Аллигатор Полуэктов 0120. Том 1

ТОМ

1

1

ТО1М

2

ОГЛАВЛЕНИЕ 1 ТОМА

......................................................................................................4

.......................................6

...................................................................................................................7

........................................................................................................................................................14

Дохтур Букофф. .................................................................. 43

...................................................................................................................................44

.....................................................................46

Исповедь махровой графоманки ................................................................................................................48

.....................................................................................................................................50

...................................................................................................................................52

................................................................................................53

............................................................................ 67

3

··
·

Что касается толщины, то вот на
эти книжки я ориентировался.

4

5

6

ПРАЗДНИК СПЁРТОГО ВОЗДУХА заспешил в дом. Разумеется, это уже – Вот-вот, хорошо!.. – довольно
зашептал Костя. – Неумытый,
Рассказ, шли наши. Чёрт бы их всех побрал! помятый, нечесаный. Такой и нужен.
ж-л "Волга", № 3-4 за 2012 г. Именно такой Феденька и есть
Пол в доме страшно скрипел, чуть в подходящий.
Иногда мне кажется, что я не
человек, вовсе не человек, но какое-то стороне с вечера ещё толпились три Ко мне тут подскочила полувековая
сложное соединение хлора. Быть от бесполезного рождества её,
может, таких не было прежде. Или, фонаря на колченогих железных дебелая женщина Алла и железною
если и бывали когда-то, то после их расчёской стала растрёпывать мои
существования они многие века, стойках, набросаны были волосы ещё более.
долгие десятилетия пребывали в
забвении. Но тогда какими же путями электрические кабели в бухтах. Я с Я оттолкнул железную расчёску
пришлось пройти мне, через какие этой глупой привязчивой женщины.
взаимодействия, чтобы ныне иметь минуту пометался по дому, ища себе
возможность восхититься собой, – Феденька, Феденька, не
чтобы содрогнуться от себя. Чтобы места, но места не находилось. Тогда противьтесь! – уговаривала она меня.
Костя в это время подтыкал мой
я плюхнулся на табурет подле стола,

опёрся лбом о ладони, и, и едва

только на физиономии моёй

воздвиглось выражение досадливое и

неприязненное, какое более всего

теперь приличествовало муторному

вдоволь испить подлой и моему духу, раздался грохот в сенцах, сбившийся воротник, чтобы тот
невозмутимой своей инаковости. Да-
да, какая-то надсадная, вечная и в помещение ворвался Костя сделался ещё беспорядочнее.
alteritas угнездилась в воздухе груди
моей, в околоноготных заусеницах Стовёрстов и с ним ещё куча – Довольно! – ещё глуше сказал я. –

пальцев, в жёстких волосках кожи всяческого озабоченного Мне надоело. Я ухожу.
моей, всё более седеющих и
гаснущих, как я с грустью замечал, в вспомогательного народа. Лицо Стовёрстова вытянулось. В
последнее время.
– Как спалось, Феденька? – с порога сущности, это был славный малый,
Я встал со скрипучей кровати и
сразу вспомнил, что меня нарочно крикнул мне Стовёрстов. Я же глаз на отчего-то вдруг возомнивший себя
оставили одного ночевать в этом
дрянном деревенском доме. Чтобы я него не поднимал. недюжинным режиссёром после
привыкал к нему, чтобы я обживался.
Накануне же, при свете, я не успел Народ тут же рассыпался по дому. участия в нескольких маргинальных
даже разглядеть его толком.
Остальные заночевали в других Стали расставлять фонари, фестивальцах. Организованных
домах, я не знал, где именно, да я о
том ничуть и не любопытствовал. разматывать кабели. Громыхали такими же киношными безумцами и

Я вышел на двор до ветра (ничто стульями, скрипели половицами. для таких же киношных безумцев.
человеческое мне не чуждо; но,
правда, и не близко тоже), было еще Хотели было на минуту растворить Костина головка, обласканная
очень рано, туман стелился над
соседскими огородами. Деревья окно для свежего воздуха, но вниманием и осыпанная душистою
поодаль уже осыпались, всё живое
пожухло, воздух был густ и даже Стовёрстов им этого не разрешил. пудрой, с тех пор закружилась.
казался жидким или, положим,
стеклянистым. Взять мне, что ли, и – Кошмары не снились, Феденька? Былую иронию к себе он не потерял,
обессмертить себя парою новых
сарказмов, подумал я, покуда – ещё раз с усмешливой миною конечно, и мне это, пожалуй,
мочился под уродливой приземистой
яблоней. крикнул мне Костя. нравилось в Косте. Но сейчас чаша

Но тут я вдруг услышал голоса где- – Ты знаешь, как меня звать, – глухо моей невозмутимости переполнилась,
то, должно быть, на соседней ещё
улице и, вздохнув с немалой досадою, сказал я. и мне было плевать и на его иронию,

– Нет, я буду звать тебя так, – и на его самомнение, и уж, тем более,

возразил Стовёрстов. – И остальные на все те жалкие Костины

будут делать так же. – Слышите? – аргументишки, которые я теперь

оборотился он к народу. – Зовите его ожидал от него услышать.

все Феденькой. Пусть пока – Куда это ты ещё уходишь? –

привыкает. Мне очень важен пролепетал он. – Погулять решил?

достоверный психологический Некогда. Сейчас работать начнём.

рисунок на фоне предлагаемых – Это всё равно, куда я ухожу. Я

обстоятельств, какими бы эти совсем ухожу!.. – пасмурно сказал я.

обстоятельства ни казались. – Что?! – закричал Стовёрстов. – А

Гротескными или пафосными, или контракт?! Ты забыл про контракт?!

метафизическими, или ещё чёрт знает – Контракт!.. – усмехнулся я. – Это

какими... – по обыкновению своему называется «контракт»?

стал выпаливать Стовёрстов со – Ну, не контракт! Уговор!.. –

скоростью в двести слов за минуту. смутился на мгновение Костя. Но тут

Я медленно начал вставать. же продолжил с возмущением:

7

– А чанахи ты ел? А пиво пил? А можем свои прихоти ставить во главу, потеряли прежние нити, будто
так сказать... утратили прежние поводы. Только
водку ливизовскую? Четыреста она отчего-то сразу стала
– Вот его, его сними! – заорал я отворачиваться от нас, едва лишь
грамм?.. Ведь мы же всё обсудили, Стовёрстову. – Его – в роли гения вошла в дом. И что-то в ней, как я тут
русской мысли, русской души. Ведь же заметил, неуловимо переменилось
обо всём договорились... ты же хочешь балагана?! Ты же в сравнении со вчерашним. Вообще-
хочешь клоунады?! то я её знал немного; что называется,
– Чанахи! – с презрением сказал я. – видел, даже как-то встречался, но
– И сниму! – огрызнулся Костя. – Не прежде никогда с нею не работал.
Отплачу я тебе за твои чанахи. Только твоё дело!
– Анюта! – сказал Стовёрстов,
дай до дому добраться. Каждому из Стовёрстов был бледен, как целуя девицу. – Вот полюбуйся, что
спирохета. Гладенькое же личико его здесь происходит!.. Что этот – твой! –
вас я отплачу, – загремел я, – за эти лоснилось, будто очищенное здесь устраивает.
пасхальное яйцо.
его жалкие стовёрстовские чанахи. – Я сейчас шла, а в огороде гадюка
– Нет, а каков замысел, каков ползает, – звучно сказала девица.
Чтоб вы не пеняли мне, что приехали замысел-то! – увещевающее покачал
головкой Семён Аронович. – Я настороженно следил за нею. За
попусту. И за пиво! И за водку Гротеск! Символизм! Метафизика! тем, как она двигается и говорит. За
Новизна!.. её полуоборотом. За её взглядами в
ливизовскую! Хоть упейтесь!.. Хоть самоё себя. Странный был у неё
– Новизна! – презрительно какой-то полуоборот...
уешьтесь! А я ухожу! Меня повторил я. – Помойка! Одна только
помойка собственной души. Полная – Гадюка! – вскинулся Костя. –
душеворотит от вашей импотенция. Жалкая неразбериха и Гадюка в огороде – это отлично!.. Мы
детсадовские шуточки! И это вся потом её снимем. Пойди поймай её, –
самодеятельности, от вашей ваша новизна?! велел он кому-то, – чтобы не уползла.
В ведро посади и накрой чем-нибудь.
любительщины!.. Слышите вы?! – Гоните! Гоните его вообще
отсюда! – крикнул Стовёрстов. – Я не – Эй вы, что у неё с глазом? –
– Феденька, Феденька, – засуетился хочу работать с предателем!.. С
бездарью!.. А домой пешком спросил я. – Слышите? – крикнул я. –
Стовёрстов, – мы тут все неглупые пойдёшь! Понял?! Все сто Что у неё с глазом?
километров!..
люди, как говорится. Давай, родной, – Темно было. Ударилась, –
– Костя! – укоризненно сказал смущённо ответил директор.
не будем обострять!.. Семён Аронович.
– Врёте вы всё! Врёте! Это вы
Он навис надо мною, обнял за – Да, я пойду домой пешком, если нарочно устроили! Вы сами ей по
надо, – с достоинством сказал я. – Не глазу дали. Вы все вчера пьяные
плечи, я стряхнул с себя его руку, но испугаешь!.. были. Вы нарочно хотите снимать
Анну Григорьевну с подбитым
он снова стал меня обнимать. – Федя, – снова заговорил директор. глазом. Для вас глумление – самое
– Все финансовые вопросы мы главное. Для вас только
– Феденька, я тебя очень люблю, – обсудили ещё месяц назад. И издевательство – святое... –
поставили, так сказать, все точки над беспорядочно бормотал я. – Уроды!..
замельтешил, затараторил Костя. – Я «i». Просто уроды какие-то... Они
называют это чёрным юмором!.. Они
горд, я счастлив тем, что все на свете – Причём здесь деньги? – подёрнул называют это искусством!..
я плечами.
выдуманные амбразуры – Наверное, я много ещё чего говорил
– Костя, ты слышал? Это не вопрос или даже выкрикивал. Впрочем, я уже
непременно твои!.. Я, можно сказать, денег! – громко сказал Семён сломался, и я сам чувствовал это.
Аронович. Будням моим всё равно уж никогда не
и сам такой же. Но давай подумаем украситься помпезностью или
– Что мне его теперь – облобызать немыслимостью, и если так, то на
обо всех этих людях, которые слюнями? Это его не оправдывает! – плаву существования возможно
отмахнулся Стовёрстов. держаться лишь при посредстве
поверили... которые приехали... слабых желаний моих. Я не знаю, для
– Нет, ну, всё-таки... – директор чего мне дана эта жизнь, или отчего
– Люди пусть сами подумают о помолчал немного. – Федя, давай она не была отнята в самом её начале.
посидим спокойно, поговорим... Быть может, так было бы лучше, так
себе, – пророкотал я с мрачностию. – было бы справедливее. Справедливее
– Некогда сидеть и разговаривать! – по отношению к тем, кому жизнь
А это что, сценарий? – взял я со стола крикнул Костя. – Свет уходит. Через
полчаса будет уже всё псу под хвост!.. досталась всего лишь на один-другой
стопку замызганных листочков с вздох, либо вовсе была оборвана ещё
– Вот, Федя, – сказал Семён в утробе родительницы того. Они,
Костиными каракулями и швырнул Аронович. – Свет уходит. Костя и все остальные, тоже увидели,
что я сломался. Меня подняли из-за
пред собою так, что бумага – А ему плевать на это! – стола, снова женщина Алла трепала
ожесточённо еще сказал Стовёрстов. волосы мои и бороду, и я теперь уж
разлетелась по полу. Дебелая ничему не препятствовал. Зажгли
– Свет уходит, и я ухожу, – упрямо фонари, и жаркий свет их,
женщина Алла усердно бросилась сказал я. смягчённый матовыми бумажными

