ЗАПИСКИ бабушки РОЗЫ +++

Наверно, излишне говорить, что в Ильинцах было много хорошо
поющих людей. Такие есть везде. Немало значило для нас домашнее
обучение музыке, хотя бы в пределах ильинецких возможностей. Не
было только нынешних поп-групп, которые могли бы испортить наш
вкус.

Петь я любила и, говорят, умела. Конечно, с годами и голос стал
непослушным, и слух пропал (практический, а с ним и музыкальный).
Моя учительница музыки, а также клубные художественные
руководители прочили меня в певицы и советовали учиться вокалу.
Учительница музыки Анна Юлиановна даже хотела сама представить
меня своим киевским знакомым, связанным с консерваторией. Но
родители мои категорически противились этому. Папа говорил, что
артистическая профессия опасна для нравственности девушки. Он,
конечно, выразился более прямолинейно. Пришлось мне от этой
мечты отказаться.

Но я не жалею об этом. Ещё неизвестно, получилось ли бы из меня
что-нибудь путное. Может быть, меня ждали бы одни разочарования.
Да Бог с ней с карьерой. Я и так всю жизнь пела: моим детям, моим
родным. Я этим счастлива.

Из музыкальной жизни УКРАИНЫ

В сегодняшнюю бессонную ночь я вспомнила кое-что из
музыкальной жизни Украины.

Композитор Лысенко Н.В. (1842–1912 гг.) был известен как
фольклорист. Он собрал и обработал огромное количество украинских
народных песен. Все украинские песни исполнялись хорами
преимущественно в его обработке.

И жил в Киеве, уже в советское время, оперный дирижёр Йориш.
Когда стала известна опера "Наталка-полтавка", её авторами считали
Лысенко и Йориша. Перед этим была пьеса И. Котляровского "Наталка-
полтавка", и к её театральной постановке существовали песни и прочее
музыкальное оформление Лысенко. Можно с большой долей
уверенности предположить, что Йориш, зная толк в оперной музыке и
воспользовавшись заготовками Лысенко, создал оперу.

Я не могу судить о художественной ценности этого произведения,
так как мои требования были довольно скромными. Но помню хорошо,

102

что на афишах значилось "опера Лысенко-Йориша". С годами фамилия
Йориша перестала упоминаться и в конце концов забыта.

То же самое, насколько я помню, произошло и с оперой
"Запорожец за Дунаем". Её авторами сначала считались Гулак-
Артемовский и Йориш, а потом остался один Гулак-Артемовский.

Моё личное мнение не может играть большой роли, ибо кто я
такая? Но думать я могу, и мне кажется, что больше вложил в эту оперу
Йориш. Всё-таки он был оперным дирижёром. А Гулак-Артемовский –
певец, правда, знаменитый. История знает многих, кто был
композитором и дирижёром в одном лице.

В Большом Энциклопедическом словаре указано, что Лысенко,
кроме "Наталки…", создал оперы "Тарас Бульба" и другие. Но я их не
знала. Я вообще мало что знала. А вот в постановке "Наталки…" –
хорошо ли, худо ли – сама участвовала.

Шарманщики

До чего же въелись мне в душу Ильинцы! Я пишу о них даже чуть
ли не больше, чем о Москве, хотя жила там только до 23-х лет.

Конечно, я считаю себя москвичкой, люблю Москву и знаю в ней
каждый уголок, исключая районы новостроек. Но, по-видимому, юный
возраст способствовал тому, что этот заброшенный уголок я впитала в
себя особенно сильно. Я живо представляю
себе Ильинцы такими, какими они были
тогда. Вот характерный штрих.

Шарманщики. Заезжие, своих у нас не
было. В нашей местности их называли
катеринщиками, а сами шарманки28 –
катеринками.

И это закономерно. Несколько лет тому
назад я узнала, что одной из первых песен,
которые исполнялись на шарманке, была
французская песенка "Шарман Катрин"

28 Шарманка (от Charmante Katharine — Прекрасная Катарина) —
музыкальный механический орга́н бродячих музыкантов, переносной
инструмент, при вращении рукоятки исполняющий 6-8 мелодий.

103

(Прекрасная Катерина), которая и дала название этому инструменту. В
таком случае шарманка и катеринка абсолютно равноправные
названия.

А так как в Ильинцах шарманщики появлялись зачастую вместе с
целой труппой уличных кукольников, то катеринщиками называли всю
компанию.

– Катеринщики приехали!
И вот уже население (не только дети) бежит к бывшей базарной
площади на представление. Сами по себе шарманщики, в основном,
работали традиционно: с непременным попугаем и с уложенными в
ящике билетиками, которые попугай вытаскивал клювом. Но кроме
того, шарманка была своеобразным музыкальным сопровождением
кукольного представления.
Кукольники устанавливали размалёванную ширму около здания,
которое называлось фиртка (о ней я писала в начале своих записей на
стр.46) спиной к её глухой стене, а над ширмой шло "действо".
Сюжеты самые незамысловатые: как баба Параска и баба Горки́на
поссорились у колодца; как рогоносец расправился с соперником и с
неверной женой... и т.п. Кукольники, которым приходилось озвучивать
номера, зажимали нос пальцами и выкрикивали гнусаво-писклявыми
голосами подходящие слова. Например, во время драки раздавался
обычно крик: "Рятуйте!" (Спасите!).
Мы с братом дома пытались подражать. Поскольку кукла у нас
была одна, то ей отводилась главная роль, а на остальные роли мы
брали свёрнутые в трубочку бумаги, палочки, щепки. Родители
относились к этому благосклонно. Но когда мы начинали с зажатыми
носами гнусавить "Рятуйте", нас выгоняли на улицу.
Откуда появлялись и куда исчезали катеринщики – не знаю.
Неизвестно также, были ли это одни и те же люди, или каждый раз
новые.

Клейзмеры

О музыке вообще и о музыкальной жизни Ильинец я кое-что
рассказала. Хочется ещё вспомнить о свадебных музыкантах (клэзмер).
На моей памяти ещё существовала замечательная семья Шимона,
которого население Ильинец любовно звала Шимця. Он и его четыре
сына составляли ансамбль, который обслуживал не только еврейские,
но и все прочие свадьбы. Сам Шимця был скрипачом-самоучкой, но

104

тем не менее был настоящим виртуозом. Сыновья – тоже самоучки,
вернее, друг-другаучки: вторая скрипка, флейта, кларнет и контрабас
(инструментами они могли меняться в любой комбинации). Шестым
участником ансамбля был чужой парень, игравший на большом бубне.

Им приходилось исполнять не только танцы, хотя танцевальный
репертуар у них был не слабый: вальс, мазурка, краковяк, кадриль,
полька, не считая чисто еврейских песен – "Шер" и "Фрэйлехс" (это
неполный перечень). Помимо танцев, согласно ритуалу, исполнялись
разные номера.

Начальный момент – усаживание невесты ("базецен ди кале").
Усаживают её бедную, расчёсывают и убирают волосы, надевают фату.
Всё это время невесте полагается плакать. Вот и музыка нужна
соответствующая. Тут уж Шимця импровизировал соло, его музыка
буквально за душу хватала. Но невесту не всегда удавалось довести до
слёз. Даже существовала пословица: "Играют невесте грустное, а у неё
своё на уме".

Под хупу молодых тоже вели в музыкальном сопровождении (это
не обязательно, но престижно). Затем, уже во время трапезы, тоже
была музыка; исполнялись всякие наигрыши к подаче определённых
блюд, например, наигрыш "под рыбу". Это тоже была импровизация.
Затем, разумеется танцы. А под конец, когда наступало время гостям
расходится, играли "добраниц". Это польское слово, означающее
"доброй ночи". Это была бодрая, маршевая пьеса.

Когда я в более поздние годы читала у Шолом-Алейхема
"Стемпеню", мне не пришлось сомневаться в реальности образа-
самоучки. Вспоминая Шимцю, я верила в Стемпеню.

Был в Ильинцах и другой свадебный ансамбль. Он играл
исключительно на сельских свадьбах, да и то более взыскательные
семьи предпочитали пригласить Щимцю. Сельских музыкантов
возглавлял человечек по прозвищу Дзёб. Это слово означает по-русски
клюв и соответствовало его внешности. Играли они мало и плохо,
фальшивили и даже ритм не очень чувствовали. Когда Дзёба упрекали
в плохой игре, он отвечал:

– Якбы мени Шимцеви пальци, то я б краще Шимци грав. (Мне бы
Шимцевы пальцы, я бы лучше Шимцы играл).

Не обошлось у нас и без настоящего концертного ансамбля,
который исполнял классику. Квартет был по статусу любительским, но

105

играли в нём профессионалы. Оба скрипача обладали
консерваторскими дипломами, пианистом был старичок Ардынский,
бывший органист местного костёла. Только виолончелист был
любитель, бухгалтер с сахарного завода. Первую скрипку играла Сарра
Марковна Медведева, учительница нашего Бэки. У неё интересная
биография.

Она училась в киевской консерватории, готовилась стать
исполнителем-солистом. Её полюбил студент университета Лёва
Медведев, еврейский парень, несмотря на фамилию, и они должны
были по окончании учёбы пожениться. Но с ней случилось несчастье,
она потеряла глаз, и ей вставили стеклянный. От исполнительской
деятельности она отказалась. А Медведев от неё не отказался, женился
на ней и привёз к своим родным в Ильинцы, где она стала давать уроки
музыки. У них родилась красивая дочка.

О семье Шимци забыла сказать, что сам Шимца рано умер, а его
сыновья уехали в Киев учиться музыке по-настоящему. Тогда собралась
новая, тоже неплохая группа свадебных музыкантов.

В предыдущей записи ничего не приукрашено и не преувеличено.
Всё так и было. Жаль только, что со временем, примерно к середине
30-х годов, сошли на нет и свадебные традиции, и свадебная музыка.
Вся эта прелесть уже стала называться буржуазными предрассудками.
Свадебный наряд, фата, кольца – все эти "буржуйские штучки" – тоже
не одобрялись. Если редкая пара венчалась под хупой, то это
происходило внутри синагоги, по-тихому, а не во дворе, при большом
стечении публики. Вместо пиров, для которых раньше снимали
специально для этого предназначенный зал, устраивалась серенькая
домашняя вечеринка.

Я сама выходила замуж уже в разгар этих идиотских ограничений.
Идя в ЗАГС регистрироваться (без родителей, без свидетелей), я
оделась подчёркнуто буднично – в синюю юбку и белую матросскую
блузку с синим воротником. Лишь по возвращении домой я надела
новое светлое (не белое) нарядное платье.

Мама приготовила довольно приличный стол, и мы приняли в
домашних условиях десятка полтора гостей. Со стороны жениха
присутствовала Соня. Мы даже немного потанцевали под мандолину с
гитарой. Рояля у нас тогда не было, в голодный год пришлось обменять
его на муку, которая помогла нам продержаться.

106

О танцах

В кругу моих друзей все любили танцевать. А учились мы танцам
друг у друга. Вальс, венгерку, польку нас с братом научили танцевать
родители. Другие ребята тоже где-то что-то заимствовали. Собирались
человек по 10–12 у нас дома. Под рояль или под собственное пение мы
друг другу показывали па, даже известные нам всем танцы мы
оснащали новыми коленцами, опять-таки заимствуя их друг у друга.

Я жалею, что в своё время не учила моих детей танцевать. Ведь
меня-то саму учили родители. Когда мои дети были юными, я была
ещё относительно молода и могла бы ещё кое-что сделать в этом
направлении. Но если я и показывала им какое-нибудь па, то только
для того, чтобы продемонстрировать, как ловко я проделываю этот
фортель. Они, конечно, кое-чему научились сами, но это не те танцы и
не то упоение, с каким мы ими занимались.

Я ранее перечисляла танцы, которые у нас бытовали, но не все.
Были ещё венгерка – облегчённое подобие чардаша, а также сам
чардаш; ещё был па-д-эспань – очень красивый и темпераментный
танец. Да я всех и не припомню. С музыкальным сопровождением
проблем не было. Под заводской оркестр танцевать было истинным
блаженством. Если же имели дело с "капеллой" Шимци, то мелодию
самого диковинного танца достаточно было разок напеть, и ребята тут
же, на ходу её аранжировали и сразу исполняли.

Самый обыкновенный вальс не был таким уж обыкновенным. Его
украшали множеством коленец, которые, для синхронности,
исполнялись по команде. В каждом танцующем обществе непременно
находился хотя бы один человек, умеющий "дирижировать" танцами,
причём по-французски. Для этого не надо было знать французский
язык, достаточно было заучить около десятка команд: "пара за парой",
"шире круг", "вправо", "влево", "дамы меняют кавалеров", "дамы
возвращаются к партнёрам", "музыка быстрее!" и т.д.

Обрядовая песня

В израильской русской газете мне попалась заметка о созданном в
стране детском хоре. Хор, очевидно, и в самом деле хороший, и радует.
Впрочем, не обошлось без нелепости. Сообщается, что в числе других
песен на разных языках на концерте хор исполнил украинскую песню

107

"Щедривочка", и тут же следует разъяснение, что щедривочка – это,
якобы, птичка, которая приносит мир.

Вовсе это не птичка. Это обрядовая песня, которую в один из
предрождественских вечеров, так называемый "Щедрый вечер",
молодёжь и дети поют под окнами и получают за это гостинцы. Это
вроде колядок; только колядки исполняются в само рождество
группами ряженых, а "Щедривка" – без костюмов.

Не знаю, только ли на Украине это принято, или у других
славянских народов тоже существует такой обычай. Слова, как
правило, придумывают экспромтом. Но есть и обработанные
композиторами "Щедривки" на тексты настоящих поэтов. Помню,
соседские ребята во времена моего детства пели: "Щедрик-бедрик,
дайте вареник, дайте кашки и колбаски". Им, разумеется, какое-
никакое угощение выносили. Еврейские дома они тоже обходили,
даже охотнее пели и приплясывали на жгучем морозе.

Птички с названием "щедривочка" нет. В одном из вариантов
текста, который используется в настоящее время хорами, есть слова:

"Щедрик, щедрик, щедрiвочка, прилетiла ластiвочка…". Вот
ластiвочка (ласточка) и есть птичка. А здесь просто не разобрались.
Ластiвочка понадобилась только для рифмы.

Израильский ГИМН

А то, о чём я теперь буду писать, относится к более давним моим
раздумьям. Песня, которая известна как Израильский государственный
гимн, давно была известна среди евреев. Я сама помню её с раннего
детства, а существовала она, очевидно, значительно ранее. Мои
родители напевали её иногда вполголоса, папа сказал мне, что это
песня надежды.

Пели они её на "идиш", а припев – на иврите, вроде бы в
современной редакции. Мне слова припева перевели:

"Ещё не утеряна наша надежда…". Дальше я не помню. А в запеве
приблизительно такие мысли:

"Лучше там камни таскать, чем здесь терпеть гонения…", и
далее:

"Мы будем носить одежду из простого ситца, но зато будем
жить среди братьев".

108

В такие минуты мама доставала из бельевого ящика портрет
красивого мужчины. Когда я поинтересовалась, кто это, мне ответили,
что это Герцль. Более или менее доступно мне объяснили, кто он.

Примечательно то, что рядом с портретом, на том же листке, было
изображение швейной машины. Сейчас я соображаю, что это, видимо,
была вырезка из журнала, где с портретом популярной личности
соседствовала реклама швейных машин. Но тогда в моём
воображении эта машина была неотъемлема от Герцля. Я долго
считала швейную машину его атрибутом. Детское восприятие,
оказывается, очень прочно.

Глава 5 В Москве до войны

Начало семейной жизни

Исаак привёз меня в
Москву поздней осенью 1936
года. Была я типичной
провинциалкой, на мне была
нелепая шуба из кротовых
шкурок — последний "крик"
ильинецкой моды. Я очень
скоро подметила, что
отличаюсь от москвичек, и
сразу закомплексовала.

Жизнь я знала по
сентиментальным книжкам.
Вскоре начала работать.
Первой моей серьёзной
неприятностью была потеря
комсомольского билета (вай-
вай!).

После проработки на
всех уровнях и вынесения
строгого выговора мне дали
направление на получение нового билета. Надо было явиться в какой-
то отдел Наркомата обороны, который ведал партийными и
комсомольскими делами сотрудников военного ведомства. Это на
109

Ильинке. Я и Красную площадь отыскала с трудом. А уж Ильинка для
меня и вовсе дебри.

У одного импозантного мужчины я спросила, как пройти на
Ильинку. Он проводил меня до угла, по дороге показал Храм Василия
Блаженного, интересно объяснил про него, затем рассказал о здании
ГУМА, а расставаясь, отрекомендовался архитектором и сказал, что
если мне захочется побольше узнать о Москве, то я могу ему
позвонить. Дал номер телефона, назвался Константином Ивановичем.
Больше я его услугами не пользовалась.

В один из рабочих вечеров со мной произошёл смешной случай,
вызвавший бурную сцену ревности.

Придя на работу, я узнала, что можно полчасика погулять. Я
поспешила позвонить Исааку, пока он не ушёл домой, и договориться
о встрече у ворот типографии, чтобы отправить с ним домой купленные
мной продукты. Очутившись за воротами, я прикинула, что до его
прихода у меня ещё есть минут 20. Напротив был мясной магазин, и я
решила заскочить туда на минутку. Магазин был частично закрыт на

ремонт, и попасть в него можно
было со стороны переулка, через
чёрный ход.

Исаак пришёл раньше, чем я
рассчитывала, и видел, как я
перебежала улицу и шмыгнула в
переулок. Он пошёл следом за
мной, заглянул в переулок
(кажется, Дегтярный), меня там не
нашёл, обиделся и ушёл домой.

Утром произошёл диалог:
– Так вот ты как: одновременно
назначаешь свидание мужу и ещё
кому-то!
– Какое свидание? Я же в
мясной магазин ходила!
– Хватит дурить меня. Я туда
подходил, мясной магазин на
ремонте, а ты, как юркнула в
переулок, так и пропала. Разумеется, всё

110

– Какое свидание? Я же в мясной магазин ходила!
– Хватит дурить меня. Я туда подходил, мясной магазин на
ремонте, а ты, как юркнула в переулок, так и пропала. Разумеется, всё
в конце концов разъяснилось, и он извинился. А вообще мы друг другу
доверяли.
Мы всегда вдвоём посещали все праздничные вечера в его и в
моей организации, которые неизменно заканчивались танцами. Я
много танцевала, меня приглашали наперебой, а Исаак, как не
танцующий, сидел в сторонке и не только не ревновал, а гордился
моим успехом.

Москва довоенная

Хочу рассказать, какой я застала Москву в 1936 году, и какой она
была вплоть до начала войны (1941 г.).

Реконструкция только-только началась. Разумеется, прежде всего
это сказалось на улице Горького (Тверская). Если не ошибаюсь, были
уже готовы или почти готовы шикарные здания в самом начале улицы
на чётной стороне. Это где "Диета", "Подарки" (напротив Центрального
телеграфа). Там проходила самая широкая часть улицы. А уже, начиная
с Пушкинской площади и до Белорусского вокзала, улица Горького
была узка, по-моему, не шире Петровки. С обеих сторон дома были уже
огорожены строительными заборами (это делало её ещё более узкой).
За заборами уже шла ломка и перестройка. Менее интересные здания
сносили и на их месте строили новые. А ценные здания передвигали.

Например, я хорошо помню, как передвигали глазную больницу.
Она находилась на углу переулка Садовских. Её не только отодвинули

на довольно большое расстояние, но и развернули на 90° и поставили
фасадом на переулок. В самой больнице, пока её двигали, не
прекращалась работа. Там лечили, оперировали, консультировали.

Это достоверно, поскольку как раз в это время там находился отец
Исаака, приехавший из Гайсина удалять катаракту. Он и не заметил, что
находится в движущейся больнице. Это был 1938 год.

В 1936-м году, когда я приехала в Москву, на месте кинотеатра
"Россия", на Страстной (Пушкинской) площади ещё стоял Страстной
монастырь, но был огорожен со всех сторон глухим высоким забором,
за которым, очевидно, шла ломка. Снаружи весь забор был оклеен
агитационными плакатами, афишами и др. Я работала рядом, на
Малой Дмитровке (ул. Чехова).

111

112

Начала функционировать (не помню с какого года) открывшаяся
при мне первая линия метро от станции Сокол до Новокузнецкой. По
Красной площади ходил трамвай №28.

Красная площадь начала 30-х годов
Когда предполагался снос храма Василия Блаженного, одним из
аргументов было, по слухам, то, что храм мешает движению трамвая и
прочего транспорта по Красной площади. Подчёркиваю – по слухам.
Сослаться на какие-либо официальные данные я не могу, а на работе,
среди сослуживцев, об этом шли разговоры. Сейчас, конечно, мало кто
этому поверит. А в те годы такие слухи были вполне правдоподобны.
Вообще, все дороги шли через центр. Как же иначе? Мне самой
доводилось ехать на 28-м трамвае с Покровки, через Ильинку, по
Красной площади, и действительно мимо храма. Потом всё-таки
нашлось здравое решение: транспорт убрали с Красной пл., и никому
не показалось, что там трамвая недостаёт. Как будто его и не было.
В быту особых затруднений не чувствовалось: в магазинах
очередей не было, купить можно было всё, что угодно. Правда
больших потребностей не было. Я, например, покупала по 5-6 яиц, 500
грамм мяса. Ведь холодильников не было не только у меня.

113

В любой театр можно было попасть без особого труда. Кстати,
тогда ещё существовал и блистал еврейский театр29. Мы там бывали.
Ходили и в Большой, и в Камерный (ныне имени Пушкина), в театр
Революции (ныне им. Маяковского), в Ермоловский.

Московские трамваи довоенной поры имели открытые тамбуры,
сиденья были расположены вдоль стен, как в метро, билеты продавал
кондуктор (чаще кондукторша), а для остановки и пуска имелся
примитивный колокольчик, который отзывался на команду
кондуктора. Длинная верёвка тянулась от колокольчика,
находившегося в кабине водителя (вагоновожатого), к руке
кондуктора. Трамваев было много, и от их перезвона на улицах было
довольно шумно.

Работа и дети

На работу в Москве я устроилась довольно скоро. Это была
редакция одной из военных газет, выходивших в издательстве
"Красная звезда". Называлась газета "Боевая подготовка", выходила
три раза в неделю. Типография была на оба издания одна, и работали
мы в одном и том же помещении. Находилась она на Малой
Дмитровке (ул. Чехова), во дворе, а тыльной стороной здание
прилегало к саду "Эрмитаж", расположенному в параллельном
Дмитровке Каретном ряду.

Примерно через 2 года после поступления, вместе с другими вновь
зачисленными, я приняла так называемое торжественное и клятвенное
обязательство. Для вольнонаёмных это равносильно воинской
присяге. Проходило это мероприятие в торжественной обстановке,
каждый зачитывал стандартный текст, потом нас поздравляли.

Работать приходилось через день, вернее через ночь (утром газета
уже выходила в свет). Начинали работать в 6-7 часов вечера, а

29 В здании, где до революции был клуб извозчиков, в 1920-м открылся
ГОСЕТ (Государственный еврейский театр). В нём ставил спектакли и играл
Соломон Михоэлс, а декорации создавали Шагал и Штеренберг. ГОСЕТ, одно
из самых ярких явлений мирового театрального искусства XX века, был
разогнан на пике борьбы с космополитизмом, после убийства в 1948-м
Михоэлса.

114

заканчивали, когда как: в 5-6-7 часов утра, после чего всю
корректорскую группу на микроавтобусе развозили по домам.

Мне лично редко приходилось пользоваться автобусом. Главный
редактор полковник Литовченко жил в Покровско-Стрешневе (где-то
вблизи нынешней станции метро Войковская или подальше), и он
всегда забрасывал меня домой по пути, едучи в персональной машине
мимо Петровского парка.

Во время рабочего дня (ночью) было много больших и маленьких
"окон". Иногда из ТАСС30 сообщали заранее, что ожидается
официальный материал, и мы знали, до какого часа будем свободны.

30 Телеграфное агентство Советского Союза.
115

Ведь когда этот материал поступит, его ещё надо набрать и оттиснуть
гранки, прежде чем опробовать на корректуру. Мы имели
возможность отдохнуть, подремать, иногда погулять, даже ходили на
спектакль в соседний ТРАМ (театр рабочей молодёжи, ныне "Ленком").

Такой режим работы меня устраивал. Днём я могла заниматься
детьми, а когда я уходила, возвращался с работы Исаак. Правда, спать
я могла только каждую вторую ночь, и это, несмотря на молодость,
было нелегко.

Некоторые женщины в нашей корректорской во время перерывов
читали, вязали, вышивали. Но это делалось подпольно, начальство
запрещало занятия, утомляющие зрение. Спать не запрещали, в
комнате для этого стояли два кожаных дивана. Третий диван, которым
мы могли пользоваться, стоял в комнате дежурного редактора. А ещё
был широченный подоконник, на котором можно было лежать и через
открытое окно слушать концерт из "Эрмитажа".

* **
Утомлять зрение нам и самим было невыгодно. За каждую
пропущенную ошибку строго взыскивали. У меня у самой случилось
два ляпсуса, но они были скорее смешными, чем опасными. Первый
раз проскочило вместо "плана ГОЭЛРО"31 "план ГОЭРЛО". Второй раз,
уже в первые дни войны, вместо "оголтелые фашисты" они у меня
получились "голотелые". Это тоже простили, поскольку речь шла о
фашистах.
А вот выпускающий наш сильно пострадал. Выпускающий отвечает
за размещение материала на страницах газеты (вёрстку), которое по
его макету осуществляет метранпаж32.
Так вот, получилось так, что на первой странице был помещён
портрет Сталина, а на обратной стороне был крупным шрифтом набран
заголовок с двумя круглыми буквами "О", которые на свет
воспринимались как очки на глазах вождя. Обоим – выпускающему и
метранпажу – влепили по выговору с занесением в личное дело и
вычетом какой-то доли зарплаты.

31 План электрификации страны.
32 Старший наборщик.

116

Было трудно. Декретный отпуск давали на 1 месяц до родов и 1
месяц после. И ни дня больше. Никаких отпусков за свой счёт не
давали. Но все как-то выходили из положения. Ну, скажем, ясли,
детский сад, свободная бабушка. Наши бабушки были на Украине, в
Москве у меня не от кого было ждать помощи.

Мой режим работы был мне, конечно, на́ руку. В короткие 3 или 4
недели отпуска я гостила у родителей и пользовалась помощью мамы.
Да и то, если вы постараетесь это представить, вы поймёте, каково
было тащиться с ребёнком или с двумя в такую даль по железной
дороге с многочасовой пересадкой.

Исаак, царство ему небесное, делил со мной все хлопоты. Когда я
уходила на работу, он оставался с детьми. Молоко грудное я
сцеживала и оставляла в бутылочке на 1-2 кормления. Одно время мы
держали няню. Это когда Петя был ещё единственным ребёнком.

Няню Пашу я привезла из Ильинец. Она была немолодая, очень

преданная женщина. Плату она с нас брала небольшую, Петю любила
и берегла, как родное дитя. Когда Петя болел коклюшем, и ему нужен

117

был свежий воздух, она гуляла с ним по ночам. Я заставала её с
ребёнком на скамейке, возвращаясь утром с работы.

Года полтора она у нас прожила, потом её переманили соседи. Нас,
к слову сказать, это устраивало, поскольку наше материальное
положение несколько ухудшилось. Дальше мы уже тянули лямку сами.

Нигде, кроме…

"Нигде кроме, как в Моссельпроме". Это у Маяковского. Я не знаю,
как расшифровать это слово. Но понятие такое мне не совсем чуждо.

В довоенное время по улицам Москвы ходили девушки с лотками
на ремешке, иногда ставили их на ножки. По краю лотка – крупная и
яркая надпись: МОССЕЛЬПРОМ. Продавали с этих лотков папиросы
врассыпную и пачками, а также сладости, тоже поштучно: конфеты (от
шоколадных до голеньких леденцов), печенье и прочую мелочь.

Продавщицы нараспев выкрикивали название своего товара,
иногда даже в рифму. Рифмовались, например, ириски и барбариски.
Заодно и торговля, и реклама.

А ещё, независимо от Моссельпрома, на столбах висели
рекламные щиты. Вот улыбающийся мужчина с котлетой на вилке.
Надпись: "Про́жил я немало лет, но не ел таких котлет. Вкусно,
дёшево, питательно, попробуйте обязательно!".

Или вот девочка со светящимися глазами с банкой и ложкой: "А я
ем повидло и джем".

Глава 6 В О Й Н А

Последняя поездка в Ильинцы

С первого же года моего проживания в Москве я каждое лето
проводила отпуск в Ильинцах. Если время отпусков совпадало, то
ездили вдвоём, а затем и вместе с детьми.

Так мы планировали отпуск и в 1941 году. Кто же мог знать, что этот
год состроит нам такую гримасу? Было только начало мая. А отпуска в
этот раз не совсем совпали. Дело осложнялось и тем, что у меня было

118

уже двое детей (Пете шёл четвёртый год, а Региночке было полтора

года), и я ждала третьего

ребёнка. Тем не менее

я отважилась ехать.

Мы

договорились с

Исааком, что он

приедет к моим

родным к концу

моего отпуска.

Побудет там с

детьми, потом

заберёт их домой. Я ещё

надеялась ко времени рождения очередного

ребёнка (каковым оказалась Фрида) найти надёжную няню.

Обычно наши поезда прибывали на станцию Липовец в 20 км от

Ильинец, а туда за пассажирами приезжали нанятые ильинецкими

родственниками извозчики (балагулы). Так надо же было так

случиться, что как раз в день моего прибытия что-то стряслось на

железной дороге, и поезд довёз нас только до станции Погребище (не

помню, сколько пролётов он не дошёл до Липовец).

Приехавшие в Липовец извозчики поняли, что в Погребище

прибывшие наймут тамошних извозчиков. Мой извозчик, как и все,

вернулся восвояси. Я, как вы понимаете, с детьми, пузом и чемоданом

не отличалась большой манёвренностью. Все разъехались, а я осталась

на вокзале. Хотя "вокзал" – это слишком громко сказано. Скорее это

был сарай, в котором и присесть-то негде было. Надвигалась ночь и

шёл дождь.

Но мир не без добрых людей. Какая-то пожилая

железнодорожница пригласила нас к себе, напоила молоком, уложила

детей спать. Я, конечно, здорово намучилась, но в душе была

спокойна, знала, что меня найдут.

На следующий день отец, узнав неприятную весть от извозчика,

приехал в Погребище, без особого труда отыскал нас по бросающимся

в глаза приметам и привёз домой.

К концу месяца приехал к нам Исаак. По настоянию моих

родителей мы решили оставить у них детей до рождения следующего

119

ребёнка, а потом, мол, все сообща что-нибудь придумаем. Потом
относительно Пети решили по-другому: отвезти его в Гайсин, чтобы
могли порадоваться и тамошние бабушка с дедушкой.

Едва успел вернуться в Москву Исаак, как нагрянула война. Вот уж
некстати дети оказались оторванными от нас. Разумеется, Исаак не
усидел на месте33, спешно помчался на Украину собирать своих детей.
Туда-то он мчался на всех парах, а вот обратно в Москву пробивался с
большими трудностями и даже с огромным риском. Где-то какая-то
солдатня даже пыталась вышвырнуть его из теплушки вместе с
малышами. Однако, как говорится, Бог миловал. Привёз он мне моих
деток.

Вскоре нас ждали новые мытарства – ЭВАКУАЦИЯ. Но об этом в
другом месте.

В Москве в начале войны

Тема, которую я хочу начать, ох, и трудная. Прямо ОДИССЕЯ.
Война. Когда о ней стало известно, все вначале думали, что это
ненадолго. Продолжали работать, во время воздушных тревог
спускались в бомбоубежище, а после отбоя, как ни в чём не бывало,
снова садились за корректуру. Так продолжалось три недели. Потом
нам объявили, что газета "Боевая подготовка" закрывается, а из
состава её сотрудников формируются штаты фронтовых газет. Послали
на фронт всех военнослужащих и часть вольнонаёмных (мужчин,
женщин, не имеющих детей, и др.). Меня, конечно, забраковали. С тех
пор я не работала более 20 лет.

* **
Расскажу о жизни в Москве в самом начале войны. Я и видела не
так много. Мы покинули Москву в середине июля. Но то, что мы
наблюдали в первый месяц войны, продолжалось и впредь. Так что
самое характерное мне известно.
Бомбардировка.

33 Исаак из-за инвалидности по зрению был освобождён от воинской
обязанности со снятием с учёта.

120

На жилые дома вражеская авиация сбрасывала, в основном,
зажигательные бомбы. Фугасные бомбы доставались промышленным
и военным объектам. С "зажигалками" население обходилось по-
свойски. На крышах дежурили добровольцы из молодёжи и
подростков, которые наловчились хватать руками каждую бомбочку и
гасить её в бочке с водой или в ящике с песком. Это было довольно
эффективно.

Все же было немало потерь: дома и горели, и рушились. Не
обходилось и без человеческих жертв. Среди погибших, как мы
впоследствии узнали, оказалась знакомая девушка по имени Грета,
Сонина подружка по институту.

От бомб разных видов, а также от возможного химического
нападения укрывались в бомбо- или газоубежищах. Они были очень
ненадёжны. Самые обычные подвалы, специально не оборудованные
или не дооборудованные. Если бы рухнул дом, то завалил бы всех
клиентов такого бомбоубежища.

Более безопасными считались туннели и станции метро. Но где же
их наберёшь на всех жителей города? К тому же, пользоваться ими
могли только живущие в непосредственной близости к станции или
случайно оказавшиеся поблизости.

У нас, например, ближайшей была станция "Динамо". Но туда идти
надо было не менее 15 минут. По дороге можно было попасть под
бомбёжку. Вот мы и бегали в подвал булочной на углу Верхней
Масловки.

* **

А ещё в самом начале войны люди во дворах рыли траншеи. В
нашем дворе тоже такую траншею вырыли, но я до сих пор не
понимаю, какой в них толк. Я, правда, в фортификации не очень
компетентна, но мне кажется, что попади бомба в траншею без
перекрытия, оттуда и убежать не́куда, ведь бомбы-то падали сверху.
Такое сооружение имело бы смысл при горизонтальном обстреле.

Мне лично посчастливилось в первые дни, пока я ещё работала в
редакции, два раза побывать в типографском бомбоубежище. Вот там
действительно вполне безопасно. Но спокойно мне там не было: я
думала о том, что с моими детьми.

121

122

Многие москвичи, вернувшись из эвакуации, не застали своих
домов, а у некоторых квартиры оказались занятыми переселившимися
туда погорельцами.

Я вспомнила, какой была Москва перед эвакуацией. Хочу, пока не
забыла, описать самые свежие предотъездные впечатления.

Прежде всего, затемнение. Улицы не освещены, окна домов
занавешены плотными чёрными шторами. Около домов – патрули. За
малейший лучик света, проникший через щёлочку из квартиры,
штрафовали или, по крайней мере, выговаривали. Днём по улицам
шли колонны мобилизованных, отправляемых на фронт. Колонны шли,
разумеется, без особого веселья, но дружно пели. Только что была
создана новая песня "Идёт война народная"; её сразу подхватили.
Теперь мне кажется, что только её и пели. Она так легла на душу, что
равнодушно слушать её я не могла.

Как-то, спустя 10 или 15 лет после войны, мы с Исааком смотрели
в кино фильм "Повесть огненных лет". Конечно, про войну. Там был
такой кадр: пожилой генерал (Б. Андреев) "венчает" молодую пару.
Друзья, поздравляя новобрачных, запевают с чувством эту самую
"войну народную". Я не выдержала и так разрыдалась, что меня
пришлось во время сеанса отвести домой. А я ведь, кажется, не
слабонервная.

Дома было ужасно. Воздушные тревоги, а стало быть и бомбёжки
– каждый вечер, как по заказу. Только уложим спать детей – начинают
выть сирены. Приходилось хватать детей и бежать в бомбоубежище,
которое находилось на углу Верхней Масловки, в подвале булочной.
Чтобы не было задержки, мы детей укладывали одетыми и обутыми, а
сами задрёмывали сидя, держа около себя чемодан и узелок. В
чемоданчике – документы, деньги, еда и питьё для детей, кофты, а в
узелке одеяло.

Началась эвакуация. Милиция ходила по квартирам и торопила
уезжать. Те, у кого дети были постарше, могли остаться, отправив детей
одних в долговременные лагеря, или, вернее, детские дома на востоке
страны. Вот, например, Робу, который жил на втором этаже в квартире
7, его мама, Софья Аркадьевна Френкель, отправила на восток, а сама
всю войну прожила в Москве.

Лиза выехала из Москвы значительно позже нас со своей
организацией. Эта задержка сыграла положительную роль. А

123

незадолго до нашего отъезда к нам на террасу вселили добровольную
пожарную дружину. Это обстоятельство тоже оказалось счастливым.

По словам Лизы, произошло вот что. Зажигательная бомба задела
наш дом, и загорелся наружный угол, как раз над нашим крайним
окном. "Собственная" пожарная дружина при содействии всегда
активной Лизы быстро справились с этим, так что внутрь комнаты огонь
не проник.

Глава 7 ЭВАКУАЦИЯ

Бегство на восток

У нас к тому времени были 3.5-летний Петя и полуторагодовалая
Регинушка. Мы ждали третьего ребёнка. Нашу семью более, чем кого
бы то ни было, торопила милиция. Мы имели возможность
отправиться вместе с семьями военнослужащих бывшей редакции. Это
сулило хорошие условия езды и приличное жильё в пункте прибытия.
Но мы не сразу решились вообще уезжать, а тем временем эшелон
ушёл. Мы встали на учёт в районном эвакопункте, но там эшелон
формировался на август. Нам нельзя было столько ждать, я была "на
сносях".

А тут подвернулась Соня. В эшелоне, с которым их семья
предполагала эвакуироваться, были свободные места. Соня
настаивала, и, наверное, резонно, чтобы мы не отрывались друг от
друга и ехали все вместе. Получился огромный цыганский табор: Соня
с мужем Нюней и ребёнком, его родители, его сёстры Ева, Люба и
душевнобольная Суреле, Любины дети, да нас четверо. Любин муж не
доехал, прямо в пути был взят в ополчение. А главное – куда мы
поехали?

Мы попали в приволжский город Камышин, чуть повыше
Сталинграда (Сталинградская область). Не помню, как и на чём мы туда
ехали, но доехали быстро, если сравнить со следующими нашими
длительными и изнурительными маршрутами. А может быть, мы тогда
ещё не успели сильно намучиться, и дорога казалась нетрудной.

Прожили мы в Камышине недолго, недели три. Успели, однако,
стать свидетелями душераздирающих сцен при депортации тамошних
немцев. В городке немцев было довольно много. Были и смешанные
семьи, которым пришлось особенно тяжело: либо разрывались семьи

124

и плакали обе стороны, либо уезжали со своими немецкими семьями
русские женщины и мужчины, и тогда уже голосили остающиеся
родители. Много пожитков изгоняемым брать не разрешили, и это
вызывало новые страдания. Многие бросали имущество в Волгу.

Раньше, чем эта эпопея закончилась, нашей семье пришлось
уехать из Камышина, так как работы там Исаак не нашёл, а взятые из
дому деньги кончились. Соня и все остальные остались, а мы подались
в Сталинград (додумались!).

Ехали по железной дороге, напросившись в какой-то вагончик
сопровождающего в большом товарном составе. Этот
сопровождающий вёз нас на свой страх и риск, боялся показываться с
пассажирами на станции Сталинград и высадил нас, немного не
доехав.

В СТАЛИНГРАДЕ

Итак, поздно вечером прибыли в этот злосчастный Сталинград.
Впереди полная неизвестность. Нет ни работы, ни денег на кусок хлеба.
Шёл дождь, мы забились под какое-то крыльцо, предварительно
убедившись, что поблизости нет собак. Утром Исаак открылся хозяину
этого крыльца и уже с его разрешения оставил там меня с детьми, а сам
пошёл пешком в Сталинград (оказалось недалеко) искать квартиру. К
полудню он вернулся с Иваном Рулёвым, хозяином снятой комнаты, и
с тележкой. Тележку с нашими пожитками повёз Рулёв, Исаак нёс на
руках Регину, а я вела Петю за руку. Так и прибыли. Увидев меня
брюхатенькую при двух малышах, хозяйка сразу нахохлилась и
недовольно запричитала.

Ну, натряслась я в тот день, наволновалась, и в ту же ночь на 17
августа, не дав мне опомниться, нагрянули роды, немного
преждевременно. Куда идти не знали. Разбудили хозяйку. Она,
конечно, не обрадовалась, а посоветовать нам ничего не могла. Мы
попросили её побыть с детьми, а сами вышли на улицу, надеясь у кого-
нибудь спросить, но ночью нам никто навстречу не попадался. Только
на рассвете попалась женщина, которая гнала козу на базар. Она
сказала, что возле базара есть пункт скорой помощи, и там, наверно,
нам помогут.

Мы последовали её совету. Скорая помощь доставила меня
быстрёхонько в больницу. Едва переступив порог, я сказала, что

125

больше не могу. Меня успели положить на родильный стол, и в то же
мгновение я родила Фриду. Была она махонькая, слабенькая, еле
пищала.

День выписки из больницы выдался холодный, ветреный, а одеяло
Исаак принёс тоненькое. Няня подала нам завёрнутого ребёнка.
Свёрток оказался крошечным. Чтобы не застудить малышку, Исаак
положил её за пазуху своей "толстовки"34, застегнул пояс. Там она
попискивала. Мальчишки бежали за нами по улице и дразнили:

" Дядя поросёночка украл!"
* **

Возвращаюсь к теме. Рулёвы оказались неплохими людьми, но
жить нам у них было чрезвычайно трудно. Во-первых, они были
бездетны, и появление в доме троих чужих малышей им было явно не
по нутру. Во-вторых, сам домик у них был новенький,
симпатичненький, свежевыкрашенный. Они два года строили своими
руками этот домик на месте своей же развалюхи. Все эти два года они
жили в вырытой на огороде землянке. Их поэтому нельзя осуждать за
то, что они так дорожили своим новым домом.

А дети есть дети. Они и шаркали по новому крашеному полу, и что-
то иногда роняли или проливали. Как же можно не переживать! А ещё
вот что: Фридочка в пелёнках, Регина, можно сказать, тоже из пелёнок
ещё не совсем выбралась. Надо стирать, детей купать. А где, в чём? А в
чём и где воду греть? Стирать я приспособилась в холодной воде,
прямо у колонки во дворе. Раз в неделю выпрашивала у хозяйки
корыто и всех купала в чуть тепловатой воде. Хозяйка по доброте сама
приносила мне чугунок горячей воды, которой я разбавляла целое
корыто холодной. А проделывала я всю эту процедуру в продувном
сарае. В комнате – ни-ни.

* **
На следующий день после приезда в Сталинград, когда я уже была
в больнице, Исаак устроился на какую-никакую работу, экономистом в
трест общественного питания. Платили очень мало, но иногда давали
похлёбку.

34 Толстовка – лёгкая, простая куртка с кокеткой и с поясом. Такие были в
моде перед войной.

126

Петю он сразу определил в детский сад, а Региночку – в ясли. Он
же их и отводил (относил) по пути на работу: Петю нёс на закорках, а
Регину на руках. На обратном пути забирал их. Я же ходила в магазин,
на базар и в прочие места с малышкой, завёрнутой в одеяльце.

От слишком редкого и некачественного купанья и от плохо
выстиранных пелёнок на кожице у Фридочки были болячечки, но
личико было прехорошенькое, с большими глазами и кудрявыми с
первого же дня волосиками.

Вскоре хозяин, работавший на заводе "Красный Октябрь", стал
приносить вести о том, что некоторые местные организации и
предприятия эвакуируются на восток. Мы поняли, к счастью, что и нам
надо убираться.

К тому времени нам удалось списаться с моими родителями.
Мы в Москве заранее договорились с Софьей Аркадьевной,
Робиной мамой, что мы ей будем писать, сообщать свои адреса, и
просили её, в случае прибытия письма от наших родных на адрес 6-й
квартиры, перехватить его к себе в 7-ю, и затем нам его переслать.
Так и получилось. Родители звали нас к себе, и мы их приглашение
приняли. Что это была за езда, я расскажу в дальнейшем.
Повествование предстоит трудное.

Помню Сталинград

Помню Сталинград. То есть, как помню? Ведь я в нём прожила
меньше двух месяцев. Да и видела-то лишь окраину, на которой мы
жили. С младенцем на руках я не могла расхаживать, изучать город. Да
и не до этого было. Зато нашу окраину хорошо помню.

Узенькие улочки, застроенные деревянными маленькими
домиками, населённые в основном семьями рабочих завода "Красный
Октябрь".

Пейзаж совершенно деревенский. При каждой избе огород, во
дворе – сарай или хлев. Кроме деревянных изб попадались и
землянки: основной объём жилья под землёй, а сверху крыша,
крошечное оконце на уровне земли.

Наша улочка называлась "Весёлая". Домишко, в котором мы
поселились, был третий или четвёртый от края. На другом конце улицы
– маленький магазинчик, где продавали хлеб и бакалею (уже по
карточкам). Ещё две или три такие же улочки, параллельные нашей, и

127

все они вливались в Карусельную улицу. Это была, собственно, не
улица, а два ряда домов, стоявшие по обе стороны глубокого оврага, с
крутым спуском к Волге. В слоистых обрывах оврага самой
значительной прослойкой была зелёная глина. До этого я нигде такой
не видела. Благодаря ей овраг был довольно живописен.

Вверх по Карусельной я не подымалась, а вниз, к Волге, ходила
часто. Там, почти у самого берега (так, по крайней мере, мне
запомнилось), проходила трамвайная линия. Там же, тоже вдоль
берега, пролегала железная дорога, кажется, внутригородская
(рабочая ветка).

От нашей улочки через овраг был перекинут мостик, а за ним –
такая же улочка, ведущая к базару. Туда я иногда наведывалась, опять-
таки с малышкой на руках.

* **
То, что мне нужно было купить, было очень дорого. Мясо. Но я и
покупала его только 100 грамм два раза в неделю. Детям. Петю и
Региночку кое-как кормили в детском саду и в яслях. Именно кое-как.
Для подкрепления рациона я и варила для них эти 100 гр. мяса, делила
их пополам и давала по стакану бульона. Сама я довольствовалась
похлёбкой из крупы или картошки, которую я, как кормящая мать,
забеливала двумя ложками молока. Исааку на работе тоже давали
какие-нибудь клёцки или кулеш.
Дешевле всего на базаре были арбузы. Я видела, как мальчишки,
собрав в карманах несколько медяков, купили огромный арбуз,
раскололи его об верхушку ближайшего штакетника и тут же съели.
Молоко было дорого, но я его не покупала. Мне просто повезло.
Хозяйкина кума́ (крёстная мать её племянницы) давала ей за полцены
пол-литра молока в день. Заодно и мне давала по той же цене пол-
литра для детишек. Дороже брать ей было неловко.
Дешевле всего мне обходились помидоры. У хозяйки на огороде
их было столько, что она разрешила мне брать их бесплатно, когда и
сколько захочу. Вот их-то мы и ели без счёта.
Между прочим, я только в Сталинграде научилась есть помидоры.
До этого я их в рот не брала. В роддоме кроме меня в палате были одни
местные женщины. Им родственники среди прочей снеди приносили
и помидоры. Меня угощали, и было стыдно отказываться. Вот и
пришлось научиться.

128

Из Сталинграда в Аргаяш

Итак, излагаю следующий этап эвакуации. Начали с того, что

просидели несколько суток на пристани под отрытым небом. Надо

было дождаться парома на Куйбышев, а до этого суметь купить билеты,

и, как только это удастся, – быть на месте, а то и не попадёшь. На

пристани была уйма народу. Все там и спали, и ели, и готовили пищу

на примусах. Все с детьми, с древними стариками.

В Сталинграде мы, как сумели, запаслись едой на дорогу. Я

насушила сухарей, приберегла, полученные по карточкам, крупу и

карамель. Исааку на работе помогли, дали две палки сухой колбасы,

две длинные вяленые рыбины (не помню, какая именно рыба),

немного колотого сахару. Всю провизию мы сложили в самый большой

чемодан. Рыба лежала с обувью.

Билеты до Куйбышева достать не удалось, купили только до

Камышина. Многие так поступали, было понятно, что билеты нужны

только при посадке, а

в пути никто

проверять не будет. А

парохода всё не было.

Тем временем у нас

заболела Регина:

высокая температура,

рвота, судорога. Я,

конечно, в отчаянии.

Удалось добиться

разрешения ночевать

в каюте на дебаркадере35. Там две узкие койки, и мы разместились: я

с Фридочкой на одной койке, на другой – Петя и Регина валетом, а

Исаак еле втиснулся между койками на полу и следил за больной

Региной. Утром девочке стало лучше. Было жалко покидать эту

несчастную конуру. Мне казалось, что, если бы у нас была навсегда

такая конурка, мы могли бы считать себя счастливыми.

Пароход, в конце концов, пришёл. Боже! Скольких мучений стоило

прорваться на палубу с нашим живым и неживым багажом! Как только

35 Дебаркадер – плавучая пристань.
129

мы ступили ногами на палубу, Исаак оставил меня караулить детей и
вещи, а сам пошёл искать хоть какое-нибудь сидячее место. Я на один
чемодан села, другой придерживала коленом; на узел посадила Петю,
обеих девочек держала на коленях. Но как я ни напрягала своё
внимание, а всё-таки один чемодан стащили, причём как раз тот, в
котором были продукты.

Так что всю многодневную дорогу до Куйбышева мы голодали.
Мы брали кипяток, пили его, прикусывая солёной рыбой, которая
заменяла нам и хлеб, и сахар.
На всех пристанях судно стояло подолгу, можно было что-нибудь
купить. Но после Камышина мы были уже зайцами. Если бы Исаак
отважился сойти на берег, его бы обратно к нам не пустили.
Одна женщина, соседка по скамье, видела, что наши дети
голодают, дала Пете кусок хлеба с маслом. Он разломил его и
поделился с Региной. Сердобольная женщина дала ему ещё кусок.
Впрочем, у неё было своих двое детей и еды не так уж много.

* **
Во время рейса выдалась одна очень тревожная ночь. На палубе
группа мальчишек-ремесленников поскандалила из-за пайка́, и одного
парня из группы просто-напросто выбросили за борт. Судно несколько
часов кружило на месте, гудело, светило прожекторами, но парня не
выловили, хотя и ныряли за ним трое или четверо из команды.
Вот, наконец, и Куйбышев (Самара). Как мы сошли с судна, как
передвигались по городу – не помню. Только крепко засело в памяти,
как я сидела под каким-то забором с детьми и уцелевшими вещами.
Сколько просидели, тоже не знаю. Главное, что Исаак откуда-то явился
и принёс полбуханки хлеба, полученного по так называемым рейсовым
(дорожным) карточкам. Мы весь его тут же расщипали и съели.
Досталось каждому не так уж много. Фридулька сосала пустую грудь,
но что-то, видимо, высасывала. Но вообще мало пищала, силёнок не
было.
Как мы садились в поезд – тоже не помню. Сохранился в памяти
большой пульмановский вагон с нарами в два яруса и с железной
печкой посередине. На две недели этот вагон стал нашим жильём.
Нары застланы соломой, людей полно, и каждый, заняв место,
старался не покидать его без крайней надобности, чтоб не захватили.
Мы отвоевали место на нижних нарах и продолжали голодать. Изредка

130

на станции удавалось прямо через дверь вагона обменять какую-
нибудь одёжку на что-нибудь съестное. Доски у нар настланы не
сплошь, и из щелей над головой сыпалась солома. У нас были засорены
глаза, они покраснели, болели. Вагон наш без конца отцепляли,
прицепляли, загоняли в тупик – все жилы вымотали.

Доехали до Челябинска, а там надо искать другой транспорт.
Родители мои жили в 50 км от Челябинска, в посёлке Аргаяш. По опыту
выезда из Камышина мы снова попросились в сопровождающий
вагончик. Но этот вагончик, в отличие от того, сопровождал не
товарный поезд, а состав бензоцистерн.

Мои родители знали, что мы вот-вот должны приехать. Папа на
станции встречал ежедневно все поезда. Когда прибыл и ненадолго
остановился наш поезд, папа его видел, но ему и в голову не пришло,
что мы едем с бензином и находимся в самом крайнем вагончике.
Справившись на станции, что больше поездов в этот день не
ожидается, он ушёл домой.

А мы дотащились до вокзальчика и убедились, что нас никто не
ждёт. Я оставила Исаака со старшими детьми и пожитками, а сама с
малышкой на руках пошла искать своих. Я знала, что они живут на
территории зерносовхоза, спрашивала у людей и таким образом
добралась. Папа, ругая себя за ошибку, пошёл и доставил их домой.

Аргаяшу, нашей жизни в нём и всему, что с этим было связано, я
посвящу следующую главу.

Несчастье

Очень несчастливо началась наша жизнь в Аргаяше.
Дети, все трое, оказались больны, в дороге подцепили корь. А
поскольку они были истощены, то и болезнь на них навалилась со всей
жестокостью. А с медицинской помощью дело обстояло плохо.
Детский врач – один на весь посёлок, не дозовёшься. Но мы
познакомились с жившей по соседству врачом, работавшей в
госпитале. Педиатром не была, но, будучи пожилым человеком, имела
большой опыт во всех отраслях медицины, к тому же растила и лечила
своих собственных детей и внуков. Она не отказала нам в помощи,
заходила без зова каждый вечер, а в течение дня разрешала в
экстренных случаях заходить за ней прямо в госпиталь.

131

Она нам объяснила, да мы и сами видели, что Региночка болеет
тяжелее всех и что её жизнь в опасности. Про Фридочку она сказала,
что девочка нежизнеспособная и вряд ли выживет. Петя боролся с
болезнью успешно. Лекарств не было никаких.

И вот что она нам посоветовала: Регину, более перспективную из
двух девочек, спасать грудным молоком, как самым эффективным
лекарством. Фриду же перевести на кашку, а грудь ей давать только
для того, чтобы продлить лактацию (ей было 2.5 месяца). У меня не
было другого выхода, я малышку обманывала, прикладывала к груди
на пару минут, потом сцеживала молоко её Регине. Но ей это не
помогло. Через несколько дней, 2 ноября, в возрасте 1 года и 10
месяцев, она умерла.

* **
Если бы я тогда не находилась при родителях, я бы этого не
пережила. Они меня изо всех сил поддерживали и направляли моё
внимание на живых детей. Молоко у меня пропало. Фридуля питалась
даже не кашей (крупы не было), а разваренной в молоке картошкой и
вообще всякой взрослой всячиной, росла, крепла и из
нежизнеспособного младенца превратилась в крепенького ребёнка,
без следов рахита или других неприятностей. Она рано начала ходить,
была подвижной и весёленькой.
Поверьте, мне было неимоверно тяжело описать этот маленький,
но самый тяжёлый из того периода отрезок. Повторяю, только
благодаря поддержке родителей, я не тронулась умом. Исаак был
настоящим другом. А забота о живых детях притупила мою боль.

Аргаяш

В дальнейшем нам не приходилось сожалеть о приезде в Аргаяш.
Посёлок довольно крупный, районный центр, населённый русскими и
башкирами, а также небольшим числом татар. Самой значительной
единицей местной экономики был зерносовхоз. Мои родители,
организованно выехав из Ильинец, так же организованно прибыли в
Аргаяш и были приняты совхозом в свой коллектив.

132

Письмо из Аргаяша (ответ на запрос)

133

Отец сразу получил работу шорника и неплохое, по тем временам,
жильё. Поселили их в двухэтажный барак с громким названием "Дом
специалистов". Им достался один из шести блоков на первом этаже, в
самом конце коридора. Блок состоял из большой комнаты (или кухни)
с русской печью и крохотной спальни с плитой (дровяной).

На этом же этаже жили ещё две ильинецкие семьи. Плохо только,
что помещение было угловое, холодное; зимой на стенах выступал
иней. Топливом совхоз не обеспечивал. За этим бараком, параллельно
ему, было ещё два таких барака, а рядом с домом специалистов стоял
дом уже не барачного типа, а настоящий, состоявший из 8 квартир. В
нём жили семьи работников ЦК ВКП(б)36. Кстати, врач, о котором я
упомянула, доме и принадлежала к числу тех же семей.

* **
С приездом эвакуированных в посёлке появилась мощная
прослойка еврейского населения. А надо сказать, что, по нашим
впечатлениям, там до этого вообще не знали слова "еврей" и не видели
евреев. По крайней мере, нам ни разу не приходилось слышать, чтобы
нас как-то выделяли. Исаак работу по специальности в совхозе не
нашёл и устроился в редакцию районной газеты. Это была газетка из
двух страничек: одна страничка – на русском языке, другая – на
башкирском. Ему поручили обработку и корректуру русской половины.
А так как слабое зрение не позволяло ему справляться с этим делом,
он либо домой приносил работу и делал её вместе со мной, либо я
забегала в редакцию и помогала ему.
Интересно, что башкирскую часть газеты обрабатывал башкирский
мужик по фамилии Гайсин. Он очень удивился, когда Исаак сказал ему,
что он родом из города с таким же названием.
Иногда Исааку приходилось выполнять также обязанности
выездного корреспондента. И тогда весь листок заполнялся заметками
одного автора, подписанными по-разному: Кизнер, Борисов, Исаков,
Нездешний и т. п. Питались мы не так чтобы очень калорийно, но не
голодали. В дополнение к продуктам, отпускаемым по карточкам,
совхоз выдавал своим сотрудникам муку, масло, иногда мясо.
Картофеля было вдоволь, его все выращивали на выделенных им

36 Высший партийный орган СССР в 1925 -1952 годах.
134

участках. Кроме того, дед наладился чинить валенки (по-местному –
"пимы́ "), а бабушка понемногу портняжила. Обоим платили молоком,
птицей, овощами.

Ещё до нашего приезда отыскалась Поля. К нашим соседям
приехал сын и сказал, что где-то в пути случайно встретил Полю среди
киевских студентов-медиков, направлявшихся в Челябинский
мединститут. Через знакомых, ехавших в Челябинск, передали ей
письмо, после чего она стала часто с попутным транспортом приезжать,
подкармливаться. Ещё чаще мама ей с оказией посылала кое-какую
еду, а однажды мама даже сама пешком прогулялась в Челябинск (50
км, с ночёвкой в пути) и отнесла ей харчи.

Где-то в конце ноября неожиданно приехала Соня с мужем, сыном
и родителями мужа (не помню, где она оставила его сестёр).

Нас было с Полей 7 человек, да их пятеро. Разместились, как
сумели: на скамьях, на полу, на единственной кровати, которую им
уступили мои родители. Какое уж тут удобство. А днём нельзя было
пройти, чтобы друг друга не задеть или не наступить на ногу. Кроме
того, было холодно, и все жались к печке. Разумеется, они искали
жильё, но найти было трудно. Старуха – такая величественная, похожая
на портреты Екатерины Второй, больше всех страдала. Она стонала и
всё приговаривала:

– Господи! Хоть бы мне в больницу попасть, чтобы можно было
полежать, отдохнуть…

И таки попала. У неё оказался сыпной тиф, и она вскоре в больнице
умерла. К счастью, никого не успела заразить.

Что касается жилья, то Соня нашла хитроумный выход: она
случайно набрела на объявление о том, что местному банку требуется
бухгалтер-ревизор с предоставлением комнаты. Ни она, ни муж
никогда с бухгалтерией не соприкасались. Однако она пошла в этот
банк, сказала, что она и есть бухгалтер-ревизор, обещала принести
документы на следующий день, а сегодня, мол, она не может, так как
семья находится под открытым небом. Комнату ей дали, и она
немедленно вселилась в неё. Ложь, разумеется, очень скоро
открылась, их упорно гнали из комнаты, но насильно не выселяли. А
тем временем Исаак выхлопотал комнату при редакции. Он хотел в ней
поселиться со мной и детьми. Но мне совсем не хотелось уходить из-

135

под маминого крылышка. Тогда он комнату передал Соне, и её
конфликт с банком был улажен.

Чтобы дополнить облик Аргаяша, необходимо вспомнить о
великолепном большом озере с таким же названием. Мы с мамой туда
ходили полоскать бельё. В озере водились крупные, жирные
пресноводные окуни. Рыбаки, вылавливая их, продавали их недорого
обитателям совхозных домов, мимо которых пролегал их путь.

В Челябинске Поля ещё промышляла донорством: регулярно
сдавала кровь и получала за это какое-то мизерное дополнительное
питание. Когда мама для неё пекла коржики, Петя отказывался съесть
больше одного-двух, говоря, что это "для голодной Поли в Челябушке".

Так жили мы до весны 1943 года.

Возвращение в Москву

Начинаю рассказ о нашей реэвакуации в Москву.
Организация Лизы была эвакуирована в Свердловск. Не помню
где, кажется, в столовой за обедом, Лиза познакомилась и
разговорилась с Алексеем Никоновичем Сафроновым, начальником
отдела кадров московского проектного института ГСПИ-7. Это было в
начале зимы 1943 года. Узнав, что его институту срочно требуется
юрисконсульт, она тут же сосватала ему своего братца.
Исаак съездил в Свердловск, представился, понравился и
оформился.

Около трёх месяцев мы оставались без него в Аргаяше. В марте
стало известно, что ГСПИ-7 вскоре вернётся в Москву. Нам неслыханно

136

повезло, ведь возвращение в Москву было для многих неразрешимой
проблемой. Для самостоятельного возвращения нужен был
специальный вызов, который нам получить было не от кого. Многие
предприятия вообще навсегда остались на Урале и в Сибири, и их
работники не имели права уезжать. И ещё много было случаев, когда
московская жилплощадь эвакуированных заселялась другими
семьями (например, из разрушенных домов), и эвакуированным
москвичам некуда было возвращаться.

Исаак забрал меня и детей из Аргаяша и, чтобы не упустить момент
отъезда в Москву, привёз нас в Свердловск. Временный кров дал нам
тот же Сафонов. С женой Верой Николаевной (уже в Москве я узнала,
что её звали не Вера, а Верна) и с тремя детьми он жил в общежитии,
правда, в довольно большой комнате. И в эту комнату они поместили
и нашу семью. Никогда не забуду доброту этих людей.

Недели через две, зафрахтовав 1 или 2 вагона (пассажирских),
ГСПИ в полном составе отбыл в Москву.

* **
И вот мы в Москве.
Как бы то ни было, а домой мы попали. И жильё наше было в
сохранности. Вот всё, что произошло с нами от июня 1941 года до
апреля 1943 года. Чем не ОДИССЕЯ?
Вернувшись в Москву, мы застали её не менее унылой. Многие
семьи ещё продолжали получать "похоронки". Помимо разрушенных
и сожжённых домов, бросались в глаза расставленные на улицах, в
скверах, в парках противотанковые "ежи", а над головой плавали
аэростаты (см. фото на стр. 122). Дворы, скверы, свободные места в
парках, даже обочины улиц между домами и тротуарами были
засажены картошкой.
Наш двор на Старом Петровско-Разумовском проезде был
довольно просторный. Его поделили между собой жильцы, наделали
грядок и выращивали всякие овощи. Для нас тоже отыскалась парочка
грядок около террасы. Вообще-то продовольствием наша семья в
конце войны и даже в первые годы после была обеспечена меньше,
чем в Аргаяше. Хорошо, что хоть работу Исааку не пришлось искать –
благодаря Лизе он приехал уже сотрудником ГСПИ-7. Оклад у него,
правда, был мизерный, и это усугубляло наши трудности.

137

Глава 8 Послевоенная жизнь

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Вспомнился ДЕНЬ ПОБЕДЫ 9 МАЯ 1945 года и главный салют. Я
называю его главным, потому что и до, и после него были салюты,
очень торжественные и интересные, но этот был действительно всем
салютам салют.

Вернувшись с Урала в Москву, мы ещё застали обстановку
военного времени. Нет-нет, да и сирена завоет – воздушная тревога.
Ещё окна были занавешены непроницаемыми шторами, и улицы не
освещались, и голодно было, и холодно. Но победа уже реяла в
воздухе. Все чаще голос Левитана37 возвещал о взятии нашими
войсками городов. И каждое такое сообщение сопровождалось,
конечно, салютом при пересекающихся снопах света многочисленных
прожекторов. Детвора выбегала на улицу с криками "УРА!".

Мальчишки с нашего двора (на Старом Петровско-Разумовском
проезде) забирались на чердак 5-го корпуса, который называли белым
домом, высовывались до пояса в чердачные окошки, а некоторые и
вовсе на крышу выбирались и во всю мощь своих лёгких кричали
"УРА!".

Количество залпов варьировалось в зависимости от значимости
отвоёванных населённых пунктов. Иногда сразу после салюта по радио
давали концерт.

Когда было объявлено об освобождении Киева, после салюта по
радио произнёс краткую речь Иван Семёнович Козловский. Говорил он
по-украински, красиво почтил память погибших, потом, без особого
объявления, запел украинскую песню "Повiй, вiтер, на Вкраiну". Это
было началом большого концерта.

* **
И вот 9 Мая 1945 года.
Разумеется, всенародное ликование, иначе и быть не могло.

37 Юрий Борисович Левитан – легендарный советский радиоведущий с
редким по тембру и выразительности голосом.

138

День Победы в Москве

139

Под вечер публика хлынула в центр на народное гуляние. Мы с
Исааком, захватив детей, тоже отправились на Манежную площадь.
Удивительно, что при этом никакой "ходынки"38 не случилось. Народу
было невпроворот, но как-то друг другу не мешали. О салюте даже
рассказать трудно, какое это было грандиозное зрелище. А затем
появились со всех сторон оркестры. Все танцевали, целовались с
совершенно незнакомыми людьми. Не помню, на чём и когда мы
вернулись домой, но помню, что была глубокая ночь

Карточная система

Мой рассказ о том, как мы жили в конце войны и в первые годы
после её окончания. В частности, о продовольственном снабжении.

Вернувшись в Москву, мы впервые за те годы увидели белый хлеб.
На каждого ребёнка в числе 400-х грамм давали 200 грамм белого. К
моему стыду, не помню, давали ли его и взрослым. Кажется, что-то
перепадало. В отличие от Пети, Фридочка не понимала, что это за
продукт, и белый хлеб вообще отвергала. Она говорила: "Это не хочу,
дай хлеба". Но вскоре она раскусила эту диковинку и перешла почти
полностью на белый.

Карточную систему снабжения упразднили не одновременно.
Сроков не помню. Кажется, в 1947 году стали продавать без карточек
хлеб и сахар. Молоко ещё долго продолжали выдавать по талонам для
детей определённого возраста (до 3 лет, что ли). Жиры, мясные
продукты (под ними подразумевались и рыба, и даже селёдка), крупы,
макароны поступали в свободную продажу постепенно.

Дольше всего длились трудности с мукой. Её несколько лет
выдавали исключительно перед большими праздниками, по 3кг в одни
руки. Хозяйки занимали очередь с полуночи, а утром прибегали домой
за детьми, чтобы и на них получить по 3 кг. Некоторые родители для
этого не отпускали детей в школу, а иные брали "взаймы" чужих детей,
уже отстоявших в очереди со своими мамами.

38 Массовая давка на Ходынском поле (Москва, 1896 г.) в торжествах по
случаю коронации Николая II.

140

Однажды в такой очереди стали спрашивать у 85-летней старушки,
почему в её семье не нашлось никого помоложе, чтобы выстаивать эту
очередь (без очереди её не пропускали). Она ответила:

– Им не очень нужо. А я скоро умру, и не из чего будеть печь
блины для поминок.

Вскоре я встретила её дочь, которая сказала, что старушка
действительно умерла.

* **
Кроме съестного ещё была проблема керосина. Ведь готовить
приходилось на керосинках и примусах, поскольку газ нам провели
только в 53-м или 54-м году. Тогда же, примерно, провели и паровое
отопление.
В последние годы войны, вплоть до упразднения карточной
системы, помимо обычных карточек на продукты существовали так
называемые литерные карточки для мало-мальски
привилегированного контингента разных степеней. Различали "Литер
А" для боссов и "Литер Б" для менее влиятельных. Бытовала такая
шутка:
"Население делится на четыре категории: литер-аки, литер-бэки,
кое-каки (не имеющих литерных карточек) и изможденцы
(иждивенцы)".
Так вот, Исаак получал карточку Литер Б. Не Бог весть что. По ней
давали немного жиру (в основном лярд – топлёное сало), кусок
хозяйственного мыла, две пачки сигарет (или папирос) и пол-литра
водки. Может быть, было ещё кое-что, но я не помню. Во всяком
случае, водка и курево были нам ни к чему.
И вот это обстоятельство толкнуло меня на коммерческую
авантюру. Взяла я однажды полученную за гроши бутылку водки и
понесла её на Минаевский рынок, надеясь отхватить за неё куш. Я
стеснялась держать эту бутылку в руках и предлагать её покупателям.
Поэтому я оставила её в сумке, высунув наружу только горлышко (кому
надо – догадается). В какой-то момент я обнаружила, что горлышко
уже не торчит, и вообще моя бутылка тю-тю. Правда молодец?
Следующий эксперимент был уже с папиросами. Будучи уже
наученной, я, попав на рынок, сразу взяла товар в руки. И сразу же меня
взял под локоток милиционер: "Пройдёмте, гражданочка!".

141

Сколько я его не убеждала, что с двумя пачками папирос я никак
не тяну на спекулянтку, он всё же приволок меня в находящуюся на
рынке милицейскую комнату, откуда меня ни за что не хотели
выпускать.

Я разревелась, сказала, что дома у меня маленькие дети. А ещё
объяснила, что в семье у нас никто не курит и поэтому некуда девать
эти несчастные папиросы. Наконец я насилу навязала их в подарок

двум милиционерам и вырвалась домой. На этом закончилась моя
коммерческая деятельность.

Вообще, на московских рынках кто только и чем только не
торговал, причём крупными партиями. И никому ничего, хотя милиция
так и шныряла. А у меня, видимо, на лбу что-то было написано.

Летом 1943 года, вскоре после возвращения из эвакуации, меня
постигло ужасное по тем временам потрясение: у меня украли только
что полученные хлебные карточки на всю семью на весь месяц. Можно
ли сейчас представить, какая это была беда?

У маленькой Фридочки была в соседней квартире подружка Рита.
Девочка была старше Фриды, ей было около 3-х лет, но они хорошо
дружили. В дальнейшем эта дружба сохранилась, хотя они учились в
разных классах и даже, кажется, в разных школах.

Так вот, эта Рита зашла к Фриде поиграть. Мне надо было позвать
с гулянья домой Петю. Чтобы высмотреть его во дворе, я с обеими
девочками села на ступеньку выходившей во двор террасы и
принялась рассказывать им сказки. Через несколько минут подошла

142

Ритина мама – Зоя. Она хотела Риточку забрать, но я попросила её
посидеть с девочками, а сама пошла искать Петю. Нашла я его скоро,
вернувшись, отпустила Зою.

Потом после этого я не нашла оставленных на буфете карточек. Я
забила тревогу, стала жаловаться соседям. Когда я о своей беде
рассказала Зоиной матери – Анне Германовне, она сразу
насторожилась:

– А моя Зоя к вам не заходила?
– Заходила.
– Ну, так она и взяла. Сейчас она ушла на работу, но я к ней пойду
и отниму ваши карточки.
Со слезами она рассказала мне, что Зоя не одну меня обокрала.
Даже у своего свёкра она взяла деньги и карточки прямо со стола, но
он буквально поймал её за руку. У соседки по дому Маруси Гуськовой
она выхватила из шкафа платье.
Я убеждена, да и тогда была того же мнения, что Зоя больна
клептоманией. Иного объяснения её поступкам я не находила. Анна
Германовна застала Зою на работе, но карточек у неё уже не было.
Вскоре она ещё где-то попалась по-крупному. Её осудили и
посадили. А её, скорее всего, надо было не судить, а лечить,
В заключении она была недолго. Вернулась домой, переночевала,
затем взяла дочкины ботиночки, кое-что из материных вещей и
исчезла, оставив записку: "Иду искать счастья".

143

Спустя некоторое время стало известно, что Зою где-то судили, и
что она отбывает наказание на Алтае. После заключения, не имея права
появляться в Москве, она устроилась в Бийске, да, видно, там и
состарилась.

Риту вырастила и воспитала бабушка Анна Германовна.
Это всё о ней, о Зое.

* **
Моя семья оставалась без хлеба на целый месяц. Как жить?
Набравшись не свойственной мне смелости, я с обоими детьми
заявилась в Райисполком, который находился на Верхней Масловке, в
доме, где впоследствии обосновался проектный институт
Гипроавиапром.
Пошла я туда плакать, хотя знала, что это ничего не даст. На всех
продовольственных и хлебных карточках была пометка: "при утере не
возобновляется". Однако мои и детские слёзы тронули какого-то
чинушу, и мне выдали разовые талоны до конца месяца, но только на
детей (по 400 грамм на каждого ребёнка). Нам с Исааком предстояло
голодать. Анна Германовна хотела делиться с нами своим пайком, но
мы это отвергли, так как она сама нуждалась. Нам, конечно, иногда
перепадало по ломтику от детских недоеденных порций, но живот всё-
таки подводило. Спасала отчасти картошка. Один только раз я
позволила себе купить на базаре с рук буханку (кирпич) чёрного хлеба
за 150 рублей. Это, во-первых, страшно дорого. Во-вторых, каждый раз,
отрезая от этой буханки, я вспоминала, из каких грязных рук попал ко
мне этот хлеб. Однако мы старались растянуть поедание этого хлеба,
твёрдого, как камень.
В общем, кое-как выдюжили. Родителям моим я об этом не писала
до тех пор, пока не получила карточки на следующий месяц.

МОСКВА меняется

Москва меняется. Многие перемены произошли на моих глазах.
Помню я, конечно, не всё. Но хотелось бы запечатлеть хотя бы
некоторые частности из того, что я знаю и помню.

Вот одна особенность застройки бульварного кольца: на
пересечениях его с крупными радиальными улицами, на торцах
бульваров, стояли, а кое-где и поныне стоят, широкие здания,
перегораживающие бульвар.

144

По Страстному бульвару попадаем на любимую Пушкинскую
площадь. Там поперёк бульвара находится всем известный кинотеатр
"Россия", который старым зданием не назовёшь. Но и до "России" это
место не пустовало. Там стоял Страстной монастырь, который снесли
уже при мне в 30-е годы.

Перед войной построили первые линии метрополитена, в том
числе ближайшую к нам – от Сокола до Автозаводской, которая тогда
называлась ЗИС (завод имени Сталина). Это было, по тем временам,
довольно чувствительным. И всё же основным, самым массовым,
видом транспорта оставался трамвай, хоть и был он примитивным и
очень неудобным. Такие трамвайчики можно увидеть только в старых
фильмах (или в новых фильмах про старые времена).

Были и троллейбусы, и автобусы, но тоже не такие, как сейчас, и в
небольшом количестве.

На короткое время появилась диковинка – двухэтажный
троллейбус. Он шёл по Ленинградскому проспекту, который тогда
назывался Ленинградским шоссе. Он почему-то не прижился.

Мне он казался каким-то неустойчивым, того и гляди, на бок
завалится. Пользовались им неохотно, чему причина, может быть,
консерватизм москвичей.

Не помню, когда построили здание "Детского Мира" на площади
Дзержинского (ныне Лубянская площадь).

145

Мне ещё и после

войны довелось

пользоваться старым

"Детским миром" на

Кировской (Мясницкой),

дом 6. Потом там

устроили книжный

магазин, который

назывался "Книжный

мир". Не знаю, как он

называется сейчас и что в нём. А на месте нынешнего "Детского мира"

раньше находился невысокий, но широкий дом. На углу этого дома со

стороны Рождественки (ул. Жданова) был симпатичный погребок, в

котором находился небольшой ресторанчик.

Исаак раза два водил меня туда в самом начале нашей

супружеской жизни. Там было уютно и удобно, кормили недорого.

Я тогда ещё ничего не знала о Москве. Но со временем я

начиталась Гиляровского и других авторов, писавших о Москве. И я

стала задумываться: а не был ли этот погребок частью бывшего

знаменитого трактира Тестова?

Первый шаг

Когда говорят о полюбившемся месте, то обычно добавляют, что
там прожиты лучшие годы. К Ильинцам это вполне приложимо.

Вспоминая моё первое московское жильё на Старом Петровско-
Разумовском проезде, я не могу о нём сказать, что жилось мне там
хорошо. Совсем наоборот, много я там горя хлебнула. Там меня
застигла война, там меня держала в когтях нужда. Да и само по себе
проживание в коммунальной квартире – не мёд. И тем не менее, я
храню хорошие чувства к этому месту. Именно к месту, а не к жилой
площади.

Под номером 6 числился не один дом, а целый маленький
посёлок. От старожилов я узнала, что построен он в середине 20-х
годов одним из первых жилищных кооперативов для работников
просвещения и назывался посёлок "Первый шаг".

Начался он с четырёх совершенно одинаковых деревянных домов,
поставленных в один ряд.

146

Дома двухэтажные,

по две квартиры на

каждом этаже, да ещё по

одной крохотной

квартирке в мезонине. В

одной из квартир первого

этажа мы и жили (4

семьи). Из удобств в

квартире – единственная

раковина для всех случаев

жизни и туалет. О том, что

где-то есть горячее

водоснабжение, паровое

отопление и газ – только

слыхом слыхали.

Вслед за этой

четвёркой домов

появился второй ряд:

один двухэтажный

кирпичный дом (то ли из

белого кирпича, то ли

побелённый, но известен он был как "Белый дом"); рядом с ним

одноэтажный трёх-подъездный дом; затем какая-то времянка, где

находились домоуправление, комната сторожихи и даже какая-то

неказистая семейная квартира. Дом, который находился рядом, на

краю двора, построили уже после войны. Между обоими рядами

домов находились добротные сараи (сруб) с отсеками для каждой

квартиры.

* **

Надо сказать, что первоначальное назначение посёлка повлияло
на состав его населения. Люди были в основном интеллигентные. В
дальнейшем, конечно, вселялись другие семьи, происходили обмены
и прочие перемены. Появились и грубияны, и алкоголики, но их
удельный вес был невелик. В общем, жильё здесь особой ценности не
составляло.

147

Празднование дня рождения Бори Бромберга (1 год) в доме
Розы и Исаака

Самое ценное, полюбившееся и запомнившееся – двор.
Обширный по площади, он был разумно озеленён. Много деревьев и
кустов, уютные аллейки, места для игр. А перед каждым из четырёх
передних домов, напротив каждого подъезда – полукруглая курти́на39
сирени, а под ней полукругом же поставлены широкие скамейки.

Поскольку весь двор был надёжно ограждён высоким забором, у
нас никому не приходилось водить детей за ручку на гулянье.

Достаточно было выпустить их за порог. А там уже свои своих
находили. Подросшие мальчики гоняли в футбол. Петя среди них.
Девочки тоже, в зависимости от возраста, группировались и заводили
свои забавы. Если и случались какие-либо чрезвычайные
происшествия, то со старшими детьми, которые всё равно с
родителями не гуляют.

39 Франц. Cuortine – участок сада.
148

Скамейки под сиренью, разумеется, были местом посиделок
жильцов всех возрастов. Мне сейчас кажется, что главными в этом деле
были скамейки именно перед нашим домом. По вечерам там царило
оживление. Иногда стихийно возникали танцы под аккордеон, на
котором играл Роба Сеймович. Тогда кто-нибудь приходил меня звать.
Сама я сориентироваться не могла, так как наши окна выходили на
торцевую сторону дома. Мне ведь было всего около 40 лет. А Исаак на
скамеечке "таял".

С тыльной стороны трёхквартирного дома, где жили Гривнины-
Куприяновы, Кунины-Шахнес, Штейнбоки и другие, был довольно
большой сад. Там дети по своей инициативе создали примитивный, но
интересный театр. Инсценировали рассказы, басни, сказки Андерсена
и другое. Ребята сами отыскали доски, настлали сцену, занавес и
кулисы сделали из старых простынь и скатертей. Занавес и кулисы
сделали из старых простынь и скатертей. Бутафорию приносили из
дому, костюмы сочиняли сами. Тюлевая занавеска превращалась в
фату, мамина кофточка – в камзол. Пошли в ход брошенные шляпки
мам и бабушек.

На представление приглашались родители. Петя там представлял
и короля, и солдата. А Фридочка была ещё мала, но и её не обошли

149

"ролью". Надели на неё костюм пажа (белые рейтузы), дали в руки
метлу, и она при открытом занавесе подметала сцену. А чем ещё
занимается паж?

Могут ли себе такое позволить современные дети в нынешней
самой элитной новостройке. Лучшее, что у них есть – это детская
площадка, которую трудно отличить от тысяч таких площадок:
песочница, "горка", лесенка, "черепаха". Сейчас на месте "Первого
шага" стоят новые дома. Я их не видела, но думаю, что они не очень
оригинальны.

Бытовые условия

О бытовых условиях нашей семьи в 40-е–50-е годы можно
рассказывать бесконечно. На днях кто-то спросил:

– Как же ты жила без горячей воды?
Господи! Разве только без горячей? Зачастую и холодную воду
приходилось приносить с колонки. Умывались, конечно, холодной
водой над единственной раковиной на кухне, которой пользовалось
всё многочисленное население квартиры. Тут и посуду мыли, мыли
мясо или рыбу и другие продукты, и даже ополаскивали детские
ночные горшки. Сама я посуду и продукты мыла в миске. Утреннее
умывание редко когда обходилось без скандала (час пик!).
Всё это – как дурной сон.
А приготовление пищи на примусе или керосинке часто было
чревато какими-нибудь чрезвычайными происшествиями (ЧП).
По сравнению с керосинкой прогрессивным прибором считался
керогаз. Это, в сущности, та же керосинка, но увеличенного размера. А
керосин, которым её наполняли, горел не непосредственно, а
превращался сначала в газ при помощи какой-то кольцеобразной
бумажной прокладки, пропитанной каким-то химическим составом.
Было и у меня такое чудо техники, из-за неисправности которого
тяжело отравилась вся семья.
Был март 1947 года, я была беременна Зуней. Стояли ещё
довольно сильные морозы, а дрова подходили к концу. Поскольку
керогаз выделял немало тепла, я держала его в комнате и там варила.
Как-то под вечер я почувствовала дурной запах и догадалась погасить
керогаз, но поздно.

150

Маленькую Фридочку начало рвать, и Исаак вынес её в коридор.
Не помню, где был тогда
Петя. Скорее всего, на улице.
На моих глазах стала терять
сознание Лиза. Но, падая, она
ударилась о край стола и
рассекла себе подбородок.
Это её и привело в чувство. Я
выбежала в коридор,
потянулась к выключателю,
чтобы зажечь свет, и в этот
момент шлёпнулась на пол
без сознания. Исаак побежал
на второй этаж, чтобы оттуда
позвонить в "скорую" (у нас в
квартире телефона не было),
но не добежал. На лестнице
его стало выворачивать.
За меня принялись
соседи: сначала обильно

полили меня холодной водой, потом выволокли на воздух, а точнее –
мокрую на мороз. Я, разумеется, очнулась не столько от воздуха,
сколько от жгучего холода. Затем кто-то вынес стул и посадил меня у
подъезда. Потом на меня накинули чьё-то пальто и обули меня в туфли.
Теплее мне от этого не стало, а простудиться я, видимо, просто забыла.

После этого мы керогаз, как говорится, сняли с вооружения и
убрали в подпол.

Сейчас, углубившись в свои воспоминания, я поняла, что легко мне
не было никогда (в деле ухода за детьми). И вообще условия моей (и
не только моей) жизни не шли ни в какое сравнение с теперешними.

В коммуналке с кухней на пять семей, без горячей воды, газа и
прочих удобств, я не могла себе позволить купать детей чаще одного
раза в неделю. Делалось это в комнате, в жестяной ванночке, а воду
после купания приходилось сливать в ведро и выносить. Стирка
детских вещей была пыткой, так как и она не обходилась без
столкновений с соседями.

151