RD1112пк1

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 151

Бытовые условия

О бытовых условиях нашей семьи в 40-ые – 50-ые годы можно
рассказывать бесконечно. На днях кто-то (Аня или Маша) спросил:

– Как же ты жила без горячей воды?
Господи! Разве только без горячей? Зачастую и холодную воду
приходилось приносить с колонки.
Умывались, конечно, холодной водой над единственной раковиной на
кухне, которой пользовалось всё многочисленное население квартиры. Тут и
умывались, и посуду мыли, мыли мясо или рыбу и другие продукты, и даже
ополаскивали детские ночные горшки. Сама я посуду и продукты мыла в
миске. Утреннее умывание редко когда обходилось без скандала (час пик!).
Всё это – как дурной сон.

А приготовление пищи на

примусе или керосинке часто

было чревато какими-нибудь

чрезвычайными

происшествиями (ЧП).

По сравнению с керосинкой

прогрессивным прибором

считался керогаз. Это, в

сущности, та же керосинка, но

увеличенного размера. А

керосин, которым её наполняли,

горел не непосредственно, а

превращался сначала в газ при

помощи какой-то

кольцеобразной бумажной

прокладки, пропитанной каким-

то химическим составом.

Было и у меня такое чудо

техники, из-за неисправности

которого тяжело отравилась вся

семья.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 152

Был март 1947 года, я была беременна Зуней. Стояли ещё довольно
сильные морозы, а дрова подходили к концу. Поскольку керогаз выделял
немало тепла, я держала его в комнате и там варила. Как-то под вечер я
почувствовала дурной запах и догадалась погасить керогаз, но поздно.

Маленькую Фридочку начало рвать, и Исаак вынес её в коридор. Не
помню, где был тогда Петя. Скорее всего, на улице. На моих глазах стала
терять сознание Лиза. Но, падая, она ударилась о край стола и рассекла себе
подбородок. Это её и привело в чувство. Я выбежала в коридор, потянулась к
выключателю, чтобы зажечь свет, и в этот момент шлёпнулась на пол без
сознания. Исаак побежал на второй этаж, чтобы оттуда позвонить в "скорую"
(у нас в квартире телефона не было), но не добежал. На лестнице его стало
выворачивать.

За меня принялись соседи: сначала обильно полили меня холодной
водой; потом выволокли меня на воздух, а точнее – мокрую на мороз. Я,
разумеется, очнулась не столько от воздуха, сколько от жгучего холода.
Затем кто-то вынес стул и посадил меня у подъезда. Потом на меня накинули
чьё-то пальто и обули меня в туфли. Теплее мне от этого не стало, а
простудиться я, видимо, просто забыла.

После этого мы керогаз, как говорится, сняли с вооружения и убрали в
подпол.

***
Прошлым летом Лёля записала в моей тетради вопрос о том, как я
управлялась с детьми, когда они были ещё малы. В моём ответе я ей кое-что
разъяснила. А сейчас, углубившись в свои воспоминания, я поняла, что легко
мне не было никогда (в деле ухода за детьми). И вообще условия моей (и не
только моей) жизни не шли ни в какое сравнение с теперешними Лёлиными.
В коммуналке (Лёлечка имеет о ней очень смутное представление), с
кухней на пять семей, без горячей воды, газа и прочих удобств, я не могла
себе позволить купать детей чаще одного раза в неделю. Делалось это в
комнате, в жестяной ванночке, а воду после купания приходилось сливать в
ведро и выносить. Стирка детских вещей была пыткой, так как и она не
обходилась без столкновений с соседями.
У меня никогда не было коляски. Сначала я пользовалась санками на
высоких полозьях и сплетённым из прутьев кузовком. Но в них я детей не
возила, а только выставляла на улицу в любое время года для дневного сна
ребёнка.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 153

Возить эти санки по улице нельзя было не только летом, но и зимой.
Асфальт на улицах был голый, да к тому-же ещё и выщербленный. И полозья
были в зазубринах. А когда родился Зуня, у меня уже и этих санок не было.
Как не помню, откуда они появились, так же не помню, куда они исчезли.

Я выставляла на улицу два кресла, связывала их крепко за подлокотники
широкой тесьмой, на них стелила матрацик и укладывала Зуньку. В магазины
я ходила с ребёнком на руках, а лет с двух водила за руку.

Вот такие условьица.
Подросших детишек я уже старалась использовать для стояния в
очередях. Пете, например, довелось постоять в очередях за хлебом.
Лет пяти или шести с ним произошёл забавный случай:
Я привела его в булочную, поставила в очередь, а сама ушла домой
заниматься своими многочисленными делами. Я ему сказала:
"Можешь выходить на улицу, но не забывай, ГДЕ ты стоишь".
Когда я снова пришла к булочной, я застала Петю на улице.
– Ну как, ты не забыл, где мы стоим?
– Нет, не забыл! – и повёл меня внутрь. – Вот, около этого столба мы
стоим.
Столбом он называл колонну посреди помещения. А люди, с которыми
мы занимали очередь у столба, уже подходили к прилавку. Хорошо, что они
меня узнали и позвали.

Экипировка детей

Сегодня 2 января 1998г 2 Вот и снова год прошёл. Радостей в нём было
мало. Остаётся надеяться, что наступивший год будет к нам щедрее и
добрее. А пока продолжаю оглядываться на прожитое.

Было у меня в жизни радости немало. Но радостные события меньше
отложились у меня в памяти, чем вечные проблемы. Ведь каждая житейская

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 154

проблема заставляет шевелить мозгами и интенсивно действовать. Поэтому
они и запоминаются.

Например, одна из повседневных забот – экипировка детей.
Больше всего эта задача давала себя знать, когда дети стали учиться.
Проще всего было с Петей. Школьную форму для мальчиков ввели после
того, как он окончил школу. Одевались ребята кто во что мог. У Пети, в
частности, основной одеждой был лыжный костюм, сшитый из ткани под
названием "Чёртова кожа". И прочно, и тепло. В этом костюме он ходил и в
обычную школу, и в музыкальную, и в гости.

Что-нибудь подороже мы купить не могли. С обувью было трудно, её
можно было купить только на рынке, с рук. В магазине продавали только по
специальному ордеру.

В одном из младших классов ему однажды повезло. Учительница Любовь
Семёновна принесла в класс несколько ордеров, чтобы раздать их детям
фронтовиков. Петя не был сыном фронтовика, но был хитёр. Сидя за первой
партой, он выставил из-под парты свои ноги в рваных ботинках и постарался,
чтоб они попались на глаза учительнице. И она без лишних слов дала ему
ордер. В тот же день я купила ему ботинки, не очень красивые, но дешёвые.

Во что бы ни одевала я детей, я старалась, чтобы не было грязи или
дырок. Много приходилось латать, зашивать и перешивать.

Вот иногда кто-то из внучек говорит: "Бабушка, научи меня штопать,
чинить вещи". А ведь меня никто этому не учил. Научила сама жизнь.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 155

Когда Фрида стала школьницей, уже как раз ввели форму для девочек
(мальчики продолжали ходить кто в чём). Швейная промышленность
выпустила огромное количество безобразных школьных платьев и фартуков.
А для моей девочки не нашлось и такого. Она была так мала, что на неё
промышленность и не рассчитывала. Пришлось купить платьице не
форменное и даже не коричневого цвета, а, кажется, табачного цвета. К нему
я пришила белый воротничок, а фартук сшила сама. В следующих классах она
уже одевалась, как все. А когда протирались локти, я ставила на них не
просто заплату, а вставляла кусок так, что это не было заметно.

Форменное платье она надевала и в торжественных случаях, и на дачу (на
садовой участок),

Колготок тогда никто и не знал. Ходили исключительно в
хлопчатобумажных чулках, непременно коричневых. Носочки были под
запретом (не сметь голые икры показывать). Даже на концертах в
музыкальной школе соблюдалось это правило.

Зуня поступил в школу

одновременно с возобновлением

совместного обучения мальчиков

и девочек. Тогда же впервые

ввели мальчишечью школьную

форму: серые брюки, такого же

цвета гимнастёрка (для

маленьких) или китель (для

старших), а также ненавистная

фуражка. В общем всё это

выглядело довольно уныло. К

тому же для младших классов

сшили на выбор формы суконные

и байковые. Вторые были просто

ужасные: байка мялась,

пузырилась, и мальчишки в них

выглядели рахитиками.

Мы напряглись и купили всё-

таки Зуне шерстяной костюм.

Гимнастёрка осталась и на

следующий год, а брюки ко

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 156

второму классу уже были малы и местами протёрлись. Пришлось купить
другие брюки. И вот, в самом начале учебного года он ухитрился их порвать
вот так:

Вину он свалил на инерцию, причём сумел мне
популярно объяснить, что это значит. По его словам, он
бежал мимо забора и зацепился за гвоздь. Бежал он так
быстро, что не смог сразу остановиться. И пока он
проделывал свой "тормозной путь", брючина продолжала
рваться.

По совету одной из родительниц я обратилась в
мастерскую художественной штопки. Там разрыв на штанах измерили
сантиметром, а когда назвали мне цену за каждый сантиметр, то оказалось,
что общей стоимости починки хватит почти на новые брюки. Резон таков:

– Что же вы хотите? Ведь это будет не простая штопка, а штуковка.
– А что это такое?
Мне показали образец. Я унесла брюки домой, подобрала
соответствующую нитку и, проявив терпение, выполнила эту штуковку так,
что ничего не было видно. Зуня помнит.
У меня было великое множество таких поводов, чтобы научиться чинить
вещи. Моё умение пригодилось и тогда, когда росли внук и внучки. Когда я
штопала Илюшины колготки, Мила говорила, что стоит специально
проделывать дырки, чтобы украсить колготки такой штопкой.
Ане и Маше уже покупали форму не казённого покроя, а поинтереснее.

Семейный уклад

Частично я уже удовлетворила интерес Лёли к прошлому нашей семьи.
По её же просьбе постараюсь охарактеризовать Петю, а заодно и других
детей. При этом, как и в предыдущих записях, буду объективна. Когда я
приступила впервые к этим записям, Зуня сказал: "Только ничего не
приукрашивай". А у меня и не было такого намерения. Писать буду не только
о детстве, но и об отрочестве и периоде взросления моих детей.

Пете посчастливилось родиться первым. И любили мы его как первенца и
желанного ребёнка. Да и был он очень забавным, глазастым, подвижным, в
общем, располагал к любви.

Удивительным ребёнком была Регинушка, её любили все. К сожалению,
эта любовь осталась не востребованной. Девочка умерла, не дожив до 2 лет.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 157

Фридочка была такая кроха, с крутыми кудряшками и огромными
глазами, худющая, беспомощная. Вся нежность родителей, а также бабушки
с дедушкой, обернулась на неё. А Петя к тому времени был уже 4-летним
"мужичком" и держался соответственно: опекал малышку, даже норовил
схватить её на руки. Однажды я это заметила, испугалась, как бы он не
уронил ребёнка, и закричала. А он невозмутимо ответил:

– Я и вчера её брал. Только вчера она была маленькая и лёгкая, а сегодня
стала азерная девка (железная).

Зуня был в семье тем, что в еврейских семьях называют "мизинок" –
младшенький. К таким детям обычно с нежностью и заботой относятся не
только родители, но и подросшие дети.

Вот такая получилась лестница любительской любви: Петя – первенец,
Фрида – единственная дочь, а Зуня – мизинок.

Петя был обстоятельный, серьёзный, но в то же время стремительный в
движениях и суждениях, в какой-то мере суетливый. Мы старались
придерживать его. Как-то я сказала ему:

– Петя, не суетись. – Ответ:
– Я не суетюсь, а торопаюсь.
Может быть, он и в самом деле так дорожил временем.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 158

Будучи школьником, он очень быстро собирался в школу. Но потом,

сколько его не погоняли, стоял в полной готовности с портфелем в руках, и

не уходил до тех пор, пока не оставалось 1 -2 минуты до начала урока. И

тогда он летел стрелой и вбегал в класс одновременно с учителем.