собирать листки. – Да, вот так вот! – крикнул Костя.
– У него всё просто!..
Поразительно никчёмные они себе
И тут вдруг свершилось явление.
обустраивали существования, Растворилась дверь, и вошла девица.
Вполне ещё себе молодая, с хорошей
невероятно никудышные сбирали для фигурою. Вошла, и мы все будто
запнулись на мгновение, будто
себя обстоятельства.
8
– Я сам это сыграю! Сам! – завопил

Костя. – И пусть все смеются! Пусть

все хохочут! Директор!..

– Здесь я, – всунулся своим тощим

остреньким личиком Семён

Аронович. – Здесь!

– Мне надоели эти капризы! –

закричал Костя. – Всякая бездарность

воображает себя Качаловым или

Щепкиным. А сама уже два года

сидит без работы, собирает по улицам

бутылки да снимается в рекламе

шампуней, когда умудряется выйти

из запоя хотя бы на три дня.

Стовёрстов забегал по дому,

расталкивая персонал, меж тем

продолжавший делать свою

привычную подготовительную

работу.

– Федя, Федя, Федя, – строго

заговорил Семён Аронович,

подсаживаясь рядом. – Давай,

дорогой, посерьёзнее! Мы же не

фильтрами, бил мне в лицо. Я будто – Ничего, – отвечала Анна. – Чай – Ладно, Феденька, – со вздохом

впал в забытье и беспамятство. для ума полезен. сказала Анюта. – Забудем об этом.

Прежняя моя домотканая злость – А водянка для тела вредна, – – Забудем, – сказал я.

сменилась спонтанною сказал я. – Продолжаем, продолжаем, –

бессодержательностью. – Стоп! – сказал Костя. командовал Стовёрстов.

– Ну, всё-всё-всё!.. – дружелюбно Мы остановились. Мы постояли так ещё некоторое

хлопал меня по спине Семён Переставили свет, растрепали мне время, потом девица вдруг

Аронович. – Понервничали немного. ещё бороду и снова стали снимать про отстранилась и потянулась всем

С кем не случается?! Ничего чай с баранками. Я сделался ещё телом сладко-сладко.

страшного. Стовёрстов тоже хорош, – сумрачнее, я сделался ещё – Так пуншику хочется, Федя, –

он даже как будто издали погрозил непроницаемее... сказала она. – Аж моченьки нету!..

кулаком Косте. Нарочито, всё они – Стоп! – опять сказал Костя. – А Я смотрел на неё с суровостью.

делали нарочито. Имя их самих и имя теперь разбей стакан! Она тебе подаёт Злые желваки блуждали по тяжёлым

дней их есть нарочитость!.. Они и стакан с чаем, а ты берёшь и – об пол! скулам моим. Мне не давали

меня, с потрохами моими, с Так вот – неожиданно!.. Так вот – раз! разойтись, разыграться в полную

негодованием моим и иными – и готово!.. Чтобы все вздрогнули. силу моего презрения, и оттого во мне

соблазнами, вовлекали в дела Мерзавка, как смела она тебя набухало что-то такое свинцовое и

проклятой своей нарочитости. сравнить с каким-то ничтожным недвусмысленное, чему я сам пока не

Костя после бубнил мне что-то в Тургеневым?! ведал названия.

самое ухо, я кивал головою в ответ и Снова нас снимали. Анюта стала – Что ты такое говоришь, жена? –

соглашался, но не знал, с чем именно мне подавать стакан в подстаканнике, сказал я.

соглашался. Я не слушаю никогда я же принимал, рука девицы на – Сбегаю-ка я в подпол за

слов, период полураспада смысла мгновение дернулась, чай пуншиком, – сказала ещё. И что-то

равен времени произносимой фразы. выплеснулся через край и ошпарил такое коротко почертила по полу

Стол застелили грязною скатертью. нам обоим ладони. Но мы вытерпели, ножкою. С дрянненьким этаким

Меня усадили за стол, положили даже не поморщившись. Я взял кокетством почертила. С

рядом исписанные листы. стакан, взглянул на Анюту, взглянул потусторонним, я бы сказал,

Исчерканные каракулями. Поставили с какою-то оловянной, задержанною кокетством.

дымящийся самовар. досадой, подержал ещё паузу и вдруг – Что это?! Нет, что это?! – завопил

Или нет – самовара не было, это мне швырнул стакан с кипятком на пол. я, сотрясая кулаками. – Костя! Что это

показалось. Зато была ещё банка с Девица всплеснула руками, лицо её за «сбегаю в подпол»? Что за

чернилами и несколько острых перекосилось, и она заплакала. Я «пуншик» ещё в подполе? Разве такое

перьевых ручек. Все будто бы этого не ожидал. Я растерянно стал возможно?! Что же мы делаем? Что за

напряглись, подобрались, притихли. оглядываться, будто ища со стороны безумие мы творим? Слышишь?! Я

Помещение сделалось всё в дыму; я помощи. тебя спрашиваю!..

не разглядел толком, в какой же – Ты виноват! Понял, что виноват. Я думал, что Костя нас остановит,

момент это произошло. Утешаешь, утешаешь её! – зашипел но он лишь нахмурился и процедил

Костя тихо сказал: «Мотор» – и мне Стовёрстов. через зубы: «Хорошо! Хорошо!»

меня стали снимать. Я молчал и сидел Я обнял Анюту. Сначала неловко, Мне поневоле пришлось

неподвижно, без всякого выражения, даже как-то зло и досадливо, потом продолжать.

но меня снимали. Значит, так было приноровился, взялся обнимать – Анюта, такой ли ты была, когда

нужно, чтобы я сидел и молчал, половчее. Что можно было сделать много лет назад я взял тебя девицею?

только сидел и молчал. Вошла Анюта ещё, я не знал. – с болью душевною говорил я.

с подносом, оператор Лёша – По голове, по голове её гладишь!.. – Что же плохого в пуншике? –

старательно следил за ней камерой, – подсказывал Костя. удивилась Анна и стала поднимать

на сей раз она уже не стыдилась Я стал гладить Анюту по волосам. квадратную крышку в полу.

своего подбитого глаза, но как будто – Прости меня, Анна, – гулко сказал – Плохое не в пуншике! – загремел

им даже бравировала. Впрочем, не я. – За всё прости. я. – Плохое в нас самих! Гадкое!..

радостно бравировала, но как-то, Девица, кажется, перестала плакать, Безобразное!.. Похабное!..

пожалуй, самосокрушённо. Я хмуро но стояла предо мною – отчуждённая – Десять лет назад, Федя, ты так ко

следил за подходящей ко мне Анной и бесчувственная. мне не придирался, – сказала она,

Григорьевной, и камера теперь уже – Да, но ты – старый развратник, и спускаясь по лесенке под пол.

вперилась в моё лицо. никогда не забываешь об этом, – – Стоп! – заорал я. – Костя! Что

– Ты, Федя, подлец, – спокойно шептал Костя. – Это всегда в тебе. происходит? Я так не буду! Я не

говорила мне Анна Григорьевна. – Сиськи-то ей помни! Помни, помни, стану ничего этого делать! – крикнул

Скоро не из чего будет чай пить. Всё не бойся!.. Тебе всегда этого надо!.. я ещё и топнул ногой.

из дома вынес. А что не вынес, то Рука моя соскользнула на грудь Но Костя подождал немного,

переколотил и перепортил. У тебя Анюты, и я стал понемногу сжимать покуда Анюта не скроется совсем в

ужасный характер. ту и поглаживать, как мне велел подполе, и лишь тогда тихо

– Замолчи! – сказал я. – Я пишу. Я Костя. скомандовал:

думаю. – Но – нет! Она не прощает. Не - Стоп!

– Вот попей чаю с баранками, – прощает... Не хочет простить!.. На Произошло некоторое движение, от

говорила Анна, – потом ещё колени! меня отвернули свет, и стало не так

подумаешь и попишешь. Я рухнул на колени перед Анютой, жарко. Стовёрстов о чём-то говорил с

– Чай я уж нынче четвёртый раз обхватил её бёдра. оператором. Директор подскочил ко

пью. По три стакана, – возражал я. – – Прости, Анна! – сокрушённо и мне и потрепал меня по плечу.

Этак скоро водянка сделается. звучно говорил я. – Прости!

9

– Вполне, вполне, – проговорил он. зачастую винишь во всём её, винишь навалившись на ту всею своей
– Я чуть даже не прослезился. Когда Анюту. Винишь, что жизнь её рядом
ты сначала её по голове... а потом на с твоей, что она рядом с тобой, и тяжестью. Но – нет, неудача!..
колени. потому у тебя не может быть ничего
другого. И она для тебя часть этих Неужто Анюта сильнее меня?! Это
– Сеня, – сказал я. – Что это? Скажи самых смертных, подземных сил, со
мне!.. Я дал себя уговорить, я всеми её пуншиками, со всей её ведь невозможно. Голова её казалась
сожалею об этом. Но я больше не пошлостью, дряблым телом, и вот,
произнесу ни одной фразы. Я больше когда она вылезает из подпола, тебе отдельною от тела. Она мне
не стану участвовать в этом бреде. кажется, что она вылезает из
преисподней... И что ты тогда представилась каким-то дьявольским
– Отлично, Федя! – возразил тот. – делаешь? Ну? Скажи, что ты делаешь,
Качалов!.. Станиславский!.. когда вылезает чудище из снарядом, который вот-вот вырвется
преисподней? Гидра или скорпион...
Женщина Алла грязною тряпкой на волю и станет летать и метаться по
утирала пот у меня со лба. – Ногой! – мрачно сказал я. – Ногой!
Ногой!.. дому или даже по миру, глумясь над
– Алла, – мрачно сказал я, – ты-то
хоть понимаешь, что это – говно? – Вот! – радостно закричал всеми нами, маленькими
Стовёрстов. – Именно так: ногой!..
– Эстетика, – сказала она. обиженными человечками, жалкими
Из люка в полу высунулась Анюта. – Всё равно, Костя, волюнтаризм
– Не-не, сиди там, сиди, – замахал какой-то!.. – начал я. квартирантами существования сего,
ей рукою Стовёрстов, – через минуту
продолжим. Но Стовёрстов уже отшатнулся от кусая нас, тираня, запугивая...
– Там темно, я курить хочу. И ещё меня, отстранился, перешептался с
кое-что, – огрызнулась она. кем-то там из своих помощников, из Я стал затаптывать Анютину
– Сиди, говорю! Сейчас крупный своих рабов и приближённых и тихо
план снимать будем. Мне нужны твои сказал: «Мотор!» голову, иногда нога моя срывалась на
зрачки расширенные.
– На свету всё равно сузятся, – Я теперь остался наедине с этим её плечи, я распалялся и топал ногою
пожала плечами девица. проклятым подполом. Я начал его
даже бояться, я не знал, чего от него всё сильнее. Но самое ужасное было,
– Костя, давай ей атропину в глаза можно ожидать. Крышка медленно
закапаем, – подсказала Алла стала подниматься, я опустился на что Анюта будто не замечала моих
Стовёрстову, но тот, кажется, не колени и придавил её предплечьем.
обратил внимания на её слова. Крышка затихла на некоторое время. ударов, моих топаний. Голова её
Но потом снова начала оживать.
Анюта снова скрылась в подполе. лишь вела какую-то свою
В сенях вдруг послышалось какое- Я вскочил с пола. Возможно, ужас,
то урчанье, будто животное. Собака, омерзение отразились на моём лице. бесполезную монотонную речь.
что ли, была там? Крышка снова стала подниматься,
Нет, должно быть, всё-таки не медленно, но неуклонно. Я топнул по – Сегодня из лавки табачной
собака... Урчанье было каким-то ней ногой, но это не помогло.
нехорошим, зловещим. Кажется, тот, кто оттуда, снизу, посыльный приходил. Ты там,
Стовёрстов этаким нездоровым управлял крышкой, обладал
кузнечиком, кривоногим и лукавым немыслимой силой. А ведь то была, Феденька, оказывается, до восьми
кузнечиком, подскочил ко мне, обнял должно быть, всего лишь хрупкая
меня за плечи и повлёк за собою. девица Анюта. В щель просунулась рублёв денег задолжал. Хозяин
– А теперь с тобою, Феденька, – Анютина рука, я, не раздумывая,
сказал он. топнул по руке ногою тоже, топнул с недовольствует страшно. Ежели,
Мы присели с ним на корточках над силою, вкладывая в своё движение
входом в подпол. всё пренебрежение к нелепым говорит, не заплотют, я, мол, завтра
– Вот, значит, как, дружочек, – Костиным выдумкам и затеям. Да, это
ворковал ещё он. – Ты уж немолодой так, но примешивался к сему ещё и уряднику пожалуюсь. А я тогда
человек. Да нет же: просто старик!.. некоторый мой ужас перед
Жизнь к концу подходит, и ты происходящим, перед необъяснимым спрашиваю, а как фамилия урядника-
сознаёшь это. И иногда думаешь о и неудержимым. Жизнь – кладезь
себе: ведь я, в сущности, неплохой неудержимого, и это-то неудержимое то? Карамазов, говорят, фамилия его.
человек, вот в следующий вторник составляет её (жизни) тёмную,
брошу пить, носки постираю – и подспудную сторону. Николай Макарович.
можно баллотироваться на должность
Бога. Ты надеешься ещё послужить Крышка поднялась ещё выше, и – Карамазов не может быть
миру иронией. Но вот эта женщина, оттуда, снизу высунулась голова
Анюты. Она была ведьмою, урядниковой фамилией! – завопил я.
Анюта... Ты взял её когда-то совсем природною ведьмой, я видел это
юною чистой девицей, ты любил её теперь совершенно отчётливо. – Никак не может быть урядниковой
тогда, ты хотел её тогда... Но вот
прошло несколько лет – десять или – Голова!.. – шептал Костя. – Одна фамилией. Карамазова я сам
пятнадцать... неважно... и она уже голова!.. Совсем близко!..
другая, совсем не та, что раньше... И придумал!..
ты понимаешь, что ничего другого Оператор с камерою застыл перед
уже не будет, и тебе от этого горько!.. девицыной головою на расстоянии – Я не буду тебе, Феденька, ничего
Да-да, я настаиваю: горько! горько! И полувытянутой руки.
ты – пусть ты и несправедлив! – но больше под диктовку записывать, –
Я попытался засунуть Анютину
голову обратно в подпол, невозмутимо продолжала Анютина

10 голова. – Если ты мне только ещё в

пуншике станешь отказывать. Пусть

тебе кто-нибудь другой под диктовку

записывает.

– Будешь, Анюта, – хмуро сказал я.

– Муж и жена – плоть едина. Куда

муж, туда и жена, и что муж велит, то

жена исполняет с радостию!..

– А я всё равно не буду... Пусть тебе

кухарка под диктовку записывает...

– А я говорю – будешь, Анюта.

Будешь, будешь!..

– А я говорю – не буду!.. Ни за какие

коврижки не заставишь, Феденька!..

Вот разве только за пуншики...

– Будешь!.. Будешь!.. Будешь!..

– Хорошо-хорошо! – прошептал

Костя у меня над ухом, над

вздрогнувшей душою моей. –

Снято!..

Мы остановились, снова

остановились. Почему я был столь

слаб, что не мог теперь броситься

опрометью из этого дома и из этого

мира с их чудовищными коллизиями,

с их безобразными фабулами и

тошнотворной риторикой?! Неужто

какие-то жалкие мои обязательства,

которые к тому же я и сам не помнил Востока, думал я, усомниться в – Хорошо-хорошо!.. Пусть ждут.

толком, удерживали меня?! Ведь не деяниях Севера, отвергнуть Ну, где эта сучка ходит?! – весь

могло же происходящее быть поползновения Юга, совместить и передёрнулся Стовёрстов. Плечами,

подпоркою моей негодной alteritas, сплотить в мозжечке своём и своей руками, лицом и туловищем

совершенно не могло, оно, напротив, переносице правды всех сторон света, передёрнулся он. – Если она сейчас не

препятствовало той. Я – человек с морали и неурядицы всех вернётся, я сам ей в рот нассу!..

пустыми кладовыми, но с континентов, всех перешейков и всех Феденька, – ласково обернулся ко

захламлёнными, нестерпимо территорий, быть точнее и мне Костя, – Фёдор Михайлович,

захламлёнными переднею и скрупулёзнее мира – мира и Бога, потерпи, дорогой. Совсем чуть-чуть

гостиною. Всё ничтожное и негодное обоих вместе и каждого порознь, – с осталось... Ещё одна сцена, сейчас

сгрудилось во мне для общего небом и с недрами играть по своим Анна Григорьевна придёт, и мы

доступа, и этот общий доступ лишь правилам, не обязательно даже быстренько всё прогоним. Потом

перечёркивал моё потаённое, моё выигрывать, достаточно только поселянок снимем, и отдохнём

недосягаемое, моё небывалое!.. играть, полагал я!.. Но дайте же мне, немного.

Мне трудно, трудно сойтись со дайте хоть год или два, чтобы успеть – Константин, – гулко сказал я. –

всяким иным, со всяким двуногим, у дописать мне пресловутую мою Помолчи. Не мучай меня!..

нас качество лукавств разное. библию безверия, начертать мои – Сам мучаюсь – и тебя мучаю, –

Воздух!.. Воздух!.. Отчего письмена отчаявшегося, испещрить ответил Стовёрстов. – Сей процесс

существование моё запнулось именно мои листы содрогания моими же неизбежен. Ну, давай дальше.

на этой точке?! глаголами настойчивости!.. Я знаю, Представь себе... ночь на дворе, но ты

Отчего я вдруг осознал себя здесь мне уж говорили раньше... Заставь хочешь работать. Анна Григорьевна

противодействующим, одним меня рассказать анекдот, самый таскается неизвестно где...

смыслом своим пустейший анекдот, – а я непременно – Где же ночь-то? – хмуро перебил

противодействующим, сему собьюсь на проповедь. На я Константина.

всеобщему помешательству, блистательную ярость собьюсь я. На – Костя сказал – ночь, значит –

полудрагоценной и полупричудливой саркастическое безумство... Мог ли я будет ночь, – вставился своим

сей абракадабре?! со всем этим совладать? Или даже с маленьким личиком Семён

Анюта проворно вылезла из собою самим совладать? Хватит ли у Аронович.

подпола и, ни слова не говоря, едва ли меня для того величия? Хватит ли у – Да, это неважно, – подтвердил

не вприпрыжку помчалась к выходу. меня для того иронии и Костя. – Это наши проблемы.

– Куда? – одёрнул её Стовёрстов. – безнадёжности? Хватит ли воздуха – Дело техники, – важно сказал

Ещё не закончили. лёгких (тем более, что он столь тёмен директор.

– А что, проводить хочешь? – и муторен)? Хватит ли соков и сил – И вот Анюта появляется... – сказал

огрызнулась девица. – Пописать мне мозжечка моего и гипоталамуса? Костя. – Ты хочешь, чтобы она

надо. Теперь вся голова в песке, – – Там поселянки пришли, – сказал стенографировала, как в старые

сокрушённо вздохнула ещё она, кто-то Стовёрстову. добрые времена... Ты хорошо

выбегая. – Федя ваш всю причёску Я вздрогнул. Может, вообще все помнишь те времена. А она

мне истоптал. Киношники чёртовы!.. они были животными, и там, в сенях отказывается. Нахально так,

Я уселся за стол. Нет, я не уселся, я теперь мучили такого же, как они наотрез... А повод-то каков!.. Каков

рухнул. Провожая взглядом Анюту, я сами. Я не знал, кто был подле меня. повод!

ещё подивился нераздельности Я не доверял им всем, даже когда они – Несусветный какой-то повод, –

головы её и туловища. Девица предо мною заискивали, и – пуще сказал директор.

оставалась девицею во всём блеске её того, когда я им был безразличен. – Вы вот кофейку лучше глотните,

невозмутимости. Она снова была Ныне я погряз в бесцветности, и мир пока Анька ходит, – всунулась в

человеком, человечьею самкою; лишь нехотя вливается в скважины разговор дебелая женщина Алла с

подземное своё, преисподнее своё моих загадочных и бесприютных термосом на полведра. – Костя, тебе с

она снова загнала в мутные глубины зрачков, мир безжалостный и молоком или со сливками?

бездушия своего. Нет, положительно, непритязательный. Мир, не – Мне с солью, – огрызнулся Костя.

здесь скрывалось нечто закреплённый в строчках, не Впрочем, взяв кофе, он и впрямь

необъяснимое, сказал себе я. предъявленный в рассуждениях, изрядно его посолил, после чего

Снова я слышал животное урчанье в неизобретённый, неосознанный, только стал пить.

сенях. Должно быть, Костины неказистый, несформулированный. Я от кофе отказался, выпил лишь

приспешники нарочно там мучили Что бы там ни говорили, но в этом немного воды без газа. Я всегда так

какого-то зверя. Вот только что это мире невозможно, невозможно делаю. С иными из газов у меня

был за зверь? Я отчего-то точно знал, гордиться ни одним из его некоторое недвусмысленное

что то не собака. пресловутых мэйнстримов. К тому же избирательное сродство; всякие из

– Снимай пока его разложенную ведь высшее из достижений них – мои свойственники,

постель, – бросил Стовёрстов человеческих – умение отсечь от соплеменники, соотечественники,

оператору Леше. Тот стал снимать мира иные из важнейших его однополчане. Лишь воздуха я не

постель. – Интересно, где можно так оснований бритвою безобразий. люблю, наш воздух не по мне, я

долго ходить писать? – притопнул Таков человек, таковы дела его!.. всегда впускаю его в кровь свою, в

ещё ногою не находивший себе места – Скажи им, пусть пока сердце своё с настороженностью.

Стовёрстов. раздеваются, – крикнул Костя. – Еще Появилась Анюта.

Страдания юного Кости меня не минут десять, и с ними начнём. Ещё – Кофе ей не давать! – крикнул

слишком-то забавляли. Меня вообще одна сцена осталась... А человек с Стовёрстов. – Доснимем – пусть хоть

ничто никогда не забавляло. Пойти опрыскивателем? – спросил ещё он. упьётся!..

одному против всего Запада и против – Тоже здесь, – ответили ему.

11

Я замер в пресловутой своей – Пойду! Пойду! Прямо сейчас и на мои губы, на подбородок и на
пойду!
застольной позе. Заплывший Анютин одежду. Я не видел точно, зато
– Не пойдёшь!
глаз смотрелся теперь воплощённым – Пойду! – Анюта вдруг слышал: Анюта полезла далее в окно,
решительно шагнула к окну,
укором. распахнула его, взобралась на головою вперёд, потом потянулась
подоконник и, кряхтя, как старухи
– Начали, – сказал Костя. столетние кряхтят, медленно полезла руками куда-то вниз, стараясь,
в окно.
И мы начали. Подлость свою – Стой! – крикнул я. – Там не дверь, должно быть, дотянуться до земли,
там окно, – и, ухватив Анюту за ногу,
начали, паскудство своё начали, коих стал втаскивать её обратно в дом. как-то так отчаянно потянулась и
– Всяк человек свободен пойти,
я не одобрял, но более не мог и куда глаза глядят, коли ему не неловко, и разом вдруг вывалилась
хорошо где-то, – возразила,
противодействовать. обернувшись, Анюта и с силою пнула наружу.
меня ногой.
– А ты всё романы пишешь, – Дверь! Дверь! Дверь! – Я бросился к двери.
исступлённо повторял я. – Решила
Феденька, – нагло ухмыльнулась уйти – уйди через дверь, Анна, не – Стой! Стой, гадина! – кричал я.
позорь меня перед миром.
девица. С самою предельной своей – Ты ещё попомнишь у меня, Федя! Волка более я не замечал. Не знаю
– крикнула девица. – Попомнишь все
бесцеремонностью сказала она. – Как недоданные мне пуншики! даже, куда он делся.
Бывает ли у вас такое, что вы вдруг
же самому не надоест-то?! чувствуете чужое присутствие? Со – Держите его! – крикнул
мной вот случилось такое: я
– Что, опять пуншик без спросу почувствовал. Я обернулся Стовёрстов.
растерянно и увидел идущего по
пила? – упрекнул я Анну дому... волка. Тот скалил зубы и – Мужа! Мужа позорить!.. –
шагал настороженно. В мою сторону
Григорьевну. шагал волк. Причём здесь вообще бессвязно кричал я. – Таково ли
волк?! Страшен волк, когда скалит
– Нет, я на дворе писала, – зубы. Ничуть не похож оскал его на назначение жены, чтоб мужа
улыбку. Это всё были, конечно,
отмахнулась Анюта. новые Костины штучки. позорить?!
– Анна! – с замирающим сердцем
– Врёшь, Анна!.. Пила, знаю, что сказал я. – Здесь волк. Волк в нашем Меня, и вправду, старались
доме.
пила. Ты, как выйдешь куда-нибудь, – Ну, уж сразу волк! – отмахнулась удержать. Какие-то люди
Анна. Или, вернее, плечами
так непременно украдкой пуншик передёрнула она. – Братьев набросились сзади, сбоку и со всех
Карамазовых, Федя, было четверо:
пьёшь. трое – люди, четвёртый – волк. Это и сторон, лишь чудом мне удалось
есть – четвёртый брат Карамазов. И
– И не пила я, и всё равно: не твоё зовут его как-то так на букву «вэ»: вывернуться, вырваться, я выбежал в
Володя, Вадик, Валерик, Витёк...
дело, Федя. Волк вдруг застыл на месте и стал сени, а оттуда и на двор. Ведра
смотреть на меня угрожающе. Я
– Как не моё, когда я муж твой, снова тащил Анюту за ноги, она гремели сзади, хлопнула какая-то
отбивалась с силою и с отчаяньем.
Анна?! Мне никак не удавалось с нею бесполезная дверь; быть может,
совладать.
– И не муж ты никакой мне, а так – – Через дверь, куда хочешь, иди, слышались увещевания или угрозы,
Анна! Через окно же не смей! –
старичок бесхозный!.. бормотал я. но ни тем, ни другим никто и не
– Ишь ты, муж! – крикнула она. –
– Совести у тебя нет, Анна, стыдно Пуншиков ему для жены родной верил.
жалко. А ещё за всякими там волками
слушать мне речи твои от жены родной прячется!.. Не надо, Я скатился со ступенек крыльца,
Федя, за волками от жены прятаться!..
непристойные, – говорил я. Анюта вдруг с размаха саданула упал, лицом и грудью упал в грязь,
меня ногою по носу. Я задохнулся. Я
Подле меня, совсем рядом, были отлетел от окна весь в слезах, тут же поднялся и огляделся. Анюта
зажимая ладонью переносицу. После
черный глазок камеры и бледное я опёрся о стол, силясь пережить, не могла никуда уйти далеко, не
силясь утишить боль. Кровь стекала
Костино лицо. Я же был в испарине, я могла даже повернуть за угол дома, и
12
её не утирал ни рукавом, ни платком, вместе с тем её нигде не было. Быть

ни салфеткою; испарина моя была может, и не было никогда, и прежнее

крест мой, нимб мой, удел мой, её существование было всего лишь

предназначение моё. Ныне я – фантомом, иллюзией, досадной

человек испарины и придумкою. Быть может, изобретена

неблагодарности! она была для одной лишь обиды, как

– Старичок! Старичок! Старичок! – и мир наш изобретён для обиды. Бог

несколько раз топнула ногой Анна и мир сговорились об истреблении

Григорьевна. всех на свете существований, всех

– Садись, Аня, – сказал я. – Оставь достоинств, всех проектов, всех

все дела свои. Будем писать под упований, всех круговых, квадратных

диктовку. и прочих геометрических порук!..

– Не будем! Ничего писать не Что бы я сделал, если бы догнал

будем! Анюту? Если бы она оказалась

– А я тебе говорю: садись, Анна! – живою и реальною. Хотя могла ли она

твёрдо говорил я. оказаться живой и реальной?! Быть

– Никогда! Никогда! может, снова бы упал пред нею на

– Садись, Анна, сейчас роман колени.

допишем, весной в Ниццу съездим. Быть может, всего лишь тихо бы

– Ты, Федя, не в Ниццу хочешь. Ты говорил о чём-то и о чём-то тихо

опять в Монте-Карло собрался. упрашивал. Туман, который час

Приедешь, сразу деньги продуешь – назад, кажется, совсем уж собирался

нас с детьми по миру пустишь. рассеяться, вдруг стал ещё гуще, ещё

– Замолчи, Анна! – сказал я. весомее и осязаемее. Я задыхался от

– Не замолчу! Уйду я от тебя, Федя. этого тумана, от этого воздуха, грудь

Прямо вот сейчас, какая есть, голой и моя разрывалась как гнилое полотно.

уйду. Как сюртук карлика, натянутый на

– Куда ты уйдёшь? Некуда тебе великана.

идти, Анна. Всякому человеку Среди огорода, будто бы даже паря

должно быть место, куда ему пойти над землёю, мерно проплывал

возможно, а тебе пойти некуда. хоровод обнажённых поселянок.

Телеса их, весьма далёкие от

совершенства, от благородных форм, упал; впрочем, казалось, что он от Волк медленно сходил с крылечных
построения своего всегда был таким и
колыхались, сотрясались, никаким иным быть не мог. Место ступеней. Я вдруг понял: он не мог
такое, время такое, народ такой, что и
раскачивались. «Девицы, красавицы, покосившиеся заборы для них – причинить никакого вреда, он был на
доблесть. Доблесть и единственное
душеньки, подруженьки, достояние их. Мир – величайшая верёвке, на поводке. Человеки!
первородная сволочь, я точно знал
разыграйтесь, девицы, разгуляйтесь, это, а с иллюзиями же никакими не Двуногие! Зачем держите вы самого
соглашался; впрочем, при таком Боге
милые!», – распевали поселянки ничего другого ожидать и свободного, самого безжалостного из
невозможно.
нестройным хором. Одна из них, животных на поводке?! Впрочем, они
– Анна! – отчаянно сказал я, в
видно, совсем пьяная, упала на спину, пустоту сказал, в воздух сказал, в и Бога своего содержат на поводке,
проклятый этот, безжалостный
прочие стали поднимать её, а песня воздух. – Анна, жена моя, смерть моя, для прекраснодушия, для
тоска моя, одиночество моё, где же
меж тем продолжалась. «Затяните ты, Анна?! – сказал я. – Анна! – сказал благообразия, и люпуса – для забавы,
ещё я. – Виновен я в жизни своей,
песенку, песенку заветную, заманите виновен я в смысле своём, виновен в для насмешки, для щекотки нервов.
слабости рук, в ветхости чресл, в
молодца к хороводу нашему»... скудости колен... Виновен я, но и вы «Не ходи подслушивать песенки
все виновны тоже!.. Да-да, виновны!
Гнусный, гнусный Чайковский!.. Так сбросим же вины наши, стряхнём заветные. Не ходи подсматривать
их со своих плеч, окунёмся в радость,
Впрочем, все поселянки безбожно в беззаботность, в безмыслие! Будем, игры наши девичьи»... Я, впрочем,
как дети, как птицы, как деревья
фальшивили, и от Чайковского никуда и не ходил, я стоял,
лесные, как каракатицы в море, как
практически ничего не осталось, перистые облака над преподлейшим прижавшись спиною к бревенчатой
этим вашим горизонтом!.. Только не
осталась одна гнусность! Бегал ещё будем более как человеки!.. Не надо развалюхе, где только что был
быть нам более никакими
человек с распылителем, и из человеками!.. Анна! – сказал я. – унижен я. Плечи мои сотрясались
Анна!..
раструба его причудливого агрегата, рыданиями. Устал уж я в этой жизни
Ответом мне была глумливая песня
со зловещим шипением, вырывались поселянок, шипение распылителя, ногами своими ходить по кручинам,
туман, который угнетал и обижал
струи то ли разведённого на воде мою грудь... Где-то вдалеке ещё меланхолиям и
грохотал трактор... Мычала чья-то
мела, то ли чего-то совсем уж глупая корова, единственная, должно неудовлетворённостям!..
быть, утеха столь же глупого хозяина
ядовитого и неудобоваримого. Он или столь же глупой хозяйки... День Душою своей неприкаянной по ним
только начинался, а столько он уж
прыскал на деревья, он прыскал на принёс подлого, несчастного, шествовать. Кровь и грязь засыхали,
недостоверного!.. Как, быть может,
кусты, на землю, на пьяных ни один из дней моих!.. стягивая кожу лица, было больно,

поселянок. В огороде, посреди нестерпимо больно, голова моя

полузатоптанной межи, ползла кружилась, или, кажется, это сам мир,

тёмная гадюка, и над нею копошился закружился в пляске, пустился

какой-то голопузый и босоногий вскачь, рассчитывая, должно быть,

деревенский ребёнок. Зачем над стряхнуть всех жалких человечишек с

гадюкою копошился ребёнок? Не уверенной груди своей. Будто

надо ребёнку копошиться ни над насекомых, столпившихся на

какою гадюкою!.. Нагая старуха с беспредельном теле его;

отвисшими грудями и дряблым чудовищный, небывалый,

задом, старуха из этого дьявольского немыслимый мир!.. Боже, это Твой

хоровода гадко подмигивала мне: мир! Мир, это твой Бог! Стоите вы

«Как заманим молодца, как завидим один другого, что бы вы там о себе ни

издали, разбежимтесь, милые, выдумывали, что бы ни нагнетали,

закидаем вишеньем. Вишеньем, какою бы мистической манною ни

малиною, красною смородиной»... – обольщали, каких бы миражей,

была ещё песня. Потом старуха соблазнов и галлюцинаций ни

высунула мне язык и с хохотом подсовывали в скудное и угрюмое

убежала вслед за своими обращение наше!.. Боже, Боже!..

бесстыдными товарками. И вот они Анна! Анна!..

все пошли по новому кругу. Забор – Снято! – сказал Костя.

поодаль покосился и даже местами

13

1 понимания. Всё живое должно ещё Иноверов. И на кладбище, и на
жить не для жизни, а для помойке, и даже на том свете.
Кривые ивы тяжело повисли над понимания, полагал Иноверов.
чёрной водой, век их уж отходил На дворе ждал его сюрприз. Всем
скоро, ивы то чувствовали и Мокрого кузнечика Иноверов сюрпризам сюрприз. Существо
плакали, плакали. Вода же текла обычно отпускал, он же не зверь отроковического плана с глазами
себе и текла. Что ей сделается, какой-нибудь, а… некоторый даже цвета пасмурного неба. Стало
воде-то? Что ей за дело до чьих-то экспериментатор. быть, девчонка. Смотревшая на
там слёз? Вода вечна и изменчива. Иноверова мутно и безмятежно.
Покуда, конечно, не высохнет. Вот А ещё Иноверов любил сочинять
она какая – вода!.. истории. Полные настырной – Дядя Мотя!.. – молвила
псевдонародности, всяческих отроковица.
«Ку-ку!..» – сказала кукушка. особливых обстоятельств и иных
Потом подумала и повторила свою превратных контентов. Вот и – Для кого – дядя Мотя, а для кого
тираду два раза. А после умолкла, теперь ему мерещилась одна. Ивы и Матвей Васильич! – пробормотал
будто воды из реки набрала в свой над водой, кукушка, человек, смущённый Иноверов.
гадкий кукушечий рот. понимание, кузнечиков нет, этих
чёртовых кузнечиков нет… дальше – Дядя Мотя, – уже решительней
«И только-то?!» – даже же история не выходила, не повторила гостья.
рассердился Иноверов. складывалась. Тогда Иноверов
плюнул и пошёл себе домой – Так ты кто ж такая будешь? –
Кукушки он не видал, куковала та восвояси. чуть твёрже спросил мужчина.
где-то на другом берегу. А увидал
бы, так непременно кинул бы Тут-то над ним и пролетела – Катя, – бросила девчонка.
камнем. ржавчато-бурая, длинная птица.
Пролетела и скрылась в тёмных – Ясно, что Катя, – отозвался
Хотя, с другой стороны, три года кронах деревьев на пути человека. Иноверов. – А кто, к примеру, твоя
(если верить кукушке), так оно мать?
даже и много, подумал Иноверов. – Ку-ку! – сказал той Иноверов и
Существование своё он не любил, даже погрозил кулаком. – Мать моя, – рассудительно
не за что было ему любить своё отвечала отроковица. – Она же есть
существование. Одни дураки Дом Иноверова был сразу за сестра твоя, дядя Мотя. Татьяна
существования свои любят, умные татарским кладбищем. На Васильевна.
ведут себя попроще и поскромнее. кладбище и теперь кого-то
Они ведут себя осторожнее. Не хоронили. Неправильно как-то – Танька? – удивился хозяин дома.
любят ничего попусту. хоронили, по-советски хоронили, с
оркестром, с гимном, с гиканьем да – Для кого – Танька, а для кого и
И всё ж такая кукушкина выходка с песнями, тяжёлыми, как Татьяна Васильевна, – повторила
была хамской. бульдозеры. Чёрт, как всё та. И, видя, что дядя немного
перемешалось! Хотя, конечно, что опешил от такой коалиции,
Иноверов теперь был один на Иноверову за дело до всяческих присовокупила совсем уж
берегу. Несмотря на весь седой похорон! Вот, если б теперь его уверенно:
волос его, в нём засело немало хоронили, тогда бы, может, другой
незрелого, детского. К примеру, он разговор вышел! А так – пусть – Жить я у тебя буду, дядя Мотя.
любил стегать зазевавшихся хоронят, как хотят. А его, Мать так порешила, и об том
лягушек прутиками по спине. И Иноверова, не трогают. С письмо прилагается.
ещё ловить кузнечиков. Но сорокаградусной злостью подумал И протянула дяде чрезвычайно
лягушек теперь он, как на грех, он. замызганное письмо,
всех распугал, и кузнечики тоже не предварительно содрав с него
появлялись. Но, уж если ему когда Впрочем, издали всё походило казённый бумажный скальп.
доводилось изловить кузнечика, более не на похороны, а на
так он не убивал его, не отрывал свадьбу. Что ж, разве свадьба не «Дорогой братик Матвей, – начал
лапки, он купал его в воде. Нет, не может быть на кладбище? Много читать Иноверов. – Скока ж мы с
для смерти, а так только – для где может быть свадьба, подумал тобой не видемшись? Лет 15, поди?

14

Я бы и теперя тебя не и трубу проложили в обход. – Изящной умственностью и
побеспокоила, живи ты как хочешь Плитка-то, конечно, была прежде, всяческой обыденной жизнью, –
и как можешь. Ежели бы не да сгорела в прошлом году. Стало горделиво сообщил Иноверов. –
обстоятельства непреодолимой быть, теперь пришлось топить Последней по вынужденности, а
силы, как говорится. В общем, печь. первоначальной по душевному
пусть Катька у тебя пока поживёт, распорядку.
девочка она бодренькая и вообще – Мать – дура какая! – сказала
ничего так. А мне надо. Извини, Катя, покуда варились макароны. – – Ну, нашёл, чем заниматься! –
что денег тебе на содержание не Я её просила-просила, а она меня фыркнула его незрелая
передаю, ты уж сам как-нить… Всё так и не отдала учиться. родственница.
на этом! Прощевай, брат! Твоя
нещастная сестра Таша, а почему – Чему? – А чем же, по-твоему, нужно? –
нещастная, до того никому досадливо спросил он.
никакого собачьего дела не – Танцевать вприсядку.
имеется…» – Истинною любовью и
– Да, – сообразил вдруг Иноверов. неразрешёнными удовольствиями,
Вот ещё новости! – сказал себе – Как же ты у меня по недомыслию чем же ещё!.. – сказала она и тут
Иноверов. жить думаешь? Тебе учиться надо, же добавила:
а у нас тут и школы нет путной
Оно и впрямь были новости, иначе, поблизости. Недавно последнюю – А дурдом у вас далеко?
пожалуй, не скажешь. закрыли.

– В дом-то хоть заведёшь? – – Ну, ты совсем дурак, дядя, я – В трёх километрах отсюда. Это
крикнула отроковица. погляжу! – возразила девочка. – ежели на автобусе. А пешком так,
Кто учится, только горюет и пожалуй, все пять выйдет. А тебе
– Заходи уж, чего там, всё равно жалится, а кто неучем ходит – тот на что?
пришла, – поколебавшись, весел да богатствен. Нешто сам
ответствовал дядя. жизни не видишь? – Так… – уклончиво отвечала
отроковица. – Не люблю, когда
В доме девочка скривилась. От – Ты бы лучше не присядкам дурка рядом. От неё болезнями
жилищного непорядка да училась, а языку французскому. С пахнет.
беспутной мебели. От всяческих языком французским жить всяко
холостых слагаемых и сильного полезней, чем с присядками. «Паг- – Если туда специально не идтить,
человечьего аромата. гдон, мон амугг!..» – с кривою так и не рядом, – немного даже
картавостью пророкотал Иноверов. покоробился за свой ареал
– Поесть бы скумекал что-то, – Иноверов.
бросила ещё пришелица. – А то – Давай лучше твои макароны
мать, пока шли, сама чипсы жрала, трескать, чем об всяких глупостях – Никто и не собирается, –
а мне только две штуки дала. балаболить! – урезонила дядю отмахнулась отроковица.
говорливая отроковица.
– Так тебя Танька доставила? – Тут дядя оторвался от макарон и
опешил даже Иноверов. Иноверов взглянул на неё с экстренно взглянул на племянницу.
предосторожной латентностью и
– Она с тобой повидаться хотела, а недобродившими помыслами. – А сколько ж тебе лет? – на
тебя где-то носит, – попрекнула Тоща та была и неразвита, но всё ж всякий случай пучеглазо уточнил
дядю отроковица. кое-где у неё проступали он.
некоторые девичьи округлости.
– Где надо, там и носит! – сказал – Одиннадцать и полторы
Иноверов. «Что ж, сами виноваты, что четверти, – сказала отроковица.
распорядились, не спросясь, а
– Ну, дай хоть макарон, если ежели что, так на племянницах «Ну, это не возраст, – изрядно
зефира нет! А лучше так даже даже и женятся!» – косвенно сказал огорчился Иноверов, – а одно
фисташек, – велела бесцеремонная себе Иноверов. только сопливое предуготовление.
гостья. Если б ей было хотя бы
2 двенадцать!.. С другой же стороны,
– Зефира нет, а макароны варить пророк Мухаммед вот женился на
надо. Дядя с племянницей сидели за девятилетней. Да, мусульманином
столом и мирно уплетали горячие быть хорошо! А нами, русскими
– Ну, так вари! Чего стоять макароны. человеками, жить невозможно,
тщетно! практически вообще никак!..»

Газа у Иноверова не было. Когда – А чем ты тут занимаешься, дядя – Ешь макароны, давай! – велел он.
всем тянули за деньги, Иноверов Мотя, когда живёшь? – – Свиней не держу – сбагривать
созрел для протеста и самомнения, поинтересовалась отроковица. непокусанный продукт некому.

15

– Холодильник бы вместо свиней выпрямил. Застыл в скуке Он на берегу лягушек гонял,
лучше завёл, – укорила его существования. Прямо тебе – вроде мессиджи и контенты выдумывал.
племянница. – Эх ты, дядя Мотя! канделябра какого-нибудь. Сказать Но всё никак не выдумывалось.
же ничего не нашёл. Мессиджи и контенты легко не
«Когда женюсь на ней, перво- выдумываются.
наперво надо егозливость эту в 3
девке прищучить, а то с егозливым Дом был заперт по городскому
духом её вместе будет жить На самом же деле, было не совсем обыкновению. Татьяна Васильевна
несуразно», – сказал себе так, как отроковица рассказывала. повсюду ключ поискала, после
Иноверов. Отроковицы завсегда не совсем даже окошко выдавить
верно рассказывают. вознамерилась где-нибудь с
– Не твое дело – чужие тыльной части, но, подумавши, всё
холодильники считать, – вслух – Дядя твой Мотя – тот ничего, а у ж решила не нахальничать
сказал он. меня по причине материнских попусту. Мало ли как это дело
обязанностей совсем личной жизни обернуться могло. А она не
– Чего их считать? – фыркнула не стало, а ты уже большая и цыганка какая-нибудь.
отроковица. – Когда ни одного нет. понимать должна, – сказала
Татьяна Васильевна, когда они с И, поскольку у Иноверова снаружи
Положили ещё макарон и, хоть дочерью сходили с косогора, за было поживиться нечем, сразу
через силу, но ели, ели оба, которым открывалась заскучала и засобиралась.
давились, а ели. Ибо, как сказано, иноверовская деревня.
ни холодильника, ни свиней не – Пойду я, – пояснила она дочери.
было у Иноверова. Продукты же У той рот был набит конфетами, – Час не ранний, а мне ещё до
они уважали. Более даже желудков потому сразу ответить она не сошше дойти надо.
и кишок своих уважали. могла. Когда говоришь со ртом,
конфетами полным, так те сразу Отроковица встрепенулась,
– Как же тебя мать-то оставила – сладость теряют (и прочие бросилась к матери.
одну да во чужи люди? – удивился съестные подробности), и конфет
ещё дядя для разговору. жалко. Потому в эти кондитерские – Ну, что, что, глупая дурочка?! –
минуты лучше помалкивать. со смущением молвила мать.
– Так и оставила, – отдуваясь после
макарон, сообщила отроковица. – – У, – только буркнула отроковица. – Я тебя до сошше провожу, – тихо
Пока сюда шли, всё об тебе сказала та.
рассказывала. А как пришли, стала От одного «у» сладость, конечно,
вздыхать да горюниться, целовать не потеряется. – Не провожай! По дороге
меня да обнимать. Всю исцеловала приворожишься, прикипишь,
слюнями!.. А потом обратно – Вот тебе и «у»! – оспорила её причахнешь ко мне – обратно
пошла, так, пока за косогором не мать. – Ты, смотри, веди себя возвертаться не схочется.
скрылась, всё взад оглядывалась. хорошо. И дядьке тоже скажи, чтоб
хорошо вёл, а то мало ли он каким – Не причахну, – заверила дочь.
– А ты что? – каверзно уточнил дураком за эти много лет сделался!
Иноверов. – Точно не причахнешь?
– Сама и скажи! – вопреки
– Что-что! – пожала плечами та. – конфетам крикнула дочь. – Истинное слово!
Тоже по мере сил немного
поплакала. – Сама и скажу. Но и ты тоже при – Ну, тогда пошли, – смягчилась
случае варежку на замке не держи. женщина. – Но только до сошше,
– Поплакала – хорошо, – ничуть не дальше!..
согласился мужчина. – Детям – Какую варежку! – крикнула та
полезно плакать!.. ещё пуще. – Не зима, поди, на Вышли они со двора.
дворе!
– Ну, ты! – крикнула племянница. – – Дорогу-то обратственную
Какие я тебе дети!.. Дошед до курмыша, Татьяна запомнила? – встревожилась мать.
Васильевна подстушевалась.
– А кто? – удивился тот. Нетвёрдо она ведала иноверовский – Запомнила.
дом. Побродила мать с дочерью по
– Дети только до восьми лет, а задворкам да по сельским – Дала б тебе конфет ещё, да все
потом уж не дети делаются. Потом колдобинам с четверть часа, но вышли, – сказала Татьяна
– девицы, юноши и тинейджеры. нашла всё ж. Васильевна.

Тут Иноверов даже немного Хозяина дома не было, как уж и (На самом деле, был у неё,
вытаращился на бойкую без того ясно. конечно, с десяток, по карманам
отроковицу. Вытаращился и спину рассованный, но это на дальнюю
16 дорогу, ей и самой мало!)

– Я тебя не за конфеты до сошше отроковица за кусты залегла. словеса разглядеть нелегко, а чтоб
провожаю, – немного Может, и видели из самосвала что, свет запалить, так ещё через
покоробилась отроковица. может, и нет. Но вообще из полкомнаты топать надо.
самосвалов далеко по сторонам
– Знаю, знаю, глупая козочка! – видно. Через полкомнаты топать никак не
ласково ответила мать. хотелось.
Ближе к косогору отроковица И ещё она конфеты у матери по
начала от матери поотставать. карманам собрала. Некоторые тут И вдруг Иноверов услышал ещё
же сожрала, остатние – те, что с звуки. Вроде, вскрикнул кто-то.
– Устала, – молвила мать. кровью – выкинула. Потом умолк. Потом застонал,
задышал громко, вскрикнул
– Ничего не устала! – крикнула «А если и докопаются, – говорила сызнова. Отроковица!..
Катя. себе отроковица, забрасывая тело
на дне ложбины ветками, Иноверов метнулся на звуки, дверь
– Я не про тебя, я про себя говорю! листьями, земными комьями да распахнул. И тут он увидел.
– вся потянулась она. – Ох, как травяными пуками, – так что мне
сошше далеконько! будет по сызмальству!» Окошко в отроковицыной комнате
было распахнуто, и посреди неба,
По обе стороны от дороги были Всё, вроде, неплохо вышло, да вот над огородами сверкала луна,
поля, прежним колхозом только подол себе немного подлая и безмятежная.
заброшенные (да так никем и не закровенила, замызгала.
поднятые), да кучки камней Отроковица с грудью плоской,
насыпаны по обочине. Отроковица «Ничего, – сказала себе Катя. – словно доска стиральная, с парою
подняла один – такой, что едва в Пойду к дяде Моте – там и пупырышек на заметном фасадном
кулак влез, тяжёлый, то есть, да и ототрусь! У него там стояла вода в месте, подскочила на постели. «Ей
укрыла его за спиной. Тут-то они бочке!» бы прикрыть срам!» – мельком
на самый косогор и взошли. подумал Иноверов, но отроковица
4 срам не прикрывала. Хотя глядела
А на той стороне косогора понизу на дядю пристально и без
ложбина была. Глухая и тёмная, Иноверов ёрзал да ворочался, и удовольствия.
извилистая да аспидная, кустами никак сон не побирал его. – Плюс осьмнадцать, – обозначил
поросшая. возраст дядя, объяснив тем
«Пойти, что ль, прямо сейчас да позволения разные.
Осмотрелась отроковица по жениться? – беспорядочно
сторонам и шаг свой отроковичий подумывал он. – Женатому Подлинный же срам заключался в
прибавила. человеку совсем другое дело другом.
выходит! Или, может, для первости
– Далеконько да долгонько! Пока всего лишь рассказать про С постели соскочил мухоморного
ещё дограбаздаешься!.. – пропела контенты?» вида некий юный, худосочный
мать впереди. гнус. (Одно слово – будто
Контенты были его потаённое, они тинейджер. Скоко ж ему?) Гнус,
– Ничего, – сказала отроковица, были его сокровенное. Мало у как и отроковица, прикрываться не
мать настигая. – И ты отдохнёшь человека сокровенного, нечем ему считал обязательным, и навстречу
скоро. подкреплять своё человеческое! Иноверову освещённый подлой
луной выставился наперевес
И ударила изо всех сил мать И тут, кажись, стукнуло что-то. огромный жадный половой уд не
камнем по темени. Та, как Или, положим, звякнуло. Хотя, вполне тинейджерского
подкошенная, завалилась посредь может, прислышалось. Иноверов содержания. – Неужто старичок
дороги. даже про все свои контенты забыл. крашеный?
Контенты не любят всякие Гнус – а ему как миним сороковник
Потом ещё тридцать восемь раз звяканья. (сохранился же гад!)– нагло и
ударила мать камнем отроковица. напуганно смотрел на Иноверова,
Подумала и ударила в тридцать Иноверов сел на постели и Матвея же Васильевича трясло от
девятый. Вот теперь было хорошо, поскоблил пол своими подошвами, бешенства и непорядка. «Чтоб
теперь было надёжно. Взглянула на шершавыми, как рашпили. всякий там гнус со своим удом
месиво вместо головы и даже себе Поблизости лежала тетрадь, полная посягал на мою племянницу – нет,
подивилась: вот как могу! контентов. Впрочем, не такая уж, перенести такое затруднительно!»
пожалуй, и полная. Хотя десяток- – сказал себе Иноверов.
Каинов же снаряд тут на месте не другой каких-то куцых
бросила – потащила и мать, и пертурбаций и побасенок там – Стучать надо! – молвила
камень в ложбину. Тяжело было, отыскать было незатруднительно. отроковица не без некоторого
но метров на сто всё ж оттащила. Иноверов хотел привычно двурушничества.
Тут самосвал по дороге проехал, полистать манускрипт, но без света
– А мы что? А мы ничего! –
17

молвил и тинейджер. кивай! – крикнул на то Иноверов. – Правда, и Матвей Васильевич
Видел я твои женские болезни! полубодрствовал с чуткостью.
– Ничего? – взревел Иноверов. – А Впрочем, сии обстоятельства уж
ружьишка, сучонок, не хочешь – Не видел, и видеть их тебе не описаны, да и бог с ними!..
испробовать? положено, ты уже старый, а они –
дело интимное! – крикнула та. Мы же пока порассуждаем немного
Матвей Васильевич метнулся назад об половых удах, коли уж к слову
за ружьём в закрома, в избяные – Окно затвори! – заорал дядя. – пришлось.
дебри. Но тут вспомнил, что Ещё раз увижу этого – оба ружья
никакого ружья у него давно нет. отведаете! Все знают половые уды. За
Зато есть кочерга. Он прихватил вычетом, возможно, каких-то
кочергу и призадумался. Что – Ружьев мы никаких не боимся, а закоренелых девственниц, но не об
сделать ему: съездить ли ты, дядя, пугаешь только, мозги них речь. Половые уды бывают
тинейджеру сразу по жбану, или себе все отоспамши! – отмахнулась различны – велики и малы, тверды
спервоначалу больно ткнуть племянница, пытаясь затворить и податливы, тощи и телесны,
железным предметом в половой уд окно. Окно, впрочем, не сухопары и коренасты. Следует
(чтоб образумился) и только после затворялось. Ввиду рассохшейся целую книгу написать об этих
того заняться освоением головной рамы, ну и рук отроковицы, самых удах, да вот стыдятся
конечности? разумеется. Росших не с того людишки отчего-то и не пишут
места. половоудовые книги. Может, кто
И ещё сообразил Матвей из вас видел такую книгу? Да что
Васильевич, что тинейджер с удом – Я тебе дам – отоспамши! – книгу? Энциклопедии достоин сей
ему не совсем неизвестен. буркнул Иноверов и внушительно неописуемый, многомерный,
треснул кочергой в стену. важнецкий предмет! Но нет, нет ни
Это был Лёшенька. Лёшенька… книги, ни буклета, ни
чёрт, как же фамилия?! Нет, нет у – Много вас тут, давальщиков! – энциклопедии, ни гимна, ни
Лёшеньки никакой фамилии! шумливо не согласилась мадригала, ни эпиталамы, ни даже
Семья его была плёвая, мелочная, отроковица. завалященькой статеечки об удах,
малосильная, потому Лёшеньке об всех предметах есть, о прыще, о
лучше даже без фамилии. 5 волдыре, о заусенце есть (или, по
крайней мере, могут быть), а об
«Никаких достоинств у него не А было, в общем, так: когда нём нет. Что за табу такое, что за
имеется, и эта ходячая отроковица замывала кровёнку проклятие, что за туман, гнусь,
мерехлюндия будет повсеместно материнскую на платьишке, её хмарь и околесица лежат на этом
уд свой половой распространять!» подглядел тинейджер Лёшенька, предмете! Разве ж он менее важен,
– яростно подумал Иноверов. сорока лет, кравший в соседнем менее значим, чем волдырь или
дворе вишню. Отроковица заусенец? Невозможно,
Тут-то он и кинулся для реванша в платьице застиранное сняла да невозможно, не может такого
отроковицыну комнату. развесила на проволоке. Тут-то быть!
бесстыжий отрок через забор и
Реванш, впрочем, не получился. перемахнул. Снюхались они Человек любит свой уд! Человек
Лёшеньки в комнате не было. Не быстро. Щупались да тискались в заботится об своём уде! Человек
иначе, в окошко выпрыгнул, невидной части двора за сортиром зависим от него, человек – раб уда
покуда Иноверов, стоя, зрел для и даже приступили к серьёзному в куда более, чем раб своих
экспансии. Созрел бы он тамошних лопухах, но тут хозяин привычек. Впрочем, многие
попроворнее, глядишь, и отоварил дома показался в отдалении – привычки в человеке уд как раз и
бы наглеца увесистой железякой. И пришлось Лёшеньке сматываться в формирует. Человеку же рабом
это было бы хорошо – с наглецами спешном режиме, отроковице же быть даже полезно. Зигмунд Фрейд
так только и надобно. облачаться в непросохшее очень любил свой уд, он даже
платьице. Другой бы, может, и написал, что всё в уде, всё от уда,
– Спровадила кобеля? – заревел заметил что, спешно упрятанный всё для уда, и всё под удом. Так
Иноверов и ещё треснул кочергой непорядок, к примеру, но только не написал Зигмунд Фрейд (по правде
по полу, будто бы тот и был пустой наш создатель контентов. сказать, брехливый старик, но в
Лёшенькиной головёнкою. чём-то по-своему он был прав).
Ретируясь, отрок наказал юной Фрейд, разумеется, смутил
– Ишь, дверь раскрыл – только подруге своей ожидать его ночью. человеков, но человекам и лучше
сквозняк напускаешь! А я Что и было исполнено. Улегшись, проживать в смущении. А взять,
простужусь и заболеть могу отроковица поначалу выглядывала например, словосоставничество
всяческими женскими болезнями, и в окно, после же его растворила, не (вовсе не пустая дисциплина): в
ты виноват будешь, – на одном выдержав. Лёшенька, палимый удовольствии нам слышится удова
дыхании невозмутимо выпалила известным отроческим огнём воля, в удовлетворении – забирай
отроковица. сорокалетним, тут как тут бродил выше! – некоторое даже творение
наготове… уда. Это вообще отдельная тема –
– А ты на женские болезни не
18

удово творчество. К тому ж, если 6 некоторые угар и теплоту, на плите
сей молодец загуляет, доваривались макароны.
раздразнится, разбубенится, После всех ночных дислокаций Предвкушая завтрак, Иноверов
распояшется, то он такое Иноверов проснулся наутро злой и благодушествовал и даже ущипнул
сотворение мира учудить в причудливый. К тому ж и тело племянницу за мягкое место.
состоянии, что потом века и века болело, он забылся в обнимку с
будут расхлёбывать да кочергой и намял железом свои – Молодец, – сказал Иноверов. –
расследовать итоги его происков! многие места. Сама печку растопила.
Уд сопоставим… да сами уж
понимаете с кем! И нечего тут Лучше б ему не с кочергой спать, а – Дрянь – твоя печка, – возразила
разводить всяческие турусы на с иным каким-нибудь тёплым отроковица, – я с ней полчаса
колёсах, городить грядки, предметом. А вот хоть бы и с мучилась, – и повела рукой, будто
шпалеры, газоны и огороды! отроковицей! на что-то указывая.

Уд слышится в удаче (и «Жениться на ней можно и Указывала же она на иноверовскую
несомненно там присутствует насильно, – на всякий случай тетрадь заветного свойства,
собственной разнузданной удовой подумал он, – ибо, ежели что, егозе лежавшую на лавке, ту самую, без
персоной). Особенно ж много уда в никто не поверит, а ко мне пяти минут оранжевую. К тому же
удобстве. И сие также, разумеется, уважение имеют». несколько, как показалось
неслучайно. Удобство есть удова Иноверову, исхудавшую.
расхристанность, распалённость, Да, это, пожалуй, строилось
распущенность! (Так похоже убедительно. Какая ж вера может Как она здесь очутилась? Здесь её
удобство на поганство, положим, быть егозам! Иноверов уж точно не оставлял.
или паскудство.) Многие, многие
слова наши начинаются с уда, ни в При теперешнем свете ему пуще Матвей Васильевич с тревогою
одном чужом языке нет больше давешнего хотелось приникнуть к подхватил тетрадь. Нет, листов в
столько срама, непорядка и контентам, контенты вообще ней по-прежнему оставалось
безобразия. Уд проник, просочился подкрепляют, он поискал глазами немало. Но только чистых. Тех же,
во все поры, во все норы, во все тетрадь заветного свойства, но что освящены были иноверовскими
дыры, во все закрома и загашники, таковая отчего-то с контентами, – буквально, раз-два и
уд водрузился и утвердился, уд первоначального взгляда не обчёлся!
воцарился и превознёсся. В уде определялась.
пьянящая сладость глинтвейна, дух – Где отсюда листы?! – завопил
и терпкость корицы, в уде мощь и Иноверов встал, походил Иноверов.
индифферентность, уд – варвар и колченого. Тетрадь будто
выскочка, уд – изощрённый пряталась от Иноверова. Поди – Говорю ж, у тебя печка дрянная!
мечтатель, уд – на большой дороге ведь, не иголка в стоге – тетрадь- – отмахнулась маленькая стряпуха.
разбойник. то. Размером с писчий лист, – А чем мне было растапливать?
облачение коленкоровое, цвета
Да, но так же, как человек гнусноватого, без пяти минут – Ты вообще понимаешь, чем
заботится о своём уде, как оранжевого, но всё ж ближе к печку растапливала?! – ещё громче
раболепствует перед ним, точно грязновато-коричневому. возопил хозяин дома, в
так же он на него плюёт. Суёт, куда особенности упирая на гадкий и
ни попадя, дёргает, теребит, не Тут Иноверов услышал звуки в препустейший, русский союз
даёт покоя и отдыха. Через уд смежном помещении и, «чем».
происходят многие болезни, облачившись в свой затрапезный
неполадки, а зачастую так даже и текстиль да взяв кочергу половчее, – Подумаешь, каракули всякие!..
отброшенные коньки (если вышел с настороженностью.
вдуматься, так не только всякая – Это не каракули, это – контенты
жизнь от уда, но из-за него, – Железяку затаскал, а мне в печке и мессиджи!.. – подспудно сказал
подлого, и всякая смерть). В поворошить нечем! – недовольно Иноверов.
общем, человек ведёт себя так, бросила пробудившаяся ранее
будто нет у него врага злее его отроковица. – Ты прекращай при мне
собственного уда. выражениями выражаться! –
– Что тебе там в печке ворошить крикнула отроковица. – Мне по
Да ведь и вправду, уд – враг рода понадобилось? – столь же сызмальству моему такое слушать
человеческого, угроза всему недовольно ответствовал дядя. никак не положено.
живому, одушевлённому,
искреннему, уд – зло, чума, – Нешто не знаешь, что ворошат в – Контенты не выражения, а самая
застарелая отрыжка, печке? – усмехнулась нахраписто что ни на есть сокровенная
рассвирепевшая гюрза, бледная ювенильная постоялица. – Ну, сущность! А ты по глупой дурости
спирохета, ураган Катрина. наверное, золу и всякие угли! своей лишила мир этой
немыслимой сущности, – бросил
Печка горела, создавая в жилище ещё неостывший Иноверов.

19

– Ты, дядя, с виду взросел, а на – Так! – гаркнул он с некоторым – Никаких работ! – досадливо
деле так вроде птенчика превышением, рванув на себя отмахнулся от несмышлёной
желторотого! – сказала дверь. племянницы Иноверов.
востроязычная пигалица.
Отроковица, не подождав дядю, А ведь и верно заметила пигалица:
– Это кто это здесь птенчик? – с лопала макароны. ни на какую работу Иноверов не
угрозой сказал Иноверов. ходил. В Расеюшке вообще одни
– Как – так? – кротко спросила она, дураки работают, да гастарбайтеры
– Ты, конечно, – весело ответила роняя пищу из пасти. из инородцев, умные же люди и без
та. всякой работы умудряются
– Да вот так – так! – бросил он существовать горделиво. Вот и
Иноверов хлопнул дверью и вышел непримиримо. Иноверов тоже существовал
во двор. Маломерная его жиличка горделиво. Хотя и небогато.
ставила его в тупик. Он всё никак – Ты бы, дядя, тарелки, что ли, мыл
не мог с ней взять верный тон. иногда! – укорила его отроковица. – Всё равно, – молвила отроковица.
Такой тон, что помог бы решению – Лучше б ты на работу ходил, а не
главной его задачи – женитьбе на Иноверов поглядел на неё какою- шлындал по дому попусту.
пигалице. Он непременно отыщет нибудь кислой простоквашей или
этот тон, любой тон отыскать иным несвежим продуктом. – Ну вот, я ещё кому-то и мешаю!..
можно, сказал себе Иноверов.
– Присохшая пища питательна, и – Мешаешь или не мешаешь, а всё
Вообще-то, между нами говоря, вообще нечего посуду водой равно живёшь тщетно.
Иноверов собирался в сортир. Но пачкать, – возразил он угрюмо.
отроковица могла подглядывать за – А ты, что ли, не тщетно живёшь?
ним из окна, подумал он и потому Громовержец из него всё-таки
сделал вид, будто по двору просто решительно не получался. – Я не живу, а только
прогуливается. Так, словно он дух приуготовляюсь, у меня вся моя
святой, по сортирам не ходящий. – Мне с тобой серьёзно поговорить красивая жизнь впереди, и я ещё
Надобностей не отправляющий. надо, – сделал он новую попытку. восемнадцать раз перемениться
Потребностей не имеющий. могу.
– Макароны-то станешь? –
В этом было кокетство, вскоре перебила дядю отроковица. – Перемениться можно только при
сообразил Матвей Васильевич, в волевой силе и верном
этом гнездились фанаберия и – Стану, – согласился Матвей руководстве, а у тебя нет ни силы,
заискиванье перед отрочеством. А Васильевич. ни руководства.
потому он, более ни пред кем не
заискивая, решительно направился, