алик вместе с несколькими своими
прихлебателями
моментально исчез из города, где его потом никогда не видели.
Вот так смелый, энергичный, вроде бы и не глупый Алик, сколотивший боеспособную
группировку, сумевшую
себя показать в нескольких удачных операциях, развалил ее, унизив и опозорив себя лишь
по той причине, что
пренебрег воровским законом, уверившись в своей силе, которой на поверку оказалось
недостаточно.
Глава 43
Водители автомобилей требовались во многие предприятия и организации, но Виктору
нужна была работа не
как необходимый источник существования, а для того, чтобы со стороны капитана
милиции Малышева к нему не
было претензий.
Наконец его поиски такой работы увенчались успехом. Он поступил работать шофером на
малое
предприятие под интригующим названием «Теремок».
Его руководителем был Глузман Яков Иосифович, который предупредил Виктора, что
работы ему, как
водителю, будет в месяц не более как на десять дней, остальные дни он может отдыхать
дома.
— Когда надо будет куда-либо срочно поехать, я вызову тебя по телефону.
В начале беседы с Глузманом Виктор не понял, почему тот так к нему доброжелателен, но
потом до него
дошел смысл доброты.
— Ежемесячно ты будешь получать 250 рублей, а остальную сумму, что будет в
ведомости проставлена
против твоей фамилии, тебе надо будет оставлять кассиру, — доходчиво и убедительно, с
нескрываемой
любезностью поставил ему свои условия Глузман.
Как позже Виктор узнал, 50 процентов рабочих и служащих предприятия были в той или
иной степени в
родственных отношениях с руководителем.
Увидев на лице Виктора удивление, Глузман поспешил пояснить:
— Виктор Степанович, если на предприятии вы будете работать больше 10 дней, то
кассир будет знать, сколько надо добавить к вашей зарплате.
В процессе работы Виктор узнал, что Глузман ко всем сотрудникам предприятия, которых
в штате было
семнадцать человек, обращался по имени и отчеству.
«Если он их грабит так же, как и меня, то его доброта слишком дорого стоит всем нам», —
подумал Виктор, но
условия Глузмана принял без возражений.
Знал бы Глузман биографию своего нового водителя, он бы ему или сразу отказал, или не

стал бы впутывать
в такой кабальный трудовой союз.
Глузман, являясь руководителем предприятия, одновременно был и диспетчером, и
экспедитором, и всем
другим, кого по штату на предприятии не было, но чьи функции необходимо было
выполнить.
По размеру получаемой зарплаты, обозначенной в ведомости, видно было, что Глузман со
своими
обязанностями справляется неплохо, и дела его «фирмы» процветают.
На пятый день работы, утром, Глузман сказал Виктору, что сегодня они поедут в
леспромхоз за досками и
чтобы он к своему «КамАЗу» прицепил прицеп.
— «КамАЗ» с прицепом в горах не потянет, — предупредил Виктор Глузмана.
— Я поеду с тобой и организую его буксировку трактором до равнины.
— Тогда нет проблем.
Вместе с Глузманом Виктор на автомобиле подъехал к своему дому и остановил машину.
— Пойду возьму талоны на солярку, да и нам в дороге подзаправиться не помешает.
— Давай, но только побыстрее, — согласился Глузман.
Когда они отъезжали от дома, то Глузман беспечно спросил:
— Здесь на квартире живешь?
— Нет! — также беспечно возразил Виктор. — Это наша хибара.
Глузман выразительно посмотрел на него своими выступающими из орбит глазами,
глубоко задумался, на
ходу делая некоторую переоценку своего мнения в отношении водителя.
Он не стал спрашивать у Виктора, за какую сумму он купил дом, так как и сам
безошибочно определил его
стоимость. Глузман видел Виктора, приезжавшего на работу на «ВАЗ-2106». Один раз к
Виктору на работу
приезжал тесть на новенькой «Таврии».
— Ты когда-нибудь пригласи меня к себе в гости, — прерывая молчание, попросил
Глузман Виктора.
— А зачем? — бестактно поинтересовался тот.
Нисколько не обидевшись на такой ответ, Глузман пояснил:
— Хочу поближе познакомиться с тобой, возможно, расширю фронт твоих работ, увеличу
зарплату.
Не сдержавшись, Виктор беззаботно засмеялся, поставив своим смехом Глузмана в
неловкое положение.
Разве мог подумать Глузман, что перед ним находится один из заправил преступного
мира, для которого
работа всего лишь ширма, и он мог купить своего руководителя со всеми его потрохами и
малым предприятием в
придачу?
Понимая, что своим смехом обидел шефа, и чтобы загладить свою вину, Виктор сказал:
— Мне расширения работ не надо, а в гости ко мне можете приходить в любое время.
В завязавшейся беседе Глузман узнал от Виктора, что его жена работает врачом в
поликлинике, а о том, что
у него имеется два сына, Яков Иосифович знал из анкетных данных.
Долгая дорога дала им возможность практически поговорить обо всем. Глузман, надев
очки, взял с кровати, которая находилась у них за спиной, одну из валявшихся там газет и
углубился в чтение. Потом Яков Иосифович
что-то пробормотал на непонятном языке, проявив недовольство.
— Кто посмел обидеть моего шефа? — обрадованный поводу, чтобы поговорить, пошутил

Виктор.
— Никто меня не обидел, но я не понимаю свой, считающий себя умным, народ. Мои
соплеменники валом
бегут из Союза на обетованную родину предков, правда, не все они туда попадают, а
достигнув ее, там остаются.
— А вы не думаете последовать их примеру? — закинул удочку Виктор.
— Что-то ни американские, ни западные евреи не спешат в Израиль. Они не дураки,
чтобы срываться с

насиженных мест, становиться под ружье и быть пушечным мясом. Я их отлично
понимаю и одобряю их
поведение. Если они веками жили в тех странах, то почему они должны оттуда уезжать
насовсем, когда можно в
свободное время поехать в гости к родственникам, посетить священные для нашей нации
места и вернуться
домой. В головах моих соотечественников появилась оголтелая мысль: бежать оттуда, где
их перестали
удерживать. А подумали мои братья и сестры, откуда они бегут и куда? Кто их спас от
уничтожения фашистов, где обетованная родина предков, а где могилы их родителей?
Человек, который забыл об уважении к праху своих
предков, покидая их, совершает грех. Некоторые соотечественники докатились до того,
что предпочитают жить в
Германии.
Слушая Глузмана, Виктор понял, что тот говорил о наболевшем.
Глузман оказался словоохотливым попутчиком, с которым Виктору было интересно
беседовать на разные
темы, когда они ездили по делам предприятия.
Однако совместные поездки прекратились у них на втором месяце работы Виктора в
«Теремке».
Вызвав его однажды к себе в кабинет, Глузман сказал:
— Мои поездки с тобой за продукцией в леспромхозы нерентабельны производству. Я
тебя познакомил с
нужными людьми, а поэтому впредь ты сам будешь у них получать товар по моей
доверенности.
Предложение Глузмана было продолжением складывающихся между ними
доброжелательных, доверительных отношений, а поэтому Виктор не стал становиться в
позу и отказываться от увеличивающегося
объема работ и повышения зарплаты, а только заметил:
— У меня нет ваших пробивных способностей, а поэтому могу не оправдать ваше
доверие.
— Я заранее тебе пробудирую дорогу, а поэтому осечек у тебя не будет, — успокоил его
Глузман.
— Если так, то считайте, что мы договорились, — не очень весело согласился Виктор.
Глузман, не почувствовав недовольства Виктора, удовлетворенный результатом беседы,
отпустил его.
Домой Виктор возвратился довольный, но его настроение испортил Борода, который
вручил ему повестку, обязывающую его явиться сегодня в отдел милиции к 14 часам в 17-
й кабинет.
«Вызывают меня для допроса в качестве свидетеля. Какой из меня свидетель? Здесь какая-
то химия. Хочешь
не хочешь, а надо туда идти», — недовольно подумал он.
— Как она к нам попала? — держа повестку перед глазами Бороды, поинтересовался
Виктор.
— На ментовской машине привезли, — пояснил Борода.
Гаданием о причине вызова Виктора в отдел милиции в семье практически занимались все
взрослые, но
никто не оказался близок в своих прогнозах к реальному факту.
Лишь возвратившийся к вечеру из милиции Виктор смог всех успокоить и в первую
очередь Альбину, а
Бороде, уединившись с ним в спальне, сообщил:
— Пришел я в 17-й кабинет в назначенное время, а там меня, кто, ты думаешь, ждал?

Собственной персоной
«кум», капитан Золкинов. Ну, думаю, с таким собеседником можно и потолковать.
— Чего он приперся? — настороженно спросил Борода.
— Помнишь, я тебе говорил о бункере, который мы выкопали под сауной?
— Помню, — подтвердил вяло Борода.
— Так они недавно обнаружили наш схорон, ну «кум» и приехал ко мне в качестве
дознавателя.
— Могли бы письменное поручение направить нашим легавым, они бы и опросили тебя.
— Да все это я и без тебя знаю, — отмахнулся от него Виктор, — только кое-кому не
хотелось такое
щекотливое дело перепоручать чужакам.
— Почему?
— Потому что Валет подслушал разговор «кума» с шефом. По их наводке был убит
сексот, а убивший его
Утюг повесился. Думаешь, они не усекли об утечке информации?
— Был у нас и на эту тему разговор, — припомнил Борода.
— Я сразу усек деликатность нашего разговора, и когда «кум» потребовал от меня
информацию о бункере, я
ему рассказал всю правду, не сказал только, кто их тогда подслушал.
— И ты подписал такую бумагу? — возмутился Борода.
— Ты за кого меня принимаешь, за телка или барана? Я действовал по плану. Если он не
оробеет и примет
свой жребий, то я от своих показаний откажусь и не подпишу. Между прочим, они
подписываются в конце беседы, а не в начале, — пожурил он Бороду за его недомыслие.
Мои показания выбили обычно уравновешенного «кума» из равновесия. Он едва не
укакался, а вообще я
видел «кумовьев» и похуже его, поэтому согласился подписать бумажку с такими
показаниями, которые
устраивали и его, и меня.
— То есть ты ничего не знал о бункере и к нему никакого отношения не имел, —
предположил Борода.
— Почти так, только я настоял, чтобы он записал мое особое мнение, что не исключено
строительство
бункера под сауной уже после моего освобождения от хозяина.
— Так тоже пойдет, — повеселев, согласился Борода, — но только твое особое мнение
нереально.
— При таком союзнике, каким является «кум», все станет реально. В конце беседы мы,
можно сказать, с ним
подружились. Я его даже пригласил к себе домой в гости.
— Ну и как?
— Он от меня шарахнулся, как от прокаженного.
— Некому было тебе по заднице у хозяина надавать за такую проделку, — и пожурив, и
похвалив
одновременно, заметил Борода в конце беседы, полностью отрешившись от мучивших его
тревог.
Глава 44
На крестины сына Антона Виктор пригласил не только своих родных и близких, но и
нужных в будущем
людей, среди которых был и Глузман с супругой.
Как Виктор и говорил, крестным отцом с большим удовольствием стал Тарас Малащенко,
известный
читателям по кличке Душман, а крестной матерью стала подруга Альбины по работе, тоже

врач-терапевт
Опихайленко Лариса.
Полтора года назад ее муж и девятилетний сын, возвращаясь с рыбалки на «Москвиче»
вечером в выходной
день, были раздавлены пьяным водителем «КамАЗа», который с превышением скорости
пытался уклониться от
встречи с преследовавшими его работниками ГАИ.
Гибель мужа и сына Лариса переносила тяжело и болезненно. Она стала замкнутой,
подавленной, чуждалась
общения с другими.
Время, прошедшее со дня трагедии, смирило ее со случившимся, убедило, что жизнь
продолжается вместе
со своими новыми проблемами и радостями, а значит, ей тоже надо жить не прошлым, а
настоящим.
Ровесница Альбины, Лариса, узнав, что у нее двое малолетних сыновей, не только
подружилась с ними, но
незаметно привязалась к ним, поэтому предложение стать крестной матерью Антошке
приняла с радостью.
Достигнув зрелого возраста, когда женщины говорят между собой без недомолвок, Лариса
поинтересовалась
у Альбины, кто же будет кумом.
Альбина сообщила ей, что кум проживает в Москве, не женат, воевал в Афганистане.
Большего она ей о нем
ничего не стала говорить.
Если Малащенко захочет, то пускай сам о себе и рассказывает, а она с детства приучена
больше видеть, слушать, чем говорить.
Неудовлетворенная полученной информацией о Малащенко, Лариса попросила Альбину:
— Ну еще что-нибудь о нем скажи.
— Что я тебе еще о нем могу сказать, когда сама его впервые вижу? Он друг моего мужа.
Если хочешь, сейчас пойдем к нему и подробно расспросим о куме.
— Альбина, ты такие глупости говоришь, — смутившись и покраснев, возразила Лариса,
наконец оставив
Альбину в покое.
Не имея родственников и лишившись семьи, увидев Малащенко и познакомившись с ним,
Лариса с
удивлением для себя констатировала, что и ей человеческие слабости не чужды, и если
Малащенко попросит
разрешения проводить ее домой, то она ему, по-видимому, не откажет, и даже больше,
разрешит ему остаться у
нее дома ночевать...
После торжественной части крестины были продолжены в ресторане, где приглашенных
ожидал стол на 40
персон.
Вечером после ресторана наиболее близкие и нужные Виктору гости были приглашены к
нему домой.
Пока приглашенные подъезжали к дому и собирались, Виктор вместе с Тарасом,
уединившись в беседке, курили на свежем воздухе. Прикуривая от спички друга сигарету,
Виктор спокойно спросил:
— Ты что же не рассказываешь, как кооператоры отреагировали на распотрошенный свой
«сундук»?
— Пытались эту бяку приписать мне, обращались к гнилому авторитету для воздействия
на меня, обещали за

мазу ему хорошую пайку, но кто сейчас в столице посмеет подписаться против меня, если
я в законе и его не
нарушаю.
Хохотнув, он сообщил:
— Кооператоры своих охранников едва не прибили, считая их нашими соучастниками.
Виктор догадывался о причине подозрений кооператоров, но чтобы проверить себя и
убедиться в верности
своего предположения, он спросил:
— Почему так решили?
— Охранники утром ничего не сказали председателю о ночном нападении, думая, что
сейф мы не смогли
вскрыть, да и стыдно, наверное, было признаваться, как мы их провели и опозорили, а
когда пропажа
обнаружилась, они стали признаваться, но их словам уже не было веры.
Потирая довольно ладони, Виктор улыбаясь сообщил:
— Я как раз на такую муньку и рассчитывал. Как теперь поживают наши крестные?
— Согласились доиться. Я их председателю, между прочим, из гнилых интеллигентов,
сказал, что если бы он
не жалел рубли за охрану мне, то не потерял бы большего.
— Спрашивал у него, сколько у него умыкнули из сейфа?
— Спрашивал! Не сказал.
— А в ментовку он не обращался?
— Они такими деньгами ворочают и в безнадежном, дохлом деле будут ставить себя под
удар? Кто им
разрешил заниматься валютными операциями? Где взяли пистолет? Они ментам не
смогли бы ответить.
— Да, у шефа кооператива на шее висит пара статей, — согласился с ним Виктор.
— У них дурных денег хватает, ты заметил по выручке. За один аукцион они свои потери
с помощью
перспективных художников уже давно восполнили.
— Я к чему вспомнил о кооператорах? Думаешь, беспокоюсь об их будущем? Просто
хочется знать
обстановку по делу.
— Если бы обстановка была аховской, думаешь, я бы к тебе приехал, хоть и хочется с
тобой породниться, но
рисковать бы не стал.
— Конечно, рисковать нам в таком деле нельзя, — согласился с ним Виктор.
Как долго продолжался у них перекур, трудно было определить, но зашедшая к ним в
беседку румяная, веселая Альбина, уперев пухлые руки в бока, с наигранным
возмущением стала затворников отчитывать:
— Вот вы где, хулиганы, от меня спрятались. Там женщины бедные без мужиков скучают,
— метнув хитрый
взгляд в сторону Тараса, бросила она, — такие соколы уклоняются от своих обязанностей.
А ну марш в гору, —
показывая пальцем на второй этаж дома, потребовала она.
Слушая «выступление» жены, Виктор, благодарный за ее верность, за сыновей, не
скрывая восхищения, любовался ею.
Тарас, поднявшись со скамьи, толкнул Виктора в бок и пошутил:
— Чего зенки вылупил, или первый раз увидел мою куму?
— Думаю, разрешит ли твоя кума мне свои соколиные обязанности на стороне исполнить.
— Если без перьев и головы хочешь остаться, — быстро нашлась с ответом Альбина.
Перебрасываясь шутками, они с шумом влились в общую компанию гулявших, привнеся в

нее оживление.
Виктор видел, как Тарас присел около Ларисы, налил ей и себе в фужеры шампанское и,
наклонившись к уху
Ларисы, что-то прошептал. Ответом ему была смущенная улыбка и кивок головы...
— Кажется, у кума с кумой дела налаживаются, — удовлетворенно подумал Виктор,
решив поговорить с
Валетом, которому мало уделил ранее внимания.
Свое обещание поговорить с Ларисой Виктор с Альбиной выполнили, но уговорить ее
выйти замуж за Тараса
не смогли. Лариса от наседавших кумовьев отбивалась прежними причинами и доводами.
Тарас вынужден был уехать домой ни с чем. Он не был обижен на Ларису за отказ, скорее
был удивлен.
Однажды Лариса сказала Альбине о том, что она забеременела от Тараса, а поделилась
она своей новостью
не потому, что была напугана и раздосадована случившимся, а потому, что не могла не
поделиться с подругой
радостным открытием. Теперь у нее появился смысл в жизни, при этом она никаких
планов на Тараса не строила, думая все проблемы решить самостоятельно. Но под
воздействием добрых, задушевных советов Альбины и
Виктора, с одной стороны, и серьезного, настойчивого предложения, с другой стороны,
Тараса выйти за него
замуж было сломлено ее сопротивление, и она вступила с Малащенко в брак.
Борода у Ларисы за 35 тысяч купил дом на имя Камалетдинова Федора Исмаиловича,
которого мы знаем
больше по кличке Цыган.
На покупку дома Борода взял у Цыгана все его сбережения в 30 тысяч рублей, а
недостающую сумму за дом
добавил из своих.
Он сказал Цыгану, что возврата долга скоро не потребует, тот может его вернуть по мере
возможности, а
захочет, сможет его отработать.
Семья Цыгана, состоящая из четырех человек, по прежнему месту жительства ютилась в
заводском
семейном общежитии, а поэтому предложение Бороды купить дом и сменить место
жительства Камалетдиновы
встретили с благодарностью, о чем впоследствии они никогда не жалели.
В лице Цыгана Борода получил надежного, безропотного исполнителя своих поручений.
Тарас настоял, чтобы Лариса свои деньги положила в сбербанк по прежнему месту
жительства, добавив к
ним для круглого счета 15 своих косых.
Ларисе было неудобно соглашаться класть его деньги в сбербанк вместе со своими, но
Тарас, проявив все
свои способности, уговорил:
— Вдруг у нас с тобой, не дай Бог, не получится семейная жизнь, тогда ты сможешь сюда
вернуться и на эти
деньги купить себе жилье. Ты будешь жить не одна, а с моим ребенком, судьба которого
мне, ты должна понять, не безразлична, — говорил он ей.
Вместе с тем он предупредил ее, чтобы она о его вкладе никогда и никому не говорила, а
разницу в
пятнадцать тысяч объяснил продажей обстановки, ценностей, книг и других вещей.
— Зачем мне такие предосторожности? — удивленно глядя ему в лицо, наивно спросила
Лариса.

— У меня работа связана с огромными материальными ценностями, — начал объяснять ей
Тарас, — я не
хочу и постараюсь не допустить недостачи, но, не дай Бог, при ревизии выявится
недостача, тогда государство
может конфисковать не только то, что есть у меня, но и твое имущество, а я того не хочу.
Поцеловав Тараса, Лариса успокоенно сказала:
— А я, дура, хотела на тебя обидеться. Только поженились, а ты уже заводишь разговор о
психологической
несовместимости, разводе.
Лариса знала, что Тарас был председателем кооператива, но только не знала, чем
занимается его
кооператив.
Признав довод Тараса убедительным, Лариса успокоилась, но все же поинтересовалась:
— Как можно, работая в кооперативе, влипнуть в неприятность?
— Очень просто, в процессе работы приходится что-то продавать, а что-то покупать. Мы
покупаем нужное у
кого придется, а вдруг оно окажется ворованным, докажи потом товарищам в красных
фуражках, что ты не вор.
Наивно и вместе с тем нежно посмотрев в глаза Тараса, Лариса, обняв его и поцеловав,
строго приказала:
— Ты смотри у меня, при покупках будь внимателен.
— Стараюсь, — успокоил ее Тарас.
Так Лариса распорядилась своей судьбой, связав ее новым супружеским союзом.
Она родила Тарасу дочь, которую они единодушно назвали Альбиной. Подарок,
сделанный Ларисой Тарасу, который уже не надеялся испытать счастье отцовства, был
ему самым дорогим в жизни.
В его возрасте отцы в основном сентиментальны, и он не был исключением.
Держа в сильных грубых руках беззащитную крошку, он ее боготворил, и сама жизнь
приняла для него иной
смысл.
Если бы такое произошло ранее, так лет двадцать назад, то, возможно, погубленных и
растоптанных чужих
судеб было намного меньше.
Глава 45
По настоятельной просьбе Лапы, который имел предварительную беседу с Бородой
относительно своего
предложения, последний организовал у себя дома встречу с зятем и Душманом. Они
собрались в зале, Полина
Геннадиевна принесла им десять бутылок пива и ведро раков.
Увидев такое угощение, Душман подумал: «Спиртного на столе нет, наверное, разговор
будет серьезный». —
И он в своем предположении не ошибся.
— Вступления я никакого говорить не буду, — начал Лапа, — а перейду сразу к делу.
Один мой хороший
знакомый, конечно, из бывших зеков, познакомился с которым я у хозяина в зоне, где ты
последний раз сидел, —
кивнул он на Виктора, — так этот знакомый, почему-то именно мне доверяя, попросил
помочь ему достать
полмиллиона бабок.
— Ничего себе у кореша аппетит, — удивился Душман, выпуская изо рта сигаретный
дым.
— Аппетит неплохой, — согласился с ним Лапа, — но он имеет право так заправляться.

— То-то он и мотался по тракту, пока не нашел нас, — поддержал шутку Душмана
Виктор.
— Вы, ребята, помолчите и дайте возможность выложить все, что я хочу сказать, а потом
уже травите. — Он
ласково посмотрел на своего любимца Виктора, шутливо погрозил ему пальцем, а потом
продолжил: — Такую
кучу бабок у первого встречного не попросишь.
— Зачем они ему? — не удержался Душман.
— Я в чужие дела не люблю влазить, но он говорил, что хочет внести свою долю в какое-
то прибыльное
малое предприятие. Короче, его проблемы нас не касаются. За деревянные бабки он готов
нам продать камушки, которые оценивает против государственной цены на 50 процентов
дешевле.
— Интересный складывается разговор, — отодвигая от себя кружку с пивом на середину
стола, сказал
Душман, превращаясь весь в слух. Остальные собеседники давно уже забыли про пиво и
были только
внимательными слушателями.
— Сейчас мы должны решить вопрос, устраивает нас такая сделка или нет? — закончил
свое сообщение
Лапа.
— Конечно, сделка заманчивая, — прервал молчание Виктор, — и выгода налицо. Только
не пытается ли он
корове на пистон антенну приделать?
— Он знает, с кем играет, и шутить с нами не посмеет, — возразил Лапа. — Он —
бывший хозяйственник, а
не какой-то уркаган — это одно, а второе то, что мы не воробьи и нас на мякине он не
проведет. Мы все время
уходим в сторону от первого вопроса: будем ли заключать сделку или нет? — продолжал
вести свою линию Лапа.
— Конечно, если все так, как осветил ты, то от нее не следует отказываться, — высказал
свое мнение
Борода. — Как ты считаешь? — обратился он к зятю.
— В целом я не возражаю, — ответил тот. После этого так же положительно ответил
Душман.
— По сколько бабок вы сможете выделить на покупку камушков? — взял на себя
инициативу Борода, обращаясь к собравшимся.
— Я больше стольника кинуть не могу, — признался Душман.
— А мне больше, чем на стольник, и не надо, — сказал Лапа.
— Ну если так, то нам с Виктором придется выделить недостающее, — сообщил Борода.
Второй вопрос, самый щекотливый, был решен до удивления очень быстро.
В заключение сговора Лапа сказал:
— Поставщик знает меня и только со мной желает иметь дело, но я такую ответственность
за всех нас на
себя одного брать не хочу, поэтому предлагаю: когда дело дойдет до баша на баш, чтобы
от всех нас было по
представителю, которые помогут мне довести сделку до конца.
Предложение Лапы всеми было принято с внутренним облегчением и словесным
одобрением.
— Быков, наверное, тоже надо прихватить с собой? — поинтересовался Душман.
— Решайте сами, но нас должно быть столько, чтобы мы могли все поместиться в одной
тачке, — пояснил

Лапа. — Я буду один.
Душман, подумав, сказал:
— Я, наверное, сам не пойду, но двое моих будут.
— Пойдет! — согласился Лапа. — Один из них должен быть ювелиром, который и в
камушках разбирается, и
сможет их между нами правильно разделить.
Душман, задумавшись на мгновение, убежденно заверил:
— Сделаю!
— Напомни ему, чтобы не забыл свой инструмент, — попросил Борода.
— Само собой.
Думая о своем, Борода в связи с происходящим разговором сообщил:
— Пару хлопцев дам и я. Все же огромными бабками мы рискуем.
— По-крупному работать и не рисковать не получится, — урезонил его Лапа. — Кончай
кряхтеть, Константинович, и давай дальше кумекать.
— Не стольниками и даже не штуками рискуем, тоже понимать надо, — объясняя
причину своего
беспокойства, напомнил Борода, а потом добавил: — Если поехали, то давайте дальше
решать.
— Бабки и камушки будут передаваться в укромном месте, а поэтому для связи нам не
помешала бы пара
портативных раций, — продолжал развивать свою мысль Лапа.
После затянувшейся паузы Душман нехотя выдавил из себя:
— Конечно, доставать их придется мне: все же в стольном граде живу. Но они, между
прочим, не малых
бабок стоят, — напомнил он, не забывая о материальном интересе.
— Козе понятно! — согласился Лапа. — Расходы по их покупке я беру на себя, так как,
если вы не будете
возражать, я эти «говорильни» после сделки с удовольствием оставлю у себя.
— Заметано! — согласился Душман.
В основном молчавший все время Виктор заметил:
— Пока провернем операцию с камушками, она нам еще отрыгнется не одной штукой, а
если удачно
провернем дело и с наваром сбазлаем камушки, сколько нам еще придется попортить себе
нервов.
— Не говори, кум! — согласился с ним Душман. — Почему там, наверху, не издадут закон
производить нам
оплату за вредность? — пошутил он.
— Когда нас залакшают, то хозяин постарается исполнить твое пожелание, — ехидно
пошутил Виктор.
— Ну у тебя и шуточки, — недовольно произнес Душман, наливая себе в бокал пива.
— Кончай трепаться, — урезонил их Лапа, тоже наливая себе в бокал пива, — давайте
раков есть, а то они
совсем остыли...
Глава 46
Коробейников Игнатий Давыдович, пышущий здоровьем и энергией шестидесятилетний
полный мужчина
низкого роста, получивший в зоне у зеков кличку Пончик, получил от Лапы открытку с
оговоренным ранее
условным текстом.
Прочитав текст послания, Пончик заволновался не потому, что у него не было товара, а
потому, что
приходилось срочно решать вопрос о своей безопасности в момент заключения сделки.

Можно было нанять телохранителей, щедро оплатив их услуги, но не было никакой
гарантии, что
сегодняшние телохранители завтра не станут на тебя охотиться как на ценного зверя,
узнав, какой суммой бабок
ты стал обладателем.
По этой причине он не пожелал преждевременно ставить в известность компаньона о
своих финансовых
возможностях, ограничившись обещанием вступить с ним в долю при создании малого
«народного» предприятия.
Перебрав мысленно несколько вариантов сделки, он был вынужден привлечь к тайной
миссии своего брата
Петра с его сыном Николаем, который весной текущего года возвратился из рядов
Советской Армии.
Петр заставил долго себя уговаривать, пока дал согласие на участие в деле. Причина его
сопротивления
заключалась в том, что он не желал подвергать сына опасности.
«Хорошо, что я ему сказал о сделке в 50 тысяч рублей, а если бы сказал о миллионе, то
вряд ли я его сумел
бы уговорить», — подумал Пончик.
В назначенный день, в 13 часов, Пончик вместе со своими телохранителями, которые,
между прочим, кроме
кулаков, не имели другого вооружения, на своем «Москвиче» приехал к речке в районе
городской рощи, где
остановился метрах в 100 от стоящего микроавтобуса.
Выйдя из автомобиля, Пончик стал ждать, когда к нему подойдет Лапа.
Поздоровавшись, Лапа спросил Пончика:
— Товар при тебе?
— А вы за него бабки привезли? — задал встречный вопрос Пончик.
— Как договорились, — спокойно сообщил Лапа.
— Тогда бери товар и гони бабки, — взволнованно потребовал Пончик.
— Не спеши, коза, в лес, все волки будут твои, — возразил поговоркой ему Лапа. —
Прежде чем ты получишь
от меня бабки за камушки, я должен убедиться, что они прозрачные и не затуманились от
контакта с тобой.
Пончика такой намек не оскорбил, и как он ни спешил скорее провернуть дело, вынужден
был признать, что
требование Лапы законное, и от такой процедуры никуда не денешься.
— Садись в машину и проверяй, — взволнованно предложил он.
— Ты что, думаешь, я в них ботаю? — удивленно заметил Лапа. — Мы привезли с собой
спеца, который
осмотрит твой товар и даст ему оценку. Возможно, товар не стоит наших бабок.
— Мы так не договаривались, — заволновался Пончик, увидев новое осложнение.
— Ты не бзди, то, чего они стоят, я тебе дам, но кота в мешке, сам понимаешь, покупать
не буду, здоровье не
позволяет.
Пончик с большой неохотой вынужден был принять его условие.
— Скажи своим корешам, чтобы они освободили для ювелира и тебя тачку.
Лапа по рации вызвал к себе из микроавтобуса ювелира.
Пончик видел и понимал, что инициативу в сделке Лапа перехватил в свои руки, но
требования Лапы были
обоснованные, и возражать было просто глупо.
Когда Пончик увидел, что к машине подходит дряхлый, пожилой мужчина, то его вид

подействовал на
Пончика успокаивающе.
Сев в салон автомобиля, мужчина, вставив в правый глаз лупу, не поздоровавшись,
потребовал:
— Давай посмотрим, что ты нам хочешь предложить, — как будто он тоже являлся одним
из покупателей.
Достав из кармана кожаный мешочек, пошитый в виде кисета, Пончик стал вытаскивать
из него по одному
бриллианту и отдавать старику на обследование.
Обследованный и оцененный ювелиром бриллиант Пончик клал себе в карман пиджака,
после чего давал
ювелиру очередной...
Старик понимал, какую ответственность он взвалил на себя, взявшись за такое
щекотливое дело, но он был
специалистом высокого класса, которому работа с бриллиантами была в удовольствие.
Его медленная работа
Пончику не нравилась, однако ни Лапа, ни Пончик не пытались подгонять старика.
Несмотря на ветреную погоду, Пончик не то что вспотел от волнения и переживаний, а
был натурально
мокрым, как побывавший под дождем.
Закончив обследование бриллиантов, старичок молча, с кряхтением, вылез из машины. За
ним последовал
Лапа.
Когда Лапа подошел к старику, то тот прошептал ему:
— Камушки настоящие и могут потянуть на «мильен». Я не знаю, за какую сумму вы
договариваетесь, но если
вас цена устраивает, то можете не раздумывать.
Сев к Пончику в машину, Лапа сказал:
— Мы твой товар берем.
— По цене, как договорились? — набычился на всякий случай Пончик.
— Конечно, — успокоил его Лапа.
Он вновь пригласил старика в машину и поручил ему проверить подлинность товара. Лапа
сказал Пончику:
— Я сейчас по рации скажу, чтобы тебе за камушки принесли бабки.
— Делать этого не надо, — потребовал Пончик. — Я не хочу, чтобы меня знали другие
лица. Пускай старик
сходит и сам принесет бабки.
«Осторожничает», — подумал Лапа. Улыбнувшись, он сказал:
— Старик, ты слышал, что сказал этот человек?
— Слышал, дедуля, — недовольно пробурчал ювелир. Он сходил к микроавтобусу, с
большим усилием едва
притащил хозяйственную сумку с деньгами.
— Ты, толстяк, — обращаясь к Пончику, сказал ювелир, — своим капризом едва не
угробил меня.
Пончик, перекладывая из сумки пачки денег в свой мешок, улыбнулся, довольный, что
события развиваются в
нужном ему русле: — Я думаю, батя, что твои друзья по достоинству оценят твой труд.
Ювелир, услышав ответ Пончика, дипломатично промолчал, но многозначительно
посмотрел на Лапу, вызвав
усмешку последнего.
Когда Пончик закончил считать деньги и убедился, что покупатель не обманул его,
заискивающе произнес:

— Я не ошибся в выборе покупателей на свои камушки.
Лапа, улыбнувшись, счел необходимым предупредить:
— Ты не трепись никому о том, что было сегодня, чтобы потом не пришлось нюхать
корни ромашек.
— Остап Харитонович, я двенадцать лет оттянул у хозяина за эти камушки и только
сегодня заговорил с вами
о них, чтобы вновь забыть о них навсегда.
— Я тебе верю, но предупреди своих корешей, чтобы они постарались все забыть, в том
числе и нас.
— Они работают вслепую, а забыть вас я им сам помогу. Это в моих интересах.
— Успехов тебе в бизнесе, — махнул рукой, покидая машину, Лапа.
Доставив родственников домой и оставшись с братом в машине наедине, Пончик сказал:
— Петя, здесь две с половиной штуки, даю их тебе за работу, не скупясь, как родному
брату, но прошу тебя, скажи и племяннику о том, чтобы вы забыли то, что видели сегодня.
Если проболтаетесь и слух дойдет до
ментов, то вы потеряете не только то, что нашли сегодня, но вместе со своими жизнями и
мою.
— То уговаривал меня, а теперь начал пугать, — беспечно пробасил тот.
— Я тебя уговаривал и то, что обещал, сделал, но мы имели дело с удавами, которым
заглотнуть нас все
равно, что высморкаться. Петя, ты запомни мое предупреждение, больше я за вас
ответственности не несу, —
хлопнув дверкой автомобиля, предупредил брата Пончик.
Лапа, Борода, Цыган, Арбат и старик ювелир из рощи поехали в Строгановский райцентр,
где Лапа
остановился у одного из своих многочисленных корешей. Цыган с рацией остался в
машине на всякий случай, а
остальные, закрывшись в доме, поручили ювелиру произвести дележ бриллиантов на пять
частей.
С помощью аптечных весов старик вновь стал «колдовать» над бриллиантами, передвигая
камушки из одной
кучки в другую. Наконец товар был разделен на пять равных частей. Скрупулезность и
педантичность старика
вселяли в собравшихся уверенность, что товар делится по-братски справедливо.
Борода около каждой кучечки поставил бумажку с порядковым номером. По его просьбе
Арбат написал тоже
пять номеров на равных по размеру листках бумаги, которые скрутил в трубочки и
положил в шляпу Лапы.
— Кто будет первым тянуть? — поинтересовался он.
— Хочешь, тяни первым, — с безразличием в голосе сказал Борода.
— Я не возражаю, — поддержал его Лапа.
Арбат вытянул из шляпы «фантик» под номером 2, Лапа — под номером 4.
Арбат свою долю товара высыпал в корпус зажигалки, а Лапа ссыпал в носовой платочек
и завязал его
крепким узлом.
Оставшиеся три кучки Борода ссыпал себе в кошелек.
Внешние действия взрослых походили на детскую забаву, но только никто не смеялся и не
шутил.
Когда дележ товара был закончен, Борода спросил:
— Ну как, ребята, по вопросу дележа камушков вопросы есть?
Вопросы не возникли, дележом все были довольны.
— Если так, то сейчас все катим на вокзал и там будем разбегаться, — предложил Борода.

— Скажешь Душману, что я собираюсь его проведать вместе со своими друзьями, как он
просил, но чтобы
встреча была на высшем уровне, — обращаясь к Арбату, сказал Лапа.
— Передам! — пообещал тот, впервые участвовавший в миллионной сделке.
Лежащие в его зажигалке камушки на 200 тысяч рублей не вызывали никаких чувств, ему
просто не верилось, что они могут стоить таких денег.
Лапа, связавшись по рации с Цыганом, убедился, что на улице ничего подозрительного
нет.
— Давайте отваливать из этой хаты, — уже настроенный уходить, предложил он.
Приехав на вокзал, они молча простились и разошлись.
Оставшись с Цыганом в машине вдвоем, Борода сказал:
— А теперь, дорогой, покатили домой...
Глава 47
В кабинете начальника ОУР майора милиции Чеботарева находился старший инспектор
ОУР капитан
милиции Малышев. Между ними шел откровенный разговор о Гончарове-Шмакове.
— Владимир Григорьевич, кончается двухгодичный срок административного надзора за
Сарафаном, —
сообщил Малышев.
— А какие же он дал нам результаты?
— Никаких! — недовольно пробурчал Малышев.
— За этот срок ни у нас в области, ни поблизости шниферским методом сейфами никто не
баловался, —
задумчиво сообщил Чеботарев.
— Да у нас с ним и раньше никто не баловался, — подтвердил Малышев.
— Тогда тебе на Сарафана обижаться нечего. Не будет же он в угоду тебе или мне козлом
выбрыкивать в
общественном месте или хулиганить, — беззлобно пошутил Чеботарев.
— Он работает шофером на малом предприятии, работа связана с командировками, о чем
он меня
систематически уведомляет, получая разрешения на поездки. Запретить ему
командировки, значит, лишить его
работы. Взять его семью на содержание МВД нам никто не позволит. Я несколько раз
проверял его информацию
насчет командировок. Действительно, он своевременно уезжал и приезжал в пункт
назначения, где обычно за-
гружался лесоматериалами, которые к сроку доставлял на предприятие. Его руководитель,
Глузман Яков
Иосифович, ходатайствует, чтобы мы Сарафану не продляли срок надзора, подобная
петиция есть и от
квартального. С моей стороны к Сарафану тоже претензий нет. Согласно графику на
регистрацию, много с ним
беседую. Язык у него подвешен дай Боже, беседовать с ним интересно, даже чисто
познавательно, но заглянуть
в душу не дается.
— Нашел кому в душу заглядывать, — усмехнулся Чеботарев. — Ты помнишь, какой
резонанс в городе
вызвали крестины Сарафаном сына в ресторане?
— Конечно, помню, а что мы можем предпринять? То имущество, которое у него было до
суда, описано и
изъято. Сейчас у него, кроме носильных вещей, своего ничего нет. Определенный судом
ущерб взыскивается с

его зарплаты, — продолжал информировать Малышев.
— Как он возмещает, на его погашение ему и жизни не хватит, — съязвил Чеботарев.
— Дом, машины ему не принадлежат, приобретены на имя жены и тестя.
— Ты проверил, где они на такие покупки взяли деньги?
— Конечно! Действительно, по прежнему месту жительства их семейка продала три дома,
а поэтому на
покупку одного дома у нас им деньги за глаза хватило.
Чеботарев из проведенных ранее проверок знал, чьи дома были проданы и за какую
сумму. И все-таки с
досадой заметил:
— Сколько людей у нас ютится в черт знает каких антисанитарных условиях, а тут три
человека имели три
дома, и, что обидно, нельзя их зацапать и пошерстить.
— Таких сейчас не выведешь, — поддержал начальника Малышев. — Того делать нельзя,
то запрещается, вот они и шикуют, поскольку теперь они — хозяева.
— И мы должны безропотно терпеть, чтобы не лишиться погон.
— Вот бы у них сейчас в доме устроить внезапный обыск, — мечтательно произнес
Малышев.
— А ты попытайся! — пошутил Чеботарев.
— На другой же день окажусь на гражданке, где меня не каждый руководитель возьмет на
работу, потому что
я для него еж за пазухой, который не только видит, но и понимает, откуда таскаются
жареные каштаны и что за
такой деликатес полагается. Нет, уж я пока потерплю проявлять несанкционированную
инициативу, — сообщил
Малышев.
— Так на чем мы остановились? — усмехнувшись, поинтересовался Чеботарев.
— Вы знаете, зачем я пришел, и давайте будем принимать решение, — насел на
начальника Малышев.
Задумавшись, Чеботарев спросил:
— Ты не заметил, он с нашими шустряками якшается?
— По моим сведениям, попытка со стороны Туляка была принята, но понимания он не
нашел.
— Как видно, отшил от себя. Это уже позиция, — довольно произнес Чеботарев. —
Конечно, Туляк для
Сарафана — шушера. Зачем ему с блатнягами связываться? Только чтобы привлечь к себе
наше внимание? —
заключил он. — Административный надзор за Сарафаном компры на него не дал и не
даст, как я думаю.
Оснований для продления надзора нет, а поэтому продлевать его не будем. Для
знакомства с Сарафаном у нас в
городе нет даже достойной личности, у него есть друзья, и их довольно много, что
показали крестины его сына, но они ни за какие пряники не приедут к нам совершать
преступления, так как Сарафан в своей вотчине им не
позволит хозяйничать.
Вот к нему приезжал Жернов-Постников, тоже медвежатник, по кличке Лапа, специалист,
наверное, похлеще
Сарафана, но, согласно полученным оперативным данным, он отошел от криминальных
дел и ведет себя
довольно тихо, если не считать частые поездки по гостям.
— Не иначе как живет на подачках своих учеников, — уверенно решил Малышев.
— Что законом не запрещено, а значит, не является наказуемым, — повторил известную

всем юристам фразу
Чеботарев.
Определившись в отношении Гончарова-Шмакова, Малышев с делом своего
поднадзорного под мышкой
покинул кабинет начальника.
Так удачно для Гончарова-Шмакова разрешилась одна из сложнейших для него задач,
которой он сам
никогда бы не разрешил. Теперь Виктор получил свободу не только в мышлении, но и в
передвижении.
Глава 48
Семейные заботы и хлопоты по руководству кооперативом не заслонили давнишнего
желания Душмана стать
вором в законе официально.
В своем письме Виктору он просил его приехать к нему в гости вместе с известными ему
законниками к 1
октября, гарантируя каждому за беспокойство достойное вознаграждение, при этом он
брал на свой счет оплату
всех расходов, которые возникнут в связи с поездкой.
Являясь кумом Тарасу, Виктор отказать ему в просьбе не мог, тем более что ранее обещал
поддержку.
Он взял отпуск и вместе с Бородой поехал домой к Лапе, который уговорил поехать в
столицу вместе с ними
еще трех законников.
На сборы такой представительной делегации ушла неделя.
В Москве Душман поселил гостей у себя на даче, где к их услугам постоянно дежурили
два такси с
водителями, которые были и гидами, и снабженцами.
1 октября в 14 часов гости и восемь московских законников встретились в кооперативной
сауне, где в
непринужденной обстановке за обильным столом произошло их знакомство.
В ходе задушевных бесед стороны нашли общих знакомых. Как гости, так и местные
законники убедились в
полномочности каждого, но сходку по важному для Тараса вопросу в этот день проводить
было нельзя, так как
никто из законников здраво и рассудительно не мог себя вести.
Тарас и не рассчитывал на иное. Он хотел преподнести москвичам сюрприз своими
обширными связями с
законниками других регионов страны. Он видел, что Лапа не зря был паханом зоны. Он не
только умело мог
вести беседу, но при необходимости тонко заставлял своего собеседника слушать себя,
что на сходке было
немаловажным. Но Тарас также заметил, что не все москвичи были рады новому
знакомству: косые взгляды, бросаемые на гостей, были тому наглядным подтверждением.
Обняв за плечо равного себе по возрасту москвича по кличке Охотник, Лапа, пьяно
наклоняясь к нему, говорил:
— Ты помнишь, как нас после войны в 50—60-е годы преследовали и в зоне, и на воле?
— Натерпелись, не дай Бог, — согласился с ним собеседник. — Жизнь была собачья,
нигде покоя не было.
— А Родину защищать все же брали, — сел на любимого конька Лапа.
— А как же, даже как путевым в камере повестки на фронт выписывали, — подтвердил
Охотник.
— Сколько корешей полегло в армии Константина Константиновича Рокоссовского, —

скорбно поведал Лапа.
— Одно слово — штрафники, — в тон ему произнес Охотник.
— Давай по одной опрокинем за них, — предложил Лапа.
— Давай! — с неменьшим желанием поддержал его Охотник.
Лапа подозвал к себе Бороду и, представляя его Охотнику, уважительно сообщил:
— Ты представляешь, мы с ним вместе трубили в штрафбате.
— Неужели? — искренне удивился Охотник. — И когда вы нашлись?
— А мы с ним с тех пор и не терялись, — улыбнувшись, пояснил Борода.
Грохнув тарелкой о пол, Охотник предложил:
— Кореши, давайте выпьем за наших братьев-штрафников, погибших и не доживших до
наших дней.
— И за Константина Рокоссовского, — добавил Борода.
Рокоссовский был у штрафников авторитетом и кумиром. Еще бы! Он был несправедливо
осужден, как и они, был в местах лишения свободы и, как они, изъявил желание защищать
Родину.
За тост Охотника законники свои рюмки осушили стоя. Через некоторое время вспомнили
не менее
достойный предшествующему тост, за который также нельзя было не выпить. Наблюдая
за пиршеством, Душман
заметил, что никто из присутствующих не спился и не потерял своего лица. Каждый пил
столько, сколько ему
позволяло здоровье и сколько он желал.
Кооператоры, здоровенные ребята, обслуживающие важных гостей, были шокированы,
увидев их раздетыми.
Им показалось, что они присутствуют на совете вождей индейских племен, а не в Москве
— такая яркая и сочная
была на их телах татуировка.
На другой день в помещении этого же кооператива состоялась воровская сходка по
вопросу приема Душмана
в законники.
Тайным голосованием председательствующим был избран Лапа, но он сделал себе отвод
как не успевший
познакомиться со всеми и вместо себя председательствующим предложил избрать
Шамана, за которого
проголосовали шесть участников сходки. Тот охотно воспользовался предоставленной
ему возможностью.
— Прежде чем мы приступим к обсуждению повестки сходки, мне хочется узнать от
наших гостей, что
побудило их в таком солидном количестве приехать сюда и не отошел ли кто в силу
своего возраста от
воровского закона? Сразу извиняюсь, если кого из вас обидел своим вопросом, но ответ на
него успокоит
мнительных, если такие среди нас имеются.
Его обращение к иногородним вызвало одобрение со стороны Туза, Карася и Костыля, но
Монах, Охотник, Кацап и Гетман не поддержали Шамана, посчитав его вопрос
бестактным и подлежащим снятию с обсуждения.
— Как видишь, Шаман, — поднялся Лапа, — твое предложение, если к четырем голосам
москвичей
прибавить шесть наших, в обсуждение сходки не прошло, но мы, «крестьяне»,
любопытные и согласны с его
включением в повестку сходки только с условием, чтобы и все москвичи тоже отчитались,
не отошли ли они от

воровского закона. Как Райкин говорил: «Вопрос очень интересный». Тогда ничье
самолюбие не будет затронуто, и мы посмотрим, кто и как себя проявил. Может быть, мы,
хамье, не умеем жить.
— Оскорблений допускать не будем, — спустил на тормозах возникающий конфликт
Шаман, но предложение
Лапы вынужден был принять, так как назревший конфликт нельзя было иначе разрешить,
тем более он был один
в нем виновен.
Туз оказался карточным шулером, которых в Союзе, особенно в последнее время,
развелось как грибов в
осеннем лесу. Только мастерство одних было выше, других ниже, и определялось оно
относительным
сравнением.
Карась и Костыль были карманными ворами и, что им было неприятно признавать,
подчинялись своим
паханам, которые к тому же были законниками.
Шаман — домушник высокой квалификации, имевший своих наводчиков, сбытчиков
краденого. Он жил на
широкую ногу, но вместе с тем вынужден был постоянно рисковать.
Выслушав их, Лапа снова поднялся и сказал:
— Чем занимаются Костыль, Кацап, Охотник и Монах, вы знаете, а нас это не интересует.
Их «трудовая»
деятельность не наша забота. Удовлетворяя интерес кое-кого к нашим персонам,
информирую: среди
«стариков», так «уважаемых» молодежью, есть шниферы, медвежатники, паханы
семейств. Лично я был и
являюсь паханом лагеря ООР, желающие могут записать адрес УО-15/1... паханствует там
по моему поручению
Тихий. Туда мною в не такое отдаленное время передано около 300 грамм презренного
металла: старикам
срочно понадобилось фиксы вставлять, — ехидно пошутил он. — И сорок косых, чтобы
было на что жить... На
первую часть вашего интереса я ответил. Перехожу ко второму вопросу, а именно почему
мы оказались здесь.
Тарас Харитонович, не посчитай за труд, сними с пальца свой перстень, пуская братва
посмотрит, какой на нем
наездник.
Душман, сняв перстень, пустил его по кругу, а Лапа продолжал:
— По инициативе одного из нас Тарас Харитонович принял участие в чистой сделке с
камушками на сумму со
многими нулями. Вы видите, камушек чист, за ним нет ни крови, ни грязи.
Получив назад перстень, Душман, надевая его на палец, вновь услышал обращение Лапы
к себе:
— Тарас Харитонович, тебя в доле не обидели?
— Помилуй Бог! Стопроцентная получка от вклада — где еще можно так удачно вложить
деньги? — подыграл
он искренне Лапе.
— Вот так мы, старики, работаем и вот почему мы нашли нужным приехать на сходку и
прошамкать свой
голос за Душмана. Если вы наши действия осудите или посчитаете плохими, мы
безропотно удалимся, —
несколько переигрывая, закончил свое выступление Лапа. — Да, чуть не забыл. Хочу

сказать в заключение: услышанное вами здесь тут должно и умереть. Я не должен
говорить вам такую истину, так как обижаю вас своим
недоверием, но, сразу извиняясь, все же прошу.
— Со стариками нам теперь ясно, но что о себе может сказать молодежь? — обратился
Шаман к Виктору.
— Я не буду на вас обижаться, что отнесли меня к молодежи. Кому не хочется быть
молодым? Перед вами
сейчас, мне неудобно даже говорить, отчитывался мой учитель. Я ООР, у хозяина на
сходке, конечно, не при
таких условиях, меня приняли в законники, не очень давно я в стольном граде провернул
дело на несколько
стольников косых бабок.
Шаман был ошарашен таким известием, но все же поинтересовался:
— А что тебя связывает с Душманом?
— Мы с ним кумовья, — вновь удивил собравшихся Виктор.
— Ну, Душман, ты меня действительно удивил, — пошутил Шаман. — Я же считал, что
ты со своими
хлопцами можешь только кооператоров стричь да разных козочек с баранами, а
оказывается, ты расширил фронт
работ.
После такого доброжелательного отклика Шамана формальная часть сходки по вопросу
принятия Душмана в
законники прошла быстро.
Когда прошло тайное голосование, то выяснилось, что «за» проголосовали 11 человек, а
Туз, Карась и
Костыль воздержались, объясняя такое свое поведение тем, что мало знакомы с
Душманом.
На это Шаман резонно возразил:
— Для того и собрали сходку, чтобы познакомиться с испытуемым, задать ему вопросы,
возможно, уличить в
подлости, но мы собрались здесь не отсиживаться в окопе. Мы так не делаем, и я вам не
советую.
Туз, Карась и Костыль нехотя проголосовали за принятие Душмана в законники.
— Теперь, видя наше единодушие, могу констатировать, что Душман принимается нами в
семью законников.
Прошу тебя наш закон не нарушать и везде его поддерживать всем своим карманом и
животом.
Шаман, пользуясь правом председательствующего, первым поздравил Душмана с
принятием его в законники.
После официальной части сходки по просьбе Душмана все авторитеты перешли в другое
помещение, где две
женщины сервировали стол на 15 персон.
По поведению женщин было видно, что они к таким процедурам приучены.
Пока женщины занимались своим делом, Гетман, отозвав Душмана в сторону,
поинтересовался:
— Ты мне камушков, как у тебя в перстне, не продашь?
— Я их практически разбазарил, — соврал ему Душман.
Гетман был готов к такому ответу, а поэтому, не раздумывая, предложил Душману:
— Узнай у своих новых друзей, может быть, кто из них продаст?
Посмотрев внимательно Гетману в глаза и поняв, что тот хочет удовлетворить свою
прихоть, Душман
предупредил:

— Я могу поговорить и свести тебя с любым из них, но, насколько я знаю, без валюты или
презренного
металла, которых у тебя нет, с ними говорить бесполезно.
— Попроси, чтобы продали мне такой, как у тебя на перстне, камушек.
— Не хочешь отстать от меня? — пошутил Душман.
— Просто я не хочу отстать от моды, — улыбнувшись, возразил Гетман.
— Я не знаю, есть ли у них товар в наличии, но пойду спрошу. Подожди здесь, я сейчас
вернусь.
Гетман закурил сигарету, и когда он ее докуривал, Душман вернулся к нему с Бородой.
Оставив их вдвоем, Душман вернулся к столу, где началось гулянье.
Кивнув головой на удаляющегося Душмана, Борода сказал:
— Он мне сообщил, что ты интересуешься камушками.
— Есть определенный интерес, — подтвердил Гетман. — Только я к предметному
разговору не готов, так как
не знаю цены камушков, которые видел. Завтра я получу по ним исчерпывающую
консультацию, — пояснил
Гетман, иносказательно предупреждая Бороду, чтобы тот не вздумал его обдурить.
— Я сам до недавнего времени по ним не фурычил, — успокаивая Гетмана и уравнивая
его с собой в
познании бриллиантов, пояснил Борода. — О камушках я могу сказать следующее: их
цена зависит от веса, вес

определяется в каратах, в карате 0,2 грамма, один карат стоит примерно 200 американских
долларов. На что ты
рассчитываешь? — спросил Гетмана Борода.
Гетман, принимая Бороду за медвежатника, подумал: «Конечно, тебе легко говорить о
бабках со своей
специальностью, а здесь приходится весь свой валютный запас выкладывать».
— На первый раз я хотел бы для себя купить крупный камушек, так каратов на пять.
— Я тебе сказал таксу: штука долларов — и такой камушек найдется.
— Пойдет! — согласился Гетман.
— Завтра вечером мы вас покинем. Если к этому времени разнюхаешь, что почем, и мои
условия тебя
устраивают, то найдешь меня через Душмана.
На другой день в обед, отдавая деньги за бриллиант Бороде, Гетман, разглядывая в руках
покупку, которая
была с крупную горошину, удивленно пошутил:
— За такую горошину я отвалил тебе бабок почти на полтачки.
— Ошибаешься, кореш, за нее можно купить любую нашу отечественную тачку и еще
останутся бабки на
«Запорожец». Если тебе своих бабок жалко, то я на продаже камушка не настаиваю.
— Я не для того сегодня пришел, чтобы от тебя пустым уходить, — возразил Гетман.
— Послушай меня, старого дурака, завяжи камушек в носовой платочек, а то он легко
находит дырки и
уплывает.
— У меня не уплывет, — заверил его Гетман, но совета послушался.
Перед расставанием Борода, дружески обняв за плечо Гетмана, сообщил:
— Если у тебя вновь появится надобность в таких камушках, то через нашего общего
знакомого можешь
найти меня. О том, что это дело деликатное, по-моему, предупреждать мне тебя не надо,
— осторожно напомнил
Борода.
Гетман понимающе развел руки и, улыбнувшись, подтвердил:
— Могила.
На другой день после гулянки, утром, Душман у себя на даче увидел Лапу с перевязанной
полотенцем
головой.
Поздоровавшись, он недовольно пробурчал:
— Остап Харитонович, не надо было вчера заострять внимание на моей персоне, а
особенно на моем
перстне.
— Почему? — беспечно спросил Лапа, придерживая одной рукой полотенце на голове.
— Кому нужен ажиотаж вокруг него?
— Тебе!
— С какой стати?
— А ты подумай своей садовой головой. Твой перстень побывал в руках авторитетов. Он
стоит, между
прочим, больших бабок. Теперь ты его можешь терять и так далее, — глубокомысленно
произнес он, — но его
хозяином, пока ты его не продашь, будешь ты. Секешь? — постучав пальцем Душмана по
голове, спросил он.
— Теперь-то усек, — успокаиваясь, ответил Душман.
— Хорошо, хорошо, — похлопав его по спине, произнес Лапа.
Глядя вслед медленно удалявшемуся Лапе, Душман подумал: «А ведь действительно, уже

старик, но в глаза
ему такое Шаман не должен был говорить. Если им придется где-нибудь встретиться, то
Лапа постарается его
«отблагодарить» за такой «комплимент»... Чертовски умный старик, мне бы его
способности».
Глава 49
Встретив около своего дома поджидавшего его Пончика, Лапа был не только возмущен
его появлением, но и
напуган.
Одной из первых его мыслей было: «Привел легавых, где-то подзалетел и на нас хочет
теперь выехать».
— Чего приперся? — злобно бросил он Пончику, который подобострастно сообщил:
— Пришел за помощью, помоги, Остап Харитонович. — Пончик заплакал.
— Мы с тобой квиты. В няни я к тебе не нанимался, пошел вон отсюда. — Лапа стал
грубо прогонять от себя
Пончика.
— Остап Харитонович, кроме вас, моему горю никто не поможет, — продолжал слезливо
просить Пончик.
Поняв, что ему никакой опасности нет, Лапа, приободрившись и успокоившись,
незаметно изменил свой тон в
разговоре с Пончиком. Он стал прислушиваться к тому, что тот говорил, и уже не
прогонял.
— Куда от тебя, идиота, денешься? — пробурчал он снисходительно. — Пошли в дом. —
Однако не преминул
сообщить Пончику: — Если еще раз вот так без разрешения припрешься ко мне, я за твою
жизнь никаких
гарантий не дам, очутишься в речке с тормозной колодкой на шее.
— Больше этого не повторится, но помоги мне хоть один раз в жизни.
В доме они прошли в зал, где Пончик сел за стол, а Лапа сел на диван.
Беседы как таковой не было. Лапа задавал Пончику вопросы, на которые тот взахлеб
отвечал.
— Мы с компаньоном построили прибыльное малое предприятие по заправке баллонов
кислородом. Ваши
деньги полностью ушли у меня в кислородный цех. Не меньше в строительство вложил и
мой компаньон.
Заправляться кислородом к нам приезжают из нескольких близлежащих районов. Бабки к
нам текут каждый день, и немалые, представь, больше 30 процентов имеем годовых на
вложенный капитал.
Когда начали строить цех, то никто к нам в компаньоны не шел, боялись прогореть, а
сейчас, увидев навар, столько у Капреляна оказалось друзей, что он перестал со мной
считаться и совместные деньги тратит по своему
усмотрению напропалую.
— Ну, а ты чего, как баран, молчишь? — недовольно пробурчал Лапа.
— Я ему и так и эдак говорил, чтобы он остепенился, а он смеется и говорит: «Забирай
свои бабки и
уматывай отсюда, а то ничего не получишь». Я пошел к нему в компаньоны, потому что
сразу унюхал золотую
жилу. Потому и пошел на продажу камушков. Сам пойми, зачем мне сейчас деревянные
деньги, которыми можно
только печку топить, так как на них ничего не купишь, да они и пропасть могут в любое
время.
— Что у тебя там случилось, я понял, но не пойму, что ты от меня хочешь?