При всей своей деловитости он

был непоседлив, уроки готовил

кое-как, иногда, не доделав,

убегал на улицу. Учился в

результате этого на 3 и 4 (в

младших классах). Его

учительница Любовь Семёновна

как-то на родительском собрании

высказала своё удивление:

– Чтобы еврейский мальчик так

слабо успевал – такое я встречаю

впервые в жизни.

В дальнейшем он выровнялся,

стал серьёзнее учиться, и ему

перепадали пятёрки.

Жадности я никогда за ним не

замечала. Наоборот, он готов был

поделиться с сестрёнкой всем, что у

него было (Зуня тогда ещё не

родился). Бублик, который он ежедневно получал в школе, он не позволял

себе съедать полностью, а приносил половину Фриде. Сладости из

праздничных подарков он берёг, не для того, чтобы надолго хватило, а,

чтобы поделиться с Фридой, когда у неё от своего подарка уже ничего не

останется. Для хранения этих припасов у него было особое место: у нашего

старого клеёнчатого дивана была высокая спинка с полочкой наверху и

двумя маленькими шкафчиками на обоих концах. Вот в одном из этих

шкафчиков и было Петино хранилище.

Вообще у нас в семье было принято делить на всех доставшееся
лакомство. И мы, родители, не отказывались от своей доли. Фридочка строго
следила за соблюдением этого обычая.

Сама она ко всем была добра и заботилась больше о других, чем о себе.
Училась она старательно, но опять-таки в первую очередь помогала
подружкам, а потом уже думала о себе.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 159

Она и сейчас такая: альтруистка до мозга костей. Даже чрезмерная
альтруистка. Будучи матерью семейства и бабушкой, все свои силы, время,
возможности отдаёт семье. А того не хочет понять, что если, не дай бог, она
выйдет из строя, то плохо будет как раз тем, кому она всю себя отдаёт.

Но вернёмся к детству.
Петя покровительствовал Фриде по-братски до тех пор, пока он не стала
школьницей. Потом всё пошло по-иному. Сказалось просто раздельное
обучение мальчиков и девочек.
Дружить с девочкой, даже с родной сестрой, в мальчишечьем обществе
считалось зазорным. Так же и со стороны девочек, и не только в нашей
семье. Это была трудная пора в воспитании. Петя с Фридой не дрались,
вообще вражды между не было. Но было полное пренебрежение обоюдное.
Однажды в пылу спора (сгоряча) Петя запустил в нее моей туфлей и
каблуком глубоко рассек ей бровь, так что пришлось накладывать шов в
Филатовской больнице. А Петя тем временем убежал из дома и возвратился
вечером, полный раскаяния.
Это произошло накануне смерти Сталина, и Фридочка его оплакивала с
повязкой на глазах.
Со временем, разумеется, отношения брата и сестры вошли в
нормальное русло. А как они относятся друг к другу сейчас – вам известно.
Зуню, пока он был мал, старший брат трогательно лелеял. Но потом,
почувствовав свое превосходство в науках и физической силе, стал его
«воспитывать», читая ему нравоучительные лекции, что было для Зуни
невыносимо. Повзрослев, они стали преданными друзьями, и таковыми
остались до сих пор.
По правде говоря, Зуне досталось ласки и нежности много, и длилось это
несколько дольше, чем у остальных детей, которые поневоле с появлением
на свет Зуни стали чувствовать себя большими.
Что касается наказаний, то мы теоретически их отвергали самым
решительным образом. Но нервы иногда не выдерживали, и мы срывались.
Ну, дальше подзатыльника обычно дело не шло. Ремнем Исаак иногда
грозил, но до порки не доходило. Характерно, что Исаак наловчился
молниеносно снимать ремень, выдернув его в одно мгновение из всех
шлевок.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 160

А Зунька еще больше

наловчился в то же мгновение

перехватить и обезвредить

отцовский ремень. Таким

образом операция

приобретала комическую

концовку.

Фрида, как девочка, была

покладистее своих братьев, и

репрессий не требовалось. Я

только помню, что однажды,

потеряв терпение из-за ее

волокиты с кашей, надела ей

тарелку на голову. До сих пор

не могу забыть ее обиженное

лицо, и мне самой ужасно

обидно и стыдно. Прости,

доченька!

А в Петю однажды бросила

в бешенстве одежную щетку и

попала ему в висок. Ранка, к

счастью, была небольшая.

Петя вряд ли помнит этот

эпизод. А я его никогда не забуду. За мои подобные выходки прошу у детей

прощения.

Праздничная демонстрация

Не могу сказать, что наша московская жизнь была богата и хлебом, и
зрелищами. Серая, в общем, была жизнь. Наверное, поэтому и были
популярны у народа праздничные демонстрации. Они, по крайней мере,
были ярки и довольно шумны.

Только в хрущёвские40 времена стали ограничивать число участников
демонстраций 1 мая и 7 ноября, и называться они стали демонстрациями

40 Никита Сергеевич Хрущёв – Председатель Совета Министров СССР (1953 -1964 гг.)

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 161

представителей трудящихся. Тогда же и интерес к ним снизился.
Большинство старались не попасть в число представителей.

А до этого всё было наоборот. Организации привлекали в свои колонны
весь состав сотрудников, а то и членов семей. Брали с собой даже детей. Что

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 162

касается меня, то я, приехав из глубокой провинции, буквально рот
разинула на эти празднества.

Колонны наводняли Москву. Если с периферии города выходили
отдельные небольшие колонны, то по мере приближения к центру они
сливались во всё более и более мощные потоки, которые сливались во всю
ширину улиц.

На самой Красной площади демонстрация начиналась после военного
парада и парада физкультурников. Но надо было ещё дойти. Поэтому выход
праздничной колонны начинался очень рано, да ещё с духовой музыкой.
Шум проникал в жилища москвичей. Тут уже не проспишь. Давки на улицах
не было, так как милиция время от времени притормаживала поток
демонстрантов.

На этих вынужденных остановках возникали стихийные концерты
самодеятельности. Моментально в чьих-то руках возникал баян или
аккордеон, и начинались танцы, частушки. Впрочем, не только на остановках,
но и на марше почти непрерывно пелись песни. Да ещё оркестры были у
некоторых колонн, так что ОГЛОХНУТЬ ОТ ТИШИНЫ никак нельзя было.
Множество знамён, транспарантов, гигантских искусственных цветов.

Меня брал с собой на демонстрации Исаак, как только позволяли
семейные обстоятельства.

В моей организации было мало вольнонаёмных работников, колонна из
них не составлялась, а наши военные присоединялись к колонне военного
ведомства.

Разумеется, интереснее всего было попасть на Красную площадь и
увидеть на мавзолее вожделенных вождей. К сожалению, наша колонна
почему- то всегда проходила около ГУМа, и нам было плохо видно.

Колонны одну от другой отделяли стоящие в ряд милиционеры и ещё
какие-то парни вроде дружинников (они тогда по-другому назывались), так
что порядок был идеальный.

Время от времени отдельные голоса или группы скандировали лозунги из
тех, что заранее печатались в газетах целыми страницами. Но чаще всего эти
лозунги выкрикивали при помощи мощной аппаратуры специальные
дикторы с крыши ГУМа, откуда вёлся и репортаж, а демонстранты
подхватывали многоголосным "УРА!..".

По площади колонны проходили быстро. Но их ведь было много, поэтому
демонстрация длилась долго, почти до вечера.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 163

Время от времени отдельные голоса или группы скандировали лозунги из
тех, что заранее печатались в газетах целыми страницами. Но чаще всего эти
лозунги выкрикивали при помощи мощной аппаратуры специальные
дикторы с крыши ГУМа, откуда вёлся и репортаж, а демонстранты
подхватывали многоголосным "УРА!..".

По площади колонны проходили быстро. Но их ведь было много, поэтому
демонстрация длилась долго, почти до вечера.

Мы с Исааком тоже иногда брали с собой детей. Если это почему-либо не
удавалось, я оставалась дома. После демонстрации, по традиции, мы ездили
в гости к Соне. Она любила и умела устраивать грандиозные приёмы.

Однажды, во время одного из таких приёмов, у неё произошёл
знаменательный разговор со своим младшим племянником, которого она
взяла на руки, чтобы показать гостям:

– Зунечка! За что ты меня так любишь?
Вопрос не совсем корректный, но маленькому ребенку откровенности не
занимать:
– За то, что ты купила мне этот костюм, и за то, что вкусно кормишь.

На Первомайскую демонстрацию 1950 года мы пошли всей семьёй. А
почему бы и нет? Ведь младшенькому шёл уже 3-ий год. Идти было не

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 164

тяжело, если учесть частые
остановки. К тому же и Зунечка
вызывал всеобщую симпатию, и его
наперебой многие брали на руки.
Всё шло хорошо. Правда, к моменту
нашего появления на Красной
площади Сталина уже не было на
трибуне. Видимо устал. Но это ещё
не самая большая наша неудача.

При выходе с площади нашу
колонну, чуточку нарушившую свою
рядность, направили на мост с
несколькими другими колоннами.
Исаак посадил Зуню к себе на плечи.
Я сняла с него (Исаака) шляпу, чтобы
не мешала ребёнку, а с ребёнка
сняла ботиночки, чтобы не пачкал
папину белую рубашку. Какое-то
время мы держались вместе. Даже
когда нас друг от друга оттёрли, я всё
ещё видела возвышавшегося над папиной головой Зуню. Но в какой-то
момент я их потеряла с глаз. Схватив крепко за руки Фриду и Петю, я
метнулась туда-сюда, даже покричала (негромко, чтобы не срамиться), и
окончательно потеряла Зуню вместе с папой. Ужас был в том, что у меня не
было с собой ни копейки денег. Я специально не взяла сумочку, чтобы иметь
свободные руки для хватания детей.
Я шла по течению. Не помню по каким улицам мы проходили, но
оказались около метро "Кировская". Более близкие станции были закрыты.
У "Кировской стояли на улице две длиннющие очереди на вход. В одну из
них мы встали, выстояли её, надеясь как-то умилостивить контролёров и
пройти без билетов. Но не тут-то было. Тогда я попыталась разжалобить
кассиршу, предлагала ей в залог мужскую шляпу и детские ботинки. Она
меня с позором прогнала. Мне ничего не оставалось, как просить взаймы у
незнакомых людей. Один мужчина дал мне рубль и ни за что не хотел
назвать свой адрес, чтобы я могла ему эти деньги вернуть.
Я купила два билета (по 50 копеек). Контролёр потребовал третий, но я
сказала, что и на два билета выпросила Христа ради, и нас пропустили.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 165

Исаака и Зуню я застала уже
дома, хотя в метро они попали аж на
Кропоткинской. Всю дорогу он
разутого ребёнка держал на руках.

Так мы и расплатились за
овчинку, которая не стоила выделки.
Однако, немного передохнув, мы, как
всегда поехали в гости к Соне.

Прочитала я эту запись.
Объективно, может б ть, всё это и
не очень интересно. Но в ведь
этого, скорее всего, не помните.
Разве что в кино видели. А я всё-таки
живой (еле живой) свидетель.

Маленькое приключение, которое
я сейчас вспомнила, случилось если
не в тот праздник, то не позже
следующего.

В праздничный вечер мы везём весь
выводок к тёте Соне в гости. При
очередной пересадке на Зацепской
площади мы неудачно сели в трамвай.
Фридочка осталась на улице. Водителя
(по-тогдашнему вагоновожатого)

просили и мы, и чужие люди, но он
не внял нашим просьбам, не остановил
трамвай, чтобы дать войти ребёнку.

Другая девочка задала бы рёву. Но
Фрида уже тогда (лет в 9) была Фридой.
Она побежала за трамваем и не
отставала до следующей остановки.
Бежала она даже не следом за
трамваем, а рядом с ним. Я всё время
смотрела в окно и видела её, и она нас
видела и была спокойна. А на
следующей остановке мы воссоединились внутри трамвая. Жаль, что мы
тогда не замерили скорость её бега, мог бы получиться рекорд.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 166

Наводнение

Из московских катаклизмов хорошо помню наводнение 1965 года

Нельзя было не запомнить год этого события, а также почти точную дату
– 20 или 21 мая, поскольку это было перед самой свадьбой Пети и Милы.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 167

Я ехала с работы с Пятницкой, в трамвае. Проехали Чистопрудный
бульвар. Я не могла побороть желание выйти из трамвая и заглянуть в
любимый продовольственный магазин тут же, на углу Чистопрудного
бульвара и Кировской (Мясницкой), напротив почтамта. Кое-что удалось
купить. Когда выходила из магазина, стал накрапывать дождь. Трамвая
ждать не пришлось, он подкатил сразу. А когда трамвай тронулся, дождь уже
вовсю хлестал по его стёклам. Я радовалась, что не успела промокнуть.

А дождь всё усиливался. По склону бульвара, от Чистых прудов к Трубной
площади, уже бурлил поток, а на самой Трубной уже не была видна
мостовая. Всё же водитель сумел довести трамвай до Самотёчной площади,
а, миновав площадь, остановился. Вскоре вода покрыла ступеньки вагона,
затем проникла и внутрь трамвая. Пассажиры стали взбираться с ногами на
сиденья. Бульварная изгородь скрылась под водой. Было видно, как какой-то
ловкач, балансируя, идёт по верхней планке этой изгороди.

Дождь кончился, а вода не убывала. Люди говорили, что она из
подземных коллекторов через люки выталкивается.

Я видела вдалеке наш дом, но добраться до него было невозможно. А
дома меня ждали неотложные дела в связи с сидящей на носу свадьбой.

Двое очень высоких мужчин, раздевшись до трусов и держа над головой
узелки с одеждой, перешли от трамвая "вброд" к одному из Троицких
переулков, в глубине которого, благодаря его крутизне, маячила суша.
Больше никто на такой подвиг не решался.

Но тут появились добровольные юные спасатели. На Троицком переулке
стоял деревянный строительный забор. Мальчишки с Троицких переулков
очень быстро разобрали его по звеньям, из этих звеньев соорудили плоты,
сложив их вдвое, и на них перевозили пассажиров на сухое место.

Одной из первых и я переправилась, зажав зубами страх. Обувь я сняла
ещё в трамвае. Босиком я прошла вверх по Троицкому переулку, до улицы
Щепкина, а по ней, через Трифоновский, добралась до Октябрьской ул., а
там уже села на 13-ый троллейбус и поехала в обратную сторону, домой.
Иначе достичь дома было невозможно, так как площадь Коммуны (ныне
Суворовская) тоже была залита водой.

Дома дети ждали меня и тревожились.
На следующий день газеты были полны сообщений о наводнении, но
почему-то говорилось о Неглинной, а о Самотёке – ни слова.
Впервые за много лет мне пришлось прогуляться босиком по весенней
сырости, но всё обошлось.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 168

Обмен квартиры

Я если говорить о моих недостатках, то вот один, довольно
существенный: я очень нерешительна. В любом деле колеблюсь,
затрудняюсь принять решение. В родительском доме мне почти ничего не
приходилось решать. При муже я тоже чувствовала себя, как за каменной
стеной.

Зато уже в моей вдовьей жизни на меня навалились проблемы, не
обязательно крупные. Купить – не купить, отдать – не отдать, ехать – не
ехать. Правда, повзрослевшие дети уже были в состоянии кое в чём меня
поддержать советом. И всё-таки бывали ситуации, когда мне требовался
совет бывалого мужчины. Иногда обращалась к Зиновию Моисеевичу
Пиковскому, но чаще прибегала к житейскому опыту моего свата Израиля
Самуиловича. Например, в деле обмена жилплощади, на всех его этапах.

Ещё задолго до того, как мы получили реальную возможность
разъехаться с соседями и поселиться отдельно, я мечтала о выходе из
опостылевшей коммуналки, хоть и понимала, что это неосуществимо.

Но однажды Израиль Самуилович,
будучи в курсе моей мечты, сообщил мне,
что знакомые его знакомых хотят обменять
двухкомнатную квартиру на две хорошие
комнаты (какие-то у них были резоны).

Он сказал, что вряд ли эта квартира
может оказаться хорошей, но всё-таки
посмотреть её надо. Мы с Зуней поехали и
посмотрели. Это где-то в Юго-Западном
районе, в "хрущобе". Квартирка маленькая
и с неудобной планировкой, плохо
оборудованная. Когда я "доложила" об
этих смотринах, Израиль Самуилович сказал, что нам с такой дырой
связываться не стоит. Я возразила:
– Но ведь лучшего я никогда не дождусь, а коммуналка до того
осточертела, что вешаться хочется.
– Ну, чем вешаться, лучше согласиться хоть на дыру.
– Но, если я соглашусь, я уже оттуда никогда не выберусь.
– Тогда не соглашайтесь.
– А что же мне тогда, так и пропадать в коммуналке?
Чтобы выйти из тупика, он рассказал мне еврейский анекдот:

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 169

" Женщина овдовела, оставшись с кучей детей и без средств. Чтоб как-то
заработать, она стала выпекать хлеб на
продажу. Дело нелёгкое, ежедневно
месить большое количество теста трудно.
Пошла она на могилу мужа, хотела
пожаловаться покойнику, а за ней
незаметно увязался местный насмешник.
Спрятался вблизи могилы в кустах и стал
отвечать женщине от лица покойника. И
вот такой получился диалог:
– Хаим, Хаим! Ты себе умер, лежишь
себе в земле, а я тут мучаюсь. Мешу
большие дежи теста, пеку хлеб на
продажу. Руки у меня опухли, спину
разогнуть не могу.
– Перестань надрываться, не надо
тебе печь хлеб.

– А больше мне не на чём заработать. Денег ты мне не оставил.
– Ну, так пеки.
– Но я же выбилась из сил.
– Ну, так не пеки.
– Эх, Хаим, Хаим! Ты как был при жизни идиотом, таким и остался."
Это меня в какой-то степени метко характеризует.
И всё же я нашла резон, чтобы отказаться от этой квартиры.
Я вспомнила, что, когда в ГСПИ-7 встал вопрос о предоставлении нашей
семье жилплощади, нам предложили на выбор: либо эти две комнаты, либо
отдельная квартира в Хорошово-Мневниках. Мы с Исааком съездили,
посмотрели, и он решительно отказался от этой квартиры, и не только
потому, что это далеко от работы. Он сказал тогда: "Нет квартиры – и это не
квартира". Такая же "хрущоба" и точно та же планировка, что и на Юго-
Западе.
Таким образом Исаак и после смерти помог мне принять решение.
Теперь опять ломаю голову над многими проблемами.

Мой трудовой путь

Надо рассказать и о моем трудовом пути, хотя он был и коротким и
достаточно скромным. Его течение прервалось, как вы помните, у «разбитого
корыта», точнее – у ликвидированной газеты в начале войны.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 170

После войны я не сразу ощутила возможность работать: дети были малы,
да и новые рождались. Только в 1950 году я начала более или менее
активные попытки устроиться. Хотелось попасть снова на корректорскую
работу. Ночная работа меня бы удовлетворила, поскольку дети были бы на
глазах. Обошла много редакций, но всюду мне отвечали, что перерыв в
работе был большой, и что я утратила навыки. Просилась на курсы, но туда
принимали выпускников средней школы, а меня считали старой.

Была такая газета – «Московский рабочий», превратившаяся потом в
«Московскую правду». Там нуждались в корректорах. Но человек, которому
подчинялась корректорская, оказался евреем и честно признался мне, что
это обстоятельство мешает ему принять на работу свою соплеменницу. Такие
были времена.

Я даже сунулась было, согласно объявлению, на прослушивание в хор
дома культуры военно-воздушной академии (по соседству, на
Красноармейской). Там как раз набирали сопрано. Но мне уже было больше
35 лет, и меня к прослушиванию не допустили.

И лишь к концу 1962 года, живя уже на Самотечной, мне удалось
устроиться на работу. И это благодаря Исааку.

Он как-то встретил бывшего сослуживца Тевосяна, сына бывшего
наркома тяжелой промышленности. Тот похвастал, что стал главным
инженером только что созданной проектной организации. Исаак сразу же
его попросил устроить на работу жену. К счастью, организация была еще
совсем не укомплектована, и для меня нашлось место, поначалу совсем не
подходящее.

Через несколько дней мне было по телефону предложено зайти в отдел
кадров. Вся эта организация – Проектное бюро радиоэлектроники –
отпочковалась от большого института ГСПИ-6, который находился на улице
Усиевича, вблизи метро «Сокол».

Институт скинул своей дочерней организации часть своих объектов
вместе с уже выполненной для них частью работы. Помещения у проектного
бюро не было. Временно расположились два отдела в бывшем пожарном
депо на Авиамоторной, один у «Сокола», на Балтийской, остальные – в
церкви Троицы в Вишняках, на Пятницкой. Отдел кадров находился между
станциями метро «Семеновская» и «Электрозаводская» в халупе,
напоминавшей заколоченную торговую палатку. Вот туда я и пошла
оформляться.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 171

Моя должность называлась сначала
«техник-архивариус». В дальнейшем
организация стала называться
Проектным бюро капстроительства (это
камуфляж), а я именовалась
заведующей техническим архивом.

И вот я на работе. Мое хозяйство –
технический архив – на Авиамоторной,
в пожарке. Но дело в том, что архива то
никакого не было, мне еще предстояло
его создать. В маленькой комнатке,
вроде чулана, я застала на полу груду
папок и книг в одном углу, а в другом –
обтрепанные, лохматые рулоны калек
(не калек!).
С чего начать, я не знала, спросить не у кого было, никто ничего не знает,
а чесать зат лок бесполезно. Развернула я несколько рулонов и по
штампам разобрала, что в каждом из них чертежи по одному объекту. Затем
покопалась в папках и книгах. Оказалось, что это переплетённые и не
переплетённые светокопии (синька) тех же чертежей. Тогда я всю кучу этих
синек разложила в один ряд вдоль стен, придав какое-то подобие системы:
по объектам, по профилям (строительство и архитектура, оборудование,
электроснабжение, водоснабжение и т. д.). Затем раздобыла в хоз. отделе
амбарную книгу и всё это добро переписала, а порядковые номера наклеила
на папки. Кальки, до поры, до времени, убрала на антресоли.
Это была документация, переданная нам в готовом виде из ГСПИ-6. Мне
поручили вывезти из ГСПИ-6 ещё столько же материалов. Но попросила
сначала достать мне хоть какие-никакие стеллажи, чтобы не валить снова на
пол. С того и пошло. Скоро стала поступать и техническая документация
собственного производства. Полки заполнялись быстро, потребовалось
большее помещение. Но лишь спустя год архив переселили – куда бы вы
думали? – в купол церкви на Пятницкой. Туда же поместили и техническую
библиотеку.
А купол – это купол: полусфера, без окон, дневного света нет, но
просторно. Правда, стеллажи пришлось несколько выдвинуть к середине, так
как под край свода они не влезали. Зато за стеллажами оказались закутки,
куда можно было запихивать наименее нужные материалы. Надо вам

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 172

сказать, что тех. архив не только хранит чертежи, но и выдаёт их
систематически исполнителям – то для продолжения, то в качестве аналога.

В церкви мы тоже оставались недолго, её начинали реставрировать.
Проектное бюро, приняв долевое участие в строительстве кооперативного
жилого дома вблизи Смоленской набережной, получило в этом доме первый
этаж, полуподвал и просто подвал, а также технический этаж (в сущности
чердак). Меня поместили сначала в полуподвале, а затем на чердаке.
Хозяйство моё разрасталось, и помещение приходилось менять.

Наконец, на четвёртом году моей работы, проектное бюро заимело
большое собственное здание в районе метро "Калужская". Там дали архиву и
библиотеке огромный зал, и стала совершенствовать своё хозяйство. По
моим собственным чертежам и расчётам были заказаны удобные стеллажи,
ящики-комоды для калек, стремянки, картотечные ящики (библиотечные
мне не подходили). Дали мне также помощницу.

Я побывала в нескольких проектных организациях, присмотрелась к их
архивной системе, кое-что переняла. Но в основном мне у себя больше
нравилось, где-то я даже передала опыт. Главный инженер Волков однажды
предложил мне написать нормаль (руководство) по архивной службе и
обещал содействие в издании. Но я постеснялась, не сочла себя настолько
сведущей.

Хотя я была, в общем "мелкой сошкой", в моей работе тоже были свои
подводные камни.

Люди, естественно, попадались самые разные. В основном инженеры
представляли серую массу. Даже удивительно, что они когда-то были
студентами, которых принято считать эрудитами, остряками, выдумщиками.

Но были и исключения.
Мне нравились, например, девушки из патентной группы. Они были
выходцами из филологического факультета МГУ и испытывали душевные
страдания из-за того, что приходится иметь дело с материалами,
написанными, как они выражались, языком папуасов.
Был симпатичный во всех отношениях инженер Майский. Он был
способен одним своим видом или замечанием вполголоса пресечь любое
хамство. Например, начальник проектного бюро Путилов (поскольку у нас
был не институт, то босс назывался не директором, а начальником), не злой,
но довольно неотёсанный мужик, однажды, вздумав сделать этому парню
выволочку, начал разговор с громоподобного крика: "Послушайте,
Майский!". Тот еле слышно ответил, не дав ему докричать до конца:

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 173

– Пётр Семёнович, не надо так громко произносить мою изящную
фамилию. Путилов осёкся, и выволочка не состоялась.

Если говорить о неотёсанности, то тут пальма первенства принадлежала
Королёву. Это было вообще быдло. Сначала он заведовал светокопией и
переплётной. Но, будучи партийным, захотел чина. Нахальством и грубостью
он добился того, что его назначили начальником отдела, а отдел для него
сколотили искусственно. В него вошли, кроме светокопии и переплётной,
библиотека, архив, патентная группа и группа технической эстетики
(дизайнеры). Уважения среди подчинённых он не снискал. В разговоре он
каждую фразу начинал словом "значит", и буквально все от этого ёжились.

Можете себе представить чувства "избалованных" филологов из
патентной группы. Как–то к Новому году они сочинили на него эпиграмму и
поместили её в стенгазете:

Значит, есть у нас начальник,
Значит, любит коллектив,
Значит, часто нас ругает,
Значит, строг, но справедлив.
И дальше в таком же роде. Съел, хоть и поперхнулся.
Выделялся своей воспитанностью мальчик со знаменательным именем:
Владимир Ленин. Откуда взята фамилия – не известно. Но уж от имени
родители могли его избавить. Парень ужасно переживал, мечтал изменить
фамилию.
Были умные, обходительные люди среди ГИПов (гл. инженеры проекта).
Как не вспомнить, например, умного старика Вайнберга , интересного,
полного юмора украинца Кришталя, дурака из дураков Калыгина (вы его
должны помнить, как соседа по садовому участку. Ведь он раньше работал в
ГСПИ-7). Ну, дурак у меня случайно затесался среди умных. Была даже одна
ГИП-ша, еврейка Злотникова, не очень приятный человек.
Но один ГИП засел у меня в памяти в связи с особыми обстоятельствами.
Его фамилия Богомольный. Звали его все Романом Семёновичем. Но
однажды, когда ему понадобился материал с грифом "для служебного
пользования", он оставил у меня в залог паспорт. В нём были указаны имя и
отчество Фроим Симхович. Надо сказать, что Фроим к Роману не имеет
никакого отношения. Фроим, а правильнее – Эфраим, по-русски звучит как
Ефрем. Но не в этом дело.
В памяти у меня всплыли факты из моей ильинецкой юности.
У меня была подруга, не из самых близких, но мы с ней хорошо друг к
другу относились. Её звали Фира Богомольская (по школьному Фитка). У этой

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 174

Фитки был старший брат, и звали его, кажется, именно Симха. Он был женат
на девушке из нашего круга, Вуне Шикорянской, и у них был маленький
сынишка. Как звали сынишку, я не помню. Не Фроим ли? По возрасту наш
Богомольный вполне подходил. Надо было с ним поговорить, но я это
откладывала. Затем он уехал в командировку, а я ушла на пенсию раньше,
чем он вернулся. Мне до сих пор жалко, что я этого не выяснила. Ведь если
это был действительно тот Богомольный, я могла бы узнать о его родных,
которые мне небезынтересны. Вуня Шикорянская была очень хорошая
девушка, года на два старше меня. А Фитка ещё при мне вышла замуж за
украинца Мишу Скрипняка – одного из бандуристов, о которых я писала. Она
родила ребёнка и вместе с мужем уехала в Западную Украину.

Ну, это лирическое отступление. Осталось сообщить о благополучном
окончании моей трудовой деятельности.

В апреле 1968 года меня проводили на пенсию. Стаж мой в общей
сложности составлял 16 лет, но продолжать работу я была не в силах. Не
работа мне была тяжела, а ежедневная езда с пересадками. Так что и
пенсию мне положили неполную. Но впоследствии (несколько лет тому
назад), согласно новым правилам, мне причислили к стажу и учёбу в
агрошколе, и перерывы по уходу за детьми – и получилось аж 25 лет. Так что
теперь я полноправный пенсионер.

Скучать мне и в этой "должности" не приходится. Праздность мне всегда
была противопоказана. Стараюсь быть полезной. Я не перенапрягаюсь,
делаю то, что мне под силу. Радуюсь, когда мой даже мизерный труд кому-то
что-то облегчил, высвободил чьё-то время, необходимое для других дел.

Жаль, что зрение всё больше подводит. Всё же и шью, и чиню понемногу.
А отношение ко мне всех моих детей – выше всех похвал.

СПАСИБО!

Фридочка настаивает, чтобы я на этих страницах запечатлела свой давний
графоманский грех – басню, которую я когда-то написала для стенгазеты
проектного бюро. Я не хотела. Ведь этот опус годился только для всеядной
стенгазеты, Основана она, конечно, на истинном факте, который произошёл
в 4-ом отделе (сантехника).

У басни не было, кажется, названия. Ей было предпослано вступление о
том, что соловья, мол, баснями не кормят, но, что стенгазета не соловей –
съест и басню, даже халтурную.

Ну, что ж, НАТЕ, читайте. Смейтесь над старухой.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 175

Один солидный слон,
Как мне поведал некто,
Отделом управлял
В лесном бюро проектов.
Слон обладал и опытом, и стажем.
Но при неполном штате, прямо скажем,
Как он ни бился, план трещал,
Не выполнялся в месяц и в квартал.
И стал начальник думать и гадать,
Кого в отдел работниками взять:
Бобры перевелись, бобры зашились,
Волы в лесу и сроду не водились,
Кроты зарылись глубоко,
С ослами ладить нелегко.
Нет ласточек, зато полно сорок.
Какой с них прок?
Они бездельничают, точат лясы,
Да пёрышки лохматят для прикрасы.
Но вот нашли медведя-работягу
И, мельком заглянув в его бумагу,
Зачислили, назначили оклад.
Начальник рад:
Хотя медведь не очень-то умелый,
Зато уж добросовестный и смелый.
Умел когда-то он ободья гнуть,
Авось и план поможет дотянуть.
Медведь и впрямь за дело взялся с ходу,
Расчёты сделал через пень-колоду,
Затем у кульмана41 пыхтел он и сопел,
И, наконец, таких наделал дел,
Что весь отдел,
Забыв приветы и улыбки,
Расхлёбывал его ошибки.

Не подобрать мне для морали слов,

41 Чертёжный инструмент.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 176

Да и не нужно слов пустопорожних.
Я лучше не скажу, чем дедушка Кр лов:
"Беда, коль пироги начнёт печи сапожник".

***
Общественная работа
Вернусь к прошлому.
Как много пропадало попусту рабочего времени. И не только из-зи
недобросовестности работников. Подлинным бедствием были так
называемые общественные нагрузки. В школе ли, в ВУЗе, на работе – везде
надо было выполнять общественные поручения, которые в большинстве
случаев никому не приносили пользы. Но ведь каждому приходилось когда-
нибудь получать характеристику. А в характеристике, в частности, слова о
хорошем отношении к общественной работе были существенным плюсом.
Меня лично до войны на работе жалели, как мать малолетних детей. Зато
уж на последней моей работе на меня взвалили редактуру стенной газеты.
По правде говоря, мне такой род деятельности нравился. Но времени на это
уходило уйма. Никто не хотел писать в газету, и мне приходилось самой
заполнять весь лист в разных жанрах и оттенках. Вообще от общественных
нагрузок каждый был рад увильнуть.
Только нашей Лизе в студенческие годы неслыханно повезло. Ей
поручили вести занятия по ликвидации неграмотности среди пожарных
Большого театра. Не знаю, постигли ли пожарные грамоту, но Лиза имела
возможность бесплатно (по контрамаркам) посещать любые спектакли – хоть
оперные, хоть балетные. Некоторые оперы она прослушала по нескольку
раз. Она даже пыталась дома напевать некоторые фрагменты. Мои дети
помнят, как она пела «О, дайте, дайте мне свободу», а также арию
Каварадоси из «Тоски».

***
Об опоздании
Мне теперь очень трудно ходить. На ноги я не жалуюсь, они у меня не
болят. Я, кажется, могла бы даже плясать, если бы не дыхание. Как раз с
дыханием дело обстоит неважно. Через каждые несколько шагов приходится
останавливаться, отдыхать.
То ли дело в молодые годы!
Надо вам знать, что в довоенные годы существовал закон, по которому
опоздание на работу на 1-2 минуты влекло за собой административное

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 177

взыскание, а 20-минутное опоздание приравнивалось к прогулу. За него, как
и за натуральный прогул, человека привлекали к суду.

Обычно я на работу ездила на трамвае. Возле нашего дома была
конечная остановка, трамвай проходил по Малой Дмитровке (улице Чехова),
где я и работала. Хорошо, если, выйдя из дома, я застану трамвай на месте. А
если нет? Тут уж мой своевременный приход на работу под вопросом. Ведь
неизвестно, сколько придется ждать трамвая. И я, как говорится, брала в
руки ноги.

Бегом пересекала Петровский парк, бежала к метро «Динамо». Иногда из
парка, через просветы между домами, видела, как пришел и ушел трамвай,
корила себя, но все же иначе поступить было бы рискованно. На метро
проезжала две остановки до «Маяковской», и, не переводя дыхания, бежала
наверх. Вы ведь знаете, что там нет эскалатора.

От «Маяковской», опять-таки на большой скорости, пробегала всю
Садово-Триумфальную, до угла Малой Дмитровки, потом по ней до
середины улицы и, не сбавляя скорости, влетала во двор типографии, налево
от улицы, затем в проходную, и успевала тютелька-в-тютельку снять с доски
карточку, пробить ее, а уже минуя турникет, переводила дыхание и бежала
на третий этаж.

Действительно, «б ли когда-то и м р саками».

Часть 9 И С А А К

Жизненный путь ИСААКА

Я уже написала вкратце, кто из родственников кем был. Написала
столько, сколько знала.

О жизненном пути Исаака хочу написать как можно подробнее, как о
самом любимом и близком мне человеке.

Без препятствий ничья жизнь не проходит. Но по сравнению с тем, как
ему приходилось пробиваться, ваша жизнь, дети мои – сплошной триумф. Я
не забыла, с какими вы встречались и продолжаете встречаться проблемами.
Но роптать вам не надо.

Не говоря уже о разных социальных факторах, ему всегда мешала
работать сильная близорукость. Правда, в этом было и что-то хорошее. Из-за
слабого зрения он был освобожден от воинской обязанности со снятием с
учета. Всю войну он был с нами.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 178

До поступления в университет он, чтобы обрести право учиться, работал
сначала в Гайсине на кожзаводе,
потом в канцелярии ЧОНа (части
особого назначения. Впрочем,
назначения- то я толком и не знаю).
Потом в Тульчине подвизался в
Окружном суде как следователь-
практикант.
Далее видим его в Москве
студентом. Окончил он университет
в 1930 году. Это был досрочный
выпуск. Я помню приказ по
факультету с перечислением
нескольких лучших студентов,
выпускаемых досрочно. Но я сейчас
не могла эту бумажку отыскать.

Не знаю когда – при поступлении, или позже, была определена его
специализация. Но на дипломе, который назывался по-тогдашнему
свидетельством (а МГУ назывался 1-ым МГУ), указано "Экономико-правовое
отделение".

Юриспруденция, как мне известно, была его любимой отраслью.
Экономику же он, по-видимому, считал более приложимой к жизни. Она
действительно кормила его ряд лет.

По окончании университета работал в Льноцентре, о котором имею
слабое представление. Тогда же начал преподавать политэкономию в
кооперативном техникуме. Продержался там несколько лет, но прозорливые
друзья советовали ему бросить это дело. Ведь могут подловить на каком-
нибудь пустяке, прицепиться к слову – и жди неприятностей. Тогда, правда,
ещё не очень сажали, но "пришивали" нежелательные хвосты.

Уже к 1935 году ему удалось устроиться в Научно-исследовательский
институт питания, где он вёл научную работу по правовым и экономическим
вопросам. Профиль института ему не импонировал. С большим трудом и при
поддержке друзей он в 1936 году устроился в ИПЭИ – институт
промышленно-экономических исследований. Здесь он, что называется,
нашёл себя. Вскоре его утвердили старшим научным сотрудником и дали
должность Учёного секретаря института. Совсем неплохо.

Но в 1937 году, вскоре после нашей женитьбы, ИПЭИ закрылся. Даже
пришлось размениваться на совсем неинтересные и скудно оплачиваемые

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 179

мелочи. Сначала приткнулся к Московскому городскому управлению лёгкой
промышленности. Там он именовался "Юрист-методист". Потом –
Мособлметаллпромсоюз. Здесь он консультант по гражданскому и
трудовому праву и имел дело с множеством мелких полукустарных
предприятий на территории всей области. В общем, сплошные "рога и
копыта".

Была в эти годы и отрада. Исаак наладил связь с Институтом права
Академии Наук СССР, стал посещать его семинары, делал доклады. Его
утвердили членом секции Института права. Сохранился его членский билет с
отметкой "действителен до
1.1.41". А дату выдачи билета мы
с Фридой искали, но не нашли.
Этот членский билет – красная
корочка с тиснением привёл в
священный трепет дедушку
Берку, когда Исаак показал его,
приехав в Гайсин. Отец ходил с этой корочкой по соседям и хвалился:
"Смотрите! Мой сын – академик!".

А сын в то время ещё мечтал о кандидатской степени. Несмотря на
отсутствие систематического руководства и тяжёлые материальные условия
семьи, он в эти годы (1939-40) написал диссертацию.

Называлась она "Предмет, система и
метод советского права". Размах, как
видите, приличный. Показал кое-кому в
Институте права. Похвалили. А
официальный отзыв давала некая Карева и
охаяла. Можно было бы ещё бороться, но
началась война. Было не до того. После
войны он по своему усмотрению
многократно переделывал эту работу и в
конце концов разочаровался и забросил.

Далее вам всё о нём известно, вплоть до
поступления в ГСПИ-7 и возвращения в
Москву.

Теперь я расскажу о его работе в ГСПИ, и
о том, что было с этим связано.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 180

Как попал Исаак в ГСПИ-7, вам известно. Это был счастливый случай.
Служба его в этом институте была не мёдом мазана, однако он проработал в
нём 20 лет, до самой своей кончины.

Работу он любил, ему было интересно, и это оживило его. Но отношения
с начальством сложились конфликтные раз и навсегда. Дело в том, что по
должности он был обязан блюсти законность. А начальство часто было
заинтересованно как раз в нарушении закона. Ну, понятно, как это бывает.
Выжить его из института никто не хотел, другого неоткуда было взять,
всячески прижимать – пожалуйста.

Оклад ему положили мизерный. А когда он просил дать ему хотя бы ещё
какую-нибудь работу, так как на 100 рублей в месяц невозможно прожить с
семьёй, ему отвечали: – Но ведь вы же живёте!

Правда, на короткое время ему дали полставки экономиста. Но вскоре
ему установили по зрению 2-ую группу инвалидности и стали выплачивать
пенсию – 55 р. в месяц. Пришлось от полставки отказаться.

Порядок был таков: работающий инвалид пенсии не получает, но, если
инвалидность получена по зрению, он имеет право одновременно и
зарплату, и пенсию. Но для этого его заработок не должен превышать 120
рублей. Тут у него всё сходилось.

Но администрация и в этом ущемляла. Каждому члену коллектива
полагалась ежеквартальная премия, сумма которой определялась по
чистейшему произволу зам. директора Краснова и нач. планового отдела
Лихачёва. Были эти премии довольно внушительными. Может и верно, что
юрисконсульту, менее других влияющему на выполнение плана, полагается
меньше. Но они избрали прямо-таки издевательскую точность. Размер его
премии был ровно 21 рубль. Вместе с зарплатой это составляло 121 рубль, и
он терял право на пенсию. И так повторялось каждый третий месяц. Он
просил давать ему 19 или 20 р. или вовсе не давать премии, но они
оставались при своём.

В арбитраже министерства вооружения, а также в городском и союзном
арбитраже Исаак вёл все дела ГСПИ-7, отстаивая его интересы. Это был
самый любимый вид его служебной деятельности. Каждое дело он
выигрывал – будь то иск института или иск другой организации к институту.
Если он чувствовал, что дело безнадёжное, он просто добивался от
администрации его закрытия. Все его арбитражные выигрыши играли
чувствительную роль в финансовом положении института.

В его собственном финансовом положении его в какой-то мере
поддерживала профсоюзная организация.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 181

Ему давались поручения от имени профорганизации защищать интересы
отдельных сотрудников в суде. Это были дела нелюбимые: гражданские иски
о разделе жилплощади, выселение или вселение, семейные споры, одним
словом – дрязги. Те, для кого это делалось, иногда платили ему.
Профорганизация, да и администрация – надо отдать должное – смотрели на
это сквозь пальцы, хоть и грозили пальчиком. Но и тут он не за каждое дело
брался, никогда не заступался за неправую сторону.

Иногда исполнял роль третейского судьи. Был, например, случай, когда
один сотрудник просил помочь его брату в бракоразводном деле. Муж,
видите ли, подозревал жену в супружеской неверности на том основании,
что она, как переводчица, встречается с иностранцами. Попутно с разводом
он хотел отнять у неё 9-летнего сына на воспитание своим родителям.

Исаак, во-первых, отказался от гонорара, затем пошёл к этому брату
домой, пригласил туда же и его жену, убедил их в абсурдности всех
претензий и помирил супругов. Они после этого хорошо жили, Исаака и меня
с ним приглашали в гости.

Это не единственный случай. Были и такие клиенты, за которых он болел
душой и боролся за них не формально. Таким был, например, Степанов,
старик, бывший сотрудник ГСПИ-7. У него было несколько браков, и бывшие
жёны через суд требовали от него каких-то материальных благ (жилплощадь,
драгоценности и т.п.). А когда он был уже смертельно болен, то все эти дамы
разбежались, никто не хотел за ним ухаживать.

При нём осталась самая первая жена Ольга Викторовна, которой ничего
от него не было нужно. Тем не менее они её таскали по судам. Исаак
выступал в суде на стороне Степанова и Ольги Викторовны. Смерть
Степанова способствовала его инфаркту. Судебное дело оказалось очень
тяжёлым.

Надо сказать, что при всех жизненных невзгодах, которые его
преследовали, он оставался жизнерадостным человеком.

Основная масса сотрудников уважала Исаака, у него было немало друзей,
которые его поддерживали. Очень дружил он с Зиновием Моисеевичем
Пиковским, главным бухгалтером института.

Все письменные материалы по арбитражным и судебным делам он
составлял дома. Ввиду его плохого зрения, мне приходилось всё писать под
его диктовку. Потом вместе редактировали и после этого на работе все
бумаги перепечатывались на машинке.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 182

Первый инфаркт застиг Исаака на садовом участке (позже расскажу, как
мы стали садоводами).

Был конец марта, снег стал подтаивать, и он счёл необходимым
немедленно разгрести вокруг деревьев снег, чтобы не прели корневые
шейки. Я отговаривала, предлагала в другой раз поехать вместе, но он всё-
таки поехал. Едва успел освободить две яблони, и почувствовал себя плохо,
побрёл к станции, превозмогая боль в сердце. Шёл долго, отдыхал, вешаясь
на заборы, а на платформе потерял сознание. Его положили на скамейку в
станционном здании, кто-то привёл с медпункта фельдшера, ему сделали
укол, и он пришёл в себя.

В этот момент вошёл возвращавшийся со своего участка садовод
Горбачёв. Он узнал Исаака и решил отвезти домой. Не дождавшись носилок,
взял его на руки и внёс в вагон. В Москве на платформе уже ждали санитары
с носилками. Хотели его доставить в железнодорожную больничку рядом с
Савеловским вокзалом, но он взмолился:

– Я умираю и хочу, чтобы это было дома, около моей семьи.
Ну, донесли его до трамвая, а там уж он весь путь проделал, находясь на
руках у Горбачёва, который и в квартиру внёс его на себе. Уложила я его в
постель, вызвала "скорую". Картина была ясна, диагноз не вызвал
подозрений.
Минут через двадцать пришла участковый врач Мария Николаевна
Лурье, очень хороший человек. Она дала мне указания на ближайшее время
и так же, как и врач "скорой", сказала, что в больницу его можно везти не
раньше, чем через 20 дней. Всё это время она ежедневно по 1-2 раза
наведывалась. И только в середине апреля его поместили в больницу.

Это было в 1957

году. Больница

оказалась по соседству,

на том же Старом

Петровско-

Разумовском проезде,

через дом от нашего.

Пролежал он там более

полутора месяцев.

Я забросила дом,

детей. Еду для них

готовила от случая к

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 183

случаю, едва выкраивала часок, чтобы сходить в магазин. В больницу я
приходила ежедневно к 7 часам утра, умывала его, кормила завтраком с
ложечки; в течение дня выполняла около него все обязанности санитарки,
собственноручно кормила его обедом и ужином, а домой уходила только
убедившись, что он уже спит. Его поддерживало не только мои услуги, но и
моё присутствие. Рано утром он радовался звукам моих шагов на лестнице.

Его почти ежедневно навещали сослуживцы. Между прочим, его
спаситель Горбачёв умер от инфаркта ещё до того, как Исаака поместили в
больницу. Но ни я, ни сослуживцы ему об этом не говорили.

Лежал он в двухместной палате, головой к двери, в противоположном от
окна углу. Когда ему стало лучше, во двор больницы стал иногда приходить
Зуня (ему шёл 10-ый год). Через окно третьего этажа я ему сообщала, что
папе лучше, а затем, по моему сигналу, он следил за полётом конфеты,
которую отец, изловчившись, выстреливал в окно, подбирал эту конфету и
уходил домой вдвойне довольный.

Вначале июня, по его настоятельной просьбе, его выписали, хотя он ещё
не научился ходить. Умные врачи поняли, что ему дому будет лучше и что
мне можно его доверить. Его лечащим врачом был заведующий отделением
Серебряный Леопольд Моисеевич (нянечки звали его Лимпой). Охотно
заходил побеседовать и врач другого отделения, семейный знакомый
Александр Соломонович Зеликович.

Дома мы выводили его в палисадник и сами сидели с ним в тени
деревьев. Я мыла его на кухне, когда не было соседей. Под такой опекой он
прожил ещё месяц и наконец выздоровел. После этого он прожил ещё шесть
лет, работая.

В 1960 году мы переехали на Самотёчную, где ему было намного удобнее
и жить, и работать. Но именно здесь в 1963 году его настигла смерть в лице
повторного инфаркта.

28 мая мы оба проснулись рано. Был он бодр, шутил, обсуждал со мной
планы на лето: ехать ли нам в гости к моим родным, или их к себе
пригласить. Наконец я поднялась с постели и сказала, что мне пора готовить
завтрак. Он тоже хотел встать, вызвался идти в магазин за кефиром, но я его
отговорила, и он решил ещё полежать.

На кухне я успела поставить на огонь чайник и тут же вернулась в
спальню, чтобы посмотреть на часы. Будильник стоял на шкафу напротив
кровати, и я стала к кровати спиной.

Вдруг слышу храп. Я даже сыронизировала: каков молодец – только-что
рвался в магазин за кефиром, а уже храпит. Но обернувшись, я поняла, что

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 184

это не храп, а предсмертный храп: глаза странно закатились, пальцы
судорожно сжимались. Я только крикнула: "Что с тобой?", дети на мой крик
прибежали из соседней комнаты, и в ту же минуту он затих. Прибывшая "
скорая" констатировала скоропостижную смерть.

Соседки ещё не успели уйти, так что прибывши на работу, они уже
оповестили о случившемся весь институт. Сразу стали приходить
сослуживцы. Похоронили мы его 30 мая, в пятницу. Ему не было ещё 60 лет.

Вскрытия не требовалось, и так всё было ясно.
Дети мои! Не забывайте папу никогда. Он был очень хорошим
человеком, умным и справедливым.
ПОМИНАЙТЕ ЕГО.

Как завоёвывалась МОСКВА

Исаак приехал в Москву в 1927 году с намерением поступить в
университет.Был он по тем временам шикарно
экипирован: кожаная тужурка и кожаная
фуражка. А образование – 5 классов гимназии
(после этого гимназию закрыли). Недостаток
знаний восполнил самостоятельно, а что ещё
важнее – запасся направлением от
республиканских властей.

С той же осени он стал студентом
математического факультета МГУ. Но вскоре
почувствовал, что слабое зрение не позволяет
ему разглядеть формулы на доске. Пошёл на
приём к ректору (этот пост занимал А. Я.
Вышинский). Тот не упустил случая слегка
поиздеваться над провинциалом, но разрешил
перевод на юридический факультет.

Жить было негде, места в общежитии не
давали. Приходилось постоянно искать повод, чтобы посидеть в помещении
Центрального Телеграфа. Тепло, светло, университет рядом на Моховой.
Часто выгоняли. Пробовал на вокзалах ночевать. Наконец получил койку в
общежитии на Стромынке.

Кто видел это общежитие, знает, какая это клоака. Народ из разных
вузов, закутков множество, порядку никакого, да ещё много шансов быть
побитым. Но всё же, хоть какой-то ночлег.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 185

Через пару лет приехали Соня и Лиза, а ещё позже Пинчик и Гита – самая
младшая. Все были слабо подготовлены, очень плохо знали русский язык, так
как учились в Гайсине в еврейской школе. Однако Соня поступила в Институт
иностранных языков (невероятно, но факт), а Лиза в техникум, кажется,
педагогический, по окончании которого поступила в МХТИ им. Менделеева.

Пинчик мечтал об артистической карьере, и в нём действительно что-то
было, а пока он и Гителе в какие-то техникумы попали. Все жили в разных
общежитиях и общались от случая к случаю. Дома, в Гайсине остались
скучать родители. Конечно, своё хозяйство давало им возможность помогать
детям посылками. Слали масло, домашний сыр, яйца, фрукты. Но посылать в
общежитие – как в прорву. А несколько общежитий – несколько прорв. И
вообще жить врозь ребятам обходилось дорого, да и неудобно. Тогда они
сняли комнату где-то в Покровско-Стрешневе и зажили впятером. Тоже не
мёд.

Спустя некоторое время решили, что лучше всего выписать родителей,
перебазировать их хозяйство в Подмосковье и жить так же, как жили в
Гайсине.

Купили большую кооперативную дачу с земельным участком в
Малаховке. Деньги прислали родители, ликвидировав для этого
значительную часть своего хозяйства. Затем дачу отремонтировали,
приспособили для круглогодичного проживания и стали устраиваться. В
апреле 1934года, в канун православной пасхи, они впятером перевезли на
электричке часть вещей. Пиня и Гита остались ночевать, а остальные
вернулись за оставшимися вещами.

В ту же ночь произошла ужасная трагедия. Пинчика и Гителе местные
бандиты зарубили топором. Ему было 24года, а ей 17. Убийство осталось не
раскрытым, хотя следствие вёл выдающийся криминалист Л. Шейнин,
который впоследствии "ударился" в литературную деятельность.

Вот какую жертву понесла семья на пути к завоеванию Москвы.
Оставаться жить в этой даче они уже не могли. Родители остались мыкать
горе в Гайсине, где и сами погибли ровно 10 лет спустя. А Исаак вернул дачу
кооперативу, выпросив взамен одну комнату в Москве, в коммуналке, в
деревянном доме, принадлежавшем тому же кооперативу. Вскоре
кооперативы (тогдашние) ликвидировали, а дома стали муниципальной
собственностью.

Сначала в этой комнате жил Исаак с двумя сёстрами. В том году он
женился и привёз меня. Тогда же вышла замуж и Соня, так что одним домом
мне с ней жить не довелось. С Лизой мы прекрасно ладили, она жила с нами

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 186

вплоть до своего замужества (1951г.). Даже некоторые её чудачества не
портили наших отношений. Она, например, совершенно не умела считать
время и иногда говорила примерно так:

"Вот заскочу в Менделеевку, по дороге заскочу в Суриковскую
библиотеку, там часок позанимаюсь, потом заскочу в баню, а ещё надо
заскочить в пару магазинов, ровно через два часа я буду дома". Слово
"заскочу" на идиш даже ближе было в дословном переводе к "затанцую"
(арайнтонцен). Или вот: сунет она по рассеянности немытую тарелку в
буфет, а ей на это укажу. Ответ звучит так: "Мэйле, их об цу дир кайн тане
нит" (Ладно, я к тебе не имею претензий). И совсем не обижалась, когда я в
этих случаях смеялась. Вообще она была и осталась очень доброй и
искренней.

Когда у нас родились дети, нас уже в этой комнате стало четверо, потом
пятеро. После рождения Зуни нас было уже 6 человек. Я даже затрудняюсь
сейчас вспомнить, как у нас были расставлены постели. Одно время даже
рояль помещался, правда комната была не маленькая, 20 м2 + терраса.
Внутри нашей семьи, в этой единственной комнате, мы даже не особенно
ощущали неудобство, многие жили хуже.

Вот только проклятущий быт коммуналки донимал. Соседки, в
особенности две сестрицы-вековухи Яхнены, были, конечно, сущие ведьмы.
Но и хорошие соседки по коммуналке есть соседи по коммуналке. Об этом и
распространяться не хочется.

Там мы прожили до 1960 гола, там Исаак в 1957 году перенёс свой
первый тяжелейший инфаркт.

Потом над нами "смилостивилась" администрация ГСПИ-7 и дала
жилплощадь в новом доме, построенном для своих сотрудников. Это была
опять-таки коммуналка. Правда, дом совсем другой категории, и место
престижное (площадь Коммуны). Но коммуналка остаётся коммуналкой со
всеми своими прелестями.

Во многом, откровенно говоря, нам здесь было удобнее. Во-первых –
горячая вода, ванная и прочие современные удобства. Во-вторых, дом
находился в непосредственной близости к месту работы. Он, собственно,
был пристроен к зданию ГСПИ-7. Чтобы попасть на работу, Исааку надо было
выйти из подъезда и войти в другой. В обеденный перерыв он по телефону
извещал меня, что направляется домой (время он мог выбирать сам). Я сразу
ставила еду на стол, чтобы он не терял лишней минуты, и таким образом он
успевал после обеда полчаса поспать.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 187

Каким образом, с какими перипетиями нам удалось выменять себе
нынешнюю квартиру на Сельскохозяйственной – не Бог весть какие хоромы –
вы знаете не хуже меня. Это случилось уже в 1976 году.

Вспоминая 1957 год...

Сегодня 2 января 1999 года. Вот и перешагнули в Новый год. Отдохнув от
связанных с этим хлопот, можно и повспоминать.

В мои зрелые годы я плохо одевалась. У нас не хватало денег не только
на красивые вещи, но и просто на необходимые. Я по этому поводу не
комплексовала, обходилась тем, что было. Зато Исаак очень переживал
оттого, что не может обеспечить меня как следует. А я, наоборот, считала, что
ему нужнее. Ведь я была дома, а он – на людях, и внешний вид влияет на
авторитет.

Когда он лежал в больнице с первым инфарктом, я не отходила от его
постели с утра до вечера, поскольку он был беспомощен, как младенец. Вот
тогда и вырвался у него «крик души»: «Мне бы только подняться! Мне
только бы надеть брюки и почувствовть себя человеком! Дорваться бы до
дела! Ты тогда у меня вся в золоте будешь ходить!»

Я же мечтала не о золоте, а о том, чтобы он в самом деле поднялся. Было
мне тогда уже 44 года. Вернее – всего лишь 44 года.

Сейчас у меня есть одежда на все случаи жизни. Только случаев уже
предвидится мало. Дети меня задаривают сверх всякой меры. Мне никогда
не износить всего, что у меня есть.

Гостеприимство

Исаак отличался гостеприимством – не показным, а настоящим,
душевным. Даже когда мы жили в самой коммунальнейшей коммуналке (Ст.
Петровско-Разумовский проезд), всей семьёй в одной комнате, он охотно
предоставлял ночлег и стол приезжавшим в Москву всяким дальним
родственникам, просто знакомым или землякам.

О близких родственниках я не говорю. Таких тётя Соня спешила зазвать к
себе, намекая (да они и сами догадывались), что мы малоимущие. А нам это
было обидно. Такие гости, разумеется, приходили к нам повидаться, да и то
тётя Соня зачастую их отговаривала:

– Лучше я семью Исаака к нам позову, тут и увидитесь.
А те гости, которые останавливались у нас, никогда не оставались в
обиде. Единственное, за что они поначалу дулись на Исаака, это его

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 188

настойчивое желание, чтобы гость по прибытии сходил в баню. Иногда он
сам составлял компанию. В дальнейшем и эта обида таяла на фоне общей
доброжелательности.

Его понять было не трудно. В нашем скученном, стеснённом быту он
просто дорожил, так сказать, экологией своего гнезда. Как можно было,
например, не сводить в баню гостя из Владивостока, который находился в
пути 8 суток? Этот Мойше, двоюродный брат Исаака по линии матери, был
провинциалом до мозга костей, но с задатками хорошего, сердечного
человека. Посетил он нас проездом в Гайсин. А на обратном пути, снова
заехав к нам, он сам побежал в баню.

Кстати, этот его приезд совпал с моим днём рождения (1952 год).
Поскольку во Владивостоке он был фотографом, он, уезжая домой, попросил
у меня фотографию 4-летнего Зуни и вскоре прислал мне сделанный с этой
фотографии портрет на овальной тарелочке, который хранится у Зуни. Это
был его подарок ко дню рождения, на который он попал неожиданно.

В тот мой день рождения Исаак заручился согласием всех участников
торжества, каковых оказалось довольно много, снова собраться через год,
чтобы отметить моё 40-летие. Но это торжество не состоялось ввиду траура
по Сталину. Любые торжества были тогда запрещены.

Вы обознались

Хочется вспоминать об очень хорошем человеке. Таковым и был Исаак. А
то, что он иногда попадал в комические ситуации, делало его для меня ещё
милее и трогательнее.

Из-за сильной близорукости он не всегда узнавал на улице знакомых
людей. И вот, чтобы не пропустить кого-нибудь, не поздоровавшись, он на
всякий случай здоровался со всеми подряд. Если встречный казался
заведомо знакомым, он не бегло здоровался, а называл по имени отчеству:

– Здравствуйте, Пётр Иванович. – Зачастую ему отвечали:
– Вы обознались. – Иногда, задев случайно фонарный столб, извинялся.
Во всём этом, по-моему, нет ничего предосудительного. Лучше, чем,
задев человека, пройти, не извинившись, как бывает сплошь и рядом.
Однажды он на улице спутал меня с чужой женщиной. Не помню, в каком
это было году. Примечательно, что тогда были в моде белые "пыльники"
(лёгкие плащи). Собственно, это даже не мода была. Просто купить больше
нечего было. Вообще промышленность производила довольно
однообразную продукцию. Был и у меня белый пыльник.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 189

Мы с Исааком шли рядом, разговаривали. В какой-то момент он оказался
на шаг впереди меня и тут же потерял меня из виду. Огляделся туда-сюда и,
увидев впереди некрупную женщину в таком же пыльнике, припустился за
ней, догнал и уже хотел взять её за локоть. Но я успела подбежать и
предотвратить такое нелепое общение.

Были и другие подобные случаи. Которые я, впрочем, плохо помню.

История с пиджаком

Ничего поучительного. Просто забавный случай из нашего давнишнего,
ещё довоенного быта.

Как-то Исаак попросил меня выстирать его любимый белый пиджак. Я это
сделала, но при этом забыла проверить карманы, и весь процесс стирки
пришлось претерпеть лежавшему в нагрудном кармане паспорту. Он
оказался безнадёжно испорченным, размытым, слепым.

За такое обращение с "молоткасто-серпастым" полагался большой
штраф, и всё-таки обращение в милицию было неизбежным. Исаак пошёл
туда с кислой физиономией и заранее подготовленной легендой:

Дескать, гулял в Серебряном бору, катался на лодке с девушкой (жена,
конечно, не в курсе). Девушку угораздило свалиться за борт, а ему ничего не
оставалось, как нырять за ней. Девушку он спас, а паспорт размок.

Ну, паспортист уши развесил и не только штрафу не потребовал, но
похвалил Исаака за джентльменский поступок:

"Побольше бы таких мужчин!".

Часть 10 Садоводство

Освоение участка

А вот и эпический мотив – садоводство. Зуня, вероятно, имел ввиду
некоторые воспоминания из бескудниковской жизни. А я решила описать всё
подробно. Моим детям, наверное, это известно, а внукам, возможно, будет
интересно.

Наша семья была среди первых, кого втянула мода на кооперативное
садоводство. В кооператив объединились сотрудники трёх соседних
организаций: ГСМИ -7, НИТИ -40 (в том же доме, на верхних этажах) и
Министерства лесной промышленности (площадь Борьбы, дом, где
впоследствии расположилась больница №59).

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 190

Летом 1950 года кооперативу выделили земельный массив между
станциями Бескудниково и Лианозово. Нас, помимо перспективы иметь
собственные фрукты, соблазнила близость участка – от Савеловского вокзала
12 минут езды. Сложность и обременительность мероприятия нам стала
понятна только по ходу дела.

Нас официально предупредили, что это не дачи, что строительство на
участках запрещено, и что участки даны исключительно для любительского
садоводства. Даже бытовало ругательское слово "дачники" для тех, кто
мечтал о какой-либо крыше над головой.

До нарезки отдельных участков весь массив вспахали. Казалось бы,
облегчение чувствительное. Но прежде чем люди приступили к посадкам,
земля бурно заросла сорняками, от вспашки не осталось следа.

Нам достался участок с несколькими крупными пнями. Их надо было
выкорчевать. Пришлось нанять человека, чем уже в самом начале мы
нарушили один из запретов. Посадку деревьев общество решило начать
весной, а осенью заготовить саженцы и вырыть ямы.

Получив участок (25м × 24м = 600м2), мы с Исааком начали подковывать
себя знаниями по садоводству: накупили литературы и зарылись в неё до
самой весны. Я кое-что помнила из программы техникума, но это был мизер.
Всё, что мы вычитали и усвоили, нам очень помогло. Нам потом и
завидовали, и советовались с нами.

Весной, прежде чем приступить к посадке, мы разработали и словесный и
графический план. Саженцы мы подбирали и размещали "по науке". Надо
было, во-первых, выбрать яблони урожайные и со вкусными плодами. Во-
вторых, рассчитать, чтобы плоды созревали не на всех деревьях
одновременно, а по очереди. А главное – выбрать наивыгоднейшее
соседство яблонь разных сортов.

Дело в том, что любой сорт лучше плодоносит, когда его цветы
оплодотворяются пыльцой строго определённых сортов. Вот мы и
обдумывали каждый ход, как за шахматной доской.

Посадили мы 15 яблонь и 1 грушу. Это основная посадка. А чтобы не
ждать первых яблок 5 -6 лет, мы между этими деревьями посадили полу-
карликовые яблони, которые поначалу большим деревьям не мешают, а
плодоносить начинают через 2 года после посадки. К тому времени, когда
основные деревья начинают нуждаться в просторе, маленькие постепенно
сбавляют плодоношение, и от них можно избавиться.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 191

Не могу отказать себе в удовольствии воспроизвести эту схему, благо
тетрадь мне попалась в клеточку. Просто хочется проверить свою память. Ну,
а если что и позабыла, дополните сами.

Условные обозначения:

∞ -- кустарники К – кухня

⃝ -- крупные деревья С – стол

X – полу-карликовые В – вода (кран)

деревья

Два дерева – мельба и коричное-полосатое немного раздвинуты в стороны

относительно линии, чтобы не мешать хоть какой-то постройке.

Названий полу-карликовых деревьев я не помню. Только те, что

примостились позади домика, я запомнила. Одна из них "Мельба" (справа), а

другая, очевидно, "Макинтош". Но она была очень хилая, и по внешнему

сходству с одной из соседок (из Минлеспрома) мы присвоили имя этой

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 192

соседки – Матильда Ивановна. Так я и обозначила её М.И. Яблочки на ней
были вкусные.

Все места на схеме, где ничего не начертано, были заняты сплошь
овощами. Где что росло, обозначить невозможно, так как мы соблюдали
севооборот, и овощи менялись местами. Ещё добавлю, что план озеленения
дороги мы тоже осуществили своеобразно: посадили за оградой с одной
стороны калитки красную смородину, а с другой – флоксы.

Это всё, что относится к освоению участка.

Как мы жили

Запрет на строительство оказался бессмысленным. Постепенно люди
стали обустраиваться. Когда после вспашки земля снова покрылась густой,
переплетённой корнями травой, значительная часть садоводов, надеясь
облегчить себе борьбу с этой травой, срезала дерновой слой. Из этого дёрна
складывали шалаши, а некоторые, немножко при этом углубившись в землю,
устраивали землянки. А участки, освобождённые от дёрна, снова бурно
заросли травой. На нашем участке мы дёрн не срезали, так как это
антиагрономично (это слово я придумала). Зачем уничтожать самый
плодородный слой? Мы его терпеливо перекапывали, переворачивая пласты
травой вниз. Впрочем, от сорняков и это не спасало. Но поскольку участок в
дальнейшем был сплошь занят полезными растениями, а между ними почву
приходилось непрерывно обрабатывать, сорняки в общем разгуляться не
могли.

Строиться было просто необходимо, но мы были люди законопослушные.
Исаак бывало говорил:

– Ведь скажут: "А ещё юрист".
Мы построили, чтобы спрятаться от дождя, не-то беседку, не-то "гриб".
Четыре столба с крышей. Крыша четырёхскатная (4-гранная пирамида), с
чердаком, на который можно было влезть через люк по приставной
лестнице. Там мы хранили инвентарь, а в случае вынужденной ночёвки
ухитрялись там спать. Ну, скажу я вам, ДАЧА!? Слезали мы оттуда с помятыми
боками, а однажды нас покусали осы.
На других участках люди стали заменять свои шалаши настоящими
домиками, сначала скромненькими по размерам, потом пристраивали,
надстраивали и поселялись с семьями на лето, заводя дачный режим.
Наша семья безнадёжно от всех отстала. Денег на постройку у нас не
было, своими силами мы строить не могли. К тому же Исаака постоянно
держала за фрак его юридическая ипостась. На всякий случай у нас на

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 193

участке хранились и брёвна, и старые брёвна (на схеме около малины

штабель обозначен беспорядочными штрихами). С этих досок Зуня часто

падал.

В конце концов мы нашу беседку усовершенствовали, не увеличивая её в

размерах. Стены обшили снаружи досками, изнутри сухой штукатуркой,

настлали пол, сделали два окошка, навесили дверь. Получилась квадратная

будка 3 × 3 м. Жили мы в ней в выходные дни, приезжая накануне вечером.

А размещались мы так:

Столом пользовались,

сидя на постелях. В какой-то

мере нас этот "комфорт"

устраивал. Для

приготовления пищи мы

поставили среди кустов две

керосинки. А чтобы ветром

их не гасило, поместили их в

положенный на бок

большой сундук. Это я и

называю

импровизированной кухней.

Кулинария наша была

нехитрая: каша (размазня)

или макароны с

консервами. Гречневую

размазню дети очень любили. Зуня даже приглашал к этому блюду

соседскую девочку Наташу Сафонову, а иногда она и сама прибегала на

запах.

Соседи у нас со всех сторон были хорошие, доброжелательные. Даже

Иван Прохорович Гатилов, если и провинился, то только перед ребятами. У

него была причуда: будучи не злым человеком, он любил дразнить

мальчишек, доводя их до белого каления. Зуню он изводил всякой клеветой

на любимого кота Дымка. Кот, собственно, был не Зунин, а соседский и

находился в Москве, но всё равно был любимым. Конечно, такие сообщения,

как "Твой кот подох" или "У твоего Дымка мыши хвост отгрызли", причиняли

Зуне страдания. Мальчишки устраивали против этого человека заговоры,

даже обдумывали, как бы ему бомбу подложить или пустить ему по

проволочной ограде смертоносный ток.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 194

Однажды всё скопище мальчишек испытало страшное потрясение. К
Ивану Прохоровичу приехал в гости брат, очень похожий на него. И когда
ватага чуть ли не ползком подтянулась к участку, чтобы устроить какую-то
пакость, ребята вдруг увидели, что Прохорыч раздвоился. С паническим
криком "Его двое!" они разбежались.

Образцовый сад

В самом начале освоения участка нам было неимоверно трудно. Нам и
потом было трудно, так как мы слишком много на себя брали. Но в первый
год было особенно трудно от того, что на участке не было воды. Ближайшая
колонка была около железнодорожной станции. Не очень далеко, но и не на
столько близко, чтобы помногу вёдер носить для поливки растений. К
счастью, за общей оградой массива оказалась магистральная водопроводная
труба, пролегавшая почему-то на поверхности. То ли эта труба сама лопнула,
то ли кто-то ей в этом помог, но образовавшаяся дыра позволила
просовывать ведро и брать воду. А чтобы не возвращаться много раз, мы
обзавелись тележкой и бочкой и вдвоём с Исааком возили на участок воду.

На следующий год уже соорудили водопровод, и все участки получили
воду. Трубы были ржавые, и поэтому для питья мы приносили воду от
станции. Вода очень вкусная, из артезианской скважины.

Сад мы, конечно, развели образцовый. Когда приезжала какая-нибудь
комиссия или делегация, её норовили загнать на наш участок. Показуха.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 195

Поделюсь житейскими выводами: вырастить сад нелегко; ухаживать за
ним, чтобы был эффект, – ещё труднее; но самое трудное – собрать готовый
урожай и не дать пропасть результатам своего труда.

А урожаи у нас были, относительно площади, огромные. Дети знают, что
я не преувеличиваю. Машины ведь у нас не было, приходилось вручную
перетаскивать яблоки, ягоды, помидоры, огурцы в больших количествах.
Одной клубники в некоторые годы мы собирали 250 кг. Это была,
собственно, не клубника, а крупноплодная земляника, которую
преимущественно культивируют в средней полосе и в обиходе называют
клубникой. Настоящая клубника в Подмосковье плохо плодоносит и трудно
приживается. Когда поспевали смородина, крыжовник, малина, приходилось
приезжать на участок ежедневно, чтобы успеть всё собрать.

Яблоки оправдали наши расчёты. Плоды на них созревали строго по
очереди, и мы с июня по ноябрь постоянно имели свежие яблоки, а самые
поздние – "Пепин шафранный" – удавалось сохранить до Нового года. Но
когда деревья вошли в силу, яблок стало так много, что мы не успевали
использовать одни, как уже "кричали" другие. Под ветви некоторых яблонь
приходилось ставить подпорки.

Некоторые наши садоводы держали курс на бизнес (Малаховы,
Аксёновы). Самой ранней весной они уже носили на Лианозовский рынок
редиску, салат, затем лук, потом всю прочую продукцию сада и огорода.

Мы этим не занимались никогда. Я просто-напросто раздавала
родственникам, соседям, друзьям фрукты и ягоды. Одна только соседка
Нина Дмитриевна брала у меня для своих сослуживцев красную смородину,
которую они на работе и съедали. Чтобы мне не думать о таре, она у этих
приятельниц брала пакеты, а также деньги по собственной инициативе,
потом мне эти деньги отдавала, а я наполняла пакеты. Вот и весь мой бизнес.

Конечно, заготавливали на зиму. Варенье из клубники, малины,
крыжовника, чёрной смородины, яблок (коричных) я варила в большом
количестве. Часть ч. смородины проворачивала с сахаром. Из красной
смородины, а также из чёрной в больших бутылях делали настойку.

Исаак поле инфаркта оказывал главным образом организационную
помощь. Мы не разрешали ему делать ничего такого, что требует
физического напряжения. Детям надо было учиться, но они делали всё, что
могли: пололи, рыхлили, обрывали усы у клубники. Петя ко всему ещё
обрезал кустарники. А ещё не малая работа – опрыскивать насаждения
ядохимикатами, подкармливать и т. п.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 196

После кончины Исаака мы стали терять интерес к садоводству. Да и не
под силу нам было. Петя женился и, естественно, переключился на участок
Люшковых. Ко всему этому стало известно, что садовый массив вскоре будет
заменён жилым микрорайоном.

Тогда и созрело решение расстаться с участком. Компенсацию сулили
смехотворно маленькую, а брать новый участок подальше от Москвы мне
уже было просто страшно.

Нового хозяина участка я честно предупредила, что посадки будут вскоре
ликвидированы (лет через 5 -6). Но поскольку денег я с него взяла
небольшие, он согласился: "Сколько попользуемся, столько попользуемся".
Помог мне совершить эту сделку блаженной памяти Израиль Самуилович
Люшков.

Заморозки

Помните, как в бытность нашу садоводами мы заморозили на грядках
только что посаженные помидоры. Мы ведь всё делали "по нотам".
Вычитали, что помидоры нельзя сажать раньше 5 июня. Так мы и не сажали
их ни 3-го, ни 4-го числа. 5-го числа съездили в опытное хозяйство
Тимирязевки, купили отборную рассаду, а вечером того же дня высадили её
в грунт по всем правилам.

В ночь на 6-ое июня случился заморозок на почве, и из всей нашей
рассады ни одна штучка не уцелела.

Накануне по радио в прогнозе погоды объявили: "Местами на почве
заморозки". Так ведь МЕСТАМИ! Не повсеместно! Но наш участок как раз и
оказался тем несчастливым местом. И так всегда. Если дождь лил
непрерывно, то прогноз "местами дождь" как раз и означал, что на нашем
участке всё вымокнет. Если же дождь был необходим, то при таком же
прогнозе дождь шёл где угодно, только не на нашем участке.

Часть 11 О ЯЗЫКАХ

Эсперанто

Характерное для начала 30-х годов поветрие – распространение языка
ЭСПЕРАНТО42 – не обошло и меня. Это не только совпало, но и было прочно
связано с моим переходом на работу в районную редакцию (Ильинцы).

42 Международный язык, созданный варшавским окулистом Лазарем (Людвигом)
Марковичем Заменгофом в 1887 году.

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 197

До меня в редакции литературной правкой и корректированием
занимался старичок по фамилии Крылов. В прошлом – священник, попросту
говоря, расстрига. Наша редакция для него была не первой, так что дело он
знал хорошо. Но было у него и хобби – эсперанто. Он с большим
энтузиазмом, освоив сам этот никому не нужный язык, обучал других
совершенно бескорыстно, дела всё для его популяризации. Ради этого он
уволился из редакции. Непонятно, на какие средства он жил. Правда, жил он
скудно, к тому же был одинок.

В связи с уходом Крылова как раз и понадобилась я. Литературной правке
газетного материала меня не надо было учить. Другое дело – корректура.
Поначалу я думала, что это вроде проверки ученических тетрадок. Ан нет.

Тот же Крылов обучил меня корректорским приёмам, и дело пошло.
Впрочем, в Москве я узнала, что это дело гораздо сложнее, чем он мне
показывал, но и здесь я со временем освоилась и приобрела опыт.

Разумеется, старичок Крылов не упустил случая и меня приобщить к
ЭСПЕРАНТО. Язык вообще-то лёгкий, на основе латинского шрифта,
составлен из элементов разных известных языков. С произношением никаких
сложностей, наподобие латыни. Общее звучание похоже на испанский.

Сначала мы в своём (Крыловском) кружке читали, разговаривали,
переводили, затем завели переписку с такими же одержимыми из других
городов. Наконец завели даже свой печатный орган, форматом с этот
разворот (двойной тетрадный лист). Типография нашей газеты "на бедность"
выделила нам немного бумаги, а её рабочие бесплатно набирали и печатали
её раз в месяц крохотным тиражом.

Пословицы и поговорки

Одну из записей я закончила словами "каждое лыко в строку". Мне ведь
не очень нравится это выражение.

А вообще к поговоркам и пословицам я отношусь как к дорогому кладу.
Особенно люблю еврейские поговорки, которые в сравнении со своими
русскими эквивалентами звучат и ярче, и острее.

Взять хотя бы выражение "как корове седло". По-еврейски говорят "как
свинье серьги". Сравнили?

Или вот: "смотрит, как баран в аптеку". Еврейский эквивалент звучит "как
петух в бней одом". Последние слова я, скорее всего, исказила, извините.

А суть вот в чём. Эти два слова – начальные слова, а значит и обиходное
название молитвы, которую еврей в канун ЙОМ-КИПУРА читает, держа над
головой своего жертвенного петуха (у женщины – курица).

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 198

Представьте трагизм положения этого обречённого петуха, который с
высоты хозяйской головы заглядывает в сидур и не понимает, что речь идёт о
его горькой судьбе.

А вот поговорка совершенно уникальная: о плохо подогнанной одежде
говорят, что она сидит, "как синагога на канторе". В русском языке нет
соответствующего "крылатого" выражения. Говорят просто "висит мешком",
или "сидит пузырём".

Украинские евреи часто пользуются украинскими пословицами, не
переводя их на еврейский. Вот некоторые из них:

Добра господ ня, кол повна скр ня (хороша хозяйка, когда сундук
полон).

Влiтку (летом) и качка (утки) прачка.
Нэ п тай (не спрашивай) старого, а п тай бувалого.
Переводить такие пословицы не стоит. Они потеряли бы свою
цветистость, а также рифму, без чего превратились бы в подстрочник. Это
была бы уже не пословица, а изречение, не всегда умное.
Попробуйте перевести с украинского "Не зачiнай бiду, нехай бiда сп ть".
Потребовалось бы много слов43, и это не интересно. А так и без перевода
понятно. Я даже не знаю (а может быть, кто-нибудь знает) еврейского слова,
которое означало бы беду. Есть "несчастье", "горе", "нужда". Но это всё не
то.

Русский и украинский

В юности, в среде моих друзей, мы, помимо школы, пользовались
украинским языком исключительно в официальной обстановке: на
собраниях, в письменных документах. В остальных случаях языком нашего
общения был русский. Но что это был за русский! Только по приезде в
Москву я его сумела оценить.

Все мои сослуживцы и сослуживицы работали надо мной, учли меня
правильно произносить, ставить ударения и т.п. Я нисколько из-за этого не
конфузилась и ни на кого не обижалась, понимая, что мне от этого прямая
польза.

Правильно писать я умела. Это умение я, как вынесла из ильинецкой
школы, так и донесла до настоящего момента, когда пишу эти заметки.

Удивительно, что и украинский язык я в какой-то мере помню. Я могла бы
хоть сейчас любой текст перевести с украинского на русский, А вот наоборот

43 Вариант на русском: Не буди лихо, пока оно тихо!

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 199

– с русского на украинский – уже не возьмусь. Мне было бы трудно отыскать
нужный украинский эквивалент того или иного русского слова. Читаю
свободно, а что касается устной речи, то, конечно, запинаюсь.

Песен украинских помню множество и до сих пор их люблю. Иногда и
сказку вспоминаю. Рассказывая, перевожу на ходу на русский. При этом
стараюсь сохранить её колорит, и это, кажется, мне удаётся, но не всегда.

Прочла в газете "Московский Комсомолец" заметку о том, что на Украине
подготовлен законопроект, запрещающий пользоваться в официальной
обстановке любым языком, кроме украинского. Против этого совершенно
справедливо протестуют другие языковые группы населения. На Украине
огромное количество людей, говорящих исключительно по-русски. Что же
теперь всем переучиваться со стадии ликбеза?

Впрочем, такое уже было. С начала 30-х или даже с конца 20-х пошло
такое веяние… Да какое там веяние? Ураган! Людей гнали с работы, даже с
солидных должностей, за то, что они были слабоваты в украинском языке. Я
это прекрасно помню. Было не столько печально, сколько смешно, поскольку
в украинском языке была большая нехватка слов по сравнению с русским
для обозначения многих современных понятий. И такие слова
напридумывали горе-лингвисты, что даже порой неприлично получалось. С
течением времени некоторые словечки вышли из употребления сами собой
и забылись. А некоторые так и прижились.

Я не помню уже, да и тогда не знала всех этих чудных слов. Остались в
памяти только "книгарня" (библиотека) и "едальня" (столовая). К счастью, вся
эта "волынка" вскоре кончилась, и все языки заняли свои прежние места.

Даже на праздничных митингах, которые регулярно проводились на
нашей Красной площади, ораторы с трибуны говорили по-украински, по-
русски, по-польски и на идиш, а "УРА!" кричали только по-русски.

Так и заглох процесс так называемой УКРАИНИЗАЦИИ, о котором потом
писались сатирические статьи и разыгрывались разные скетчи и интермедии.

Передо мной воскресный выпуск "Московского Комсомольца". Ведущий
рубрики "коллекционер жизни" Андрей Яхонтов, как всегда, преподносит
винегрет из разных разностей, обычно довольно занятных.

На этот раз меня неприятно поразила выдержка из "Поднятой целины",
которую автор, правда, оговорил словом "кажется". Приводится бытовой
момент. Пришедший в дом человек приветствует обедающего хозяина:
"Хлеб да соль!". А хозяин отвечает: "Ем, да свой, а ты рядом постой".

Из записок бабушки РОЗЫ стр. 200

Я, конечно, плохой знаток донских обычаев. Вернее – совсем их не знаю.
Может, это правда, а может – нет.

На Украине, как я хорошо помню, на точно такое же приветствие – "Хлеб
да соль" – отвечали: "Просимо обiдат (или вечерят )", то есть предлагали
разделить трапезу, так что трудно сказать: то ли донцы настолько суровее
украинцев, то ли Яхонтов ошибся, то ли Шолохов оклеветал своих земляков.
Ведь у донцев с украинцами много общего.

Газетный язык

Не знаю, почему мне, как говорится, больше всех надо? То ли я
помешалась на грамотной речи, то ли я просто старая брюзга.

Да не так уж много я и хочу. Я хочу, чтобы пишущие думали, что они
пишут, а говорящие выражались внятно.

В одной из газет недавно в аннотации о кинофильме, было сказано, что
героиня хотела покончить с собой потому, что близкий человек предпочёл её
другой женщине. Тут, конечно, просто ошибка. Автор хотел сказать, что
несчастной героине предпочли другую женщину. Прокола могло и не быть,
если бы писака подумал.

А вот такое выражение: "Гриб так же, как орехи, белками запасаются
впрок". Так кто же чем или кем запасается?

Истоки таких выкрутасов лежат в канцеляризмах типа "мною
обнаружено" или "комиссией установлено". Но даже в канцеляризмах я
терпеть не могу, когда многострадальное сказуемое, которому сам Бог велел
находиться в именительном падеже, ставят в творительный.

Куда проще было бы сказать, что белки запасаются орехами или (ладно
уж!) запасают орехи.

В троллейбусах меня, брюзгу, раздражает надпись: "дверь откр вается
водителем". Значит, чтобы открыть дверь, надо по ней ударить водителем?

Такие выверты уже не ошибка, а желание отойти от обыкновенной речи.
Многие грамотеи пишут в газетах "как нельзя кстати". Не говорим же
мы "как нельзя хорошо". Нормально звучит "как нельзя лучше". Наречие в
данном случае имеет сравнительную степень. А если у наречия "кстати" нет
сравнительной степени в одном слове, то надо говорить и писать "как нельзя
более кстати".
Не везёт также словосочетанию "власть предержащие". Его зачастую
неправильно склоняют.
Слово "власть" должно вообще оставаться неизменным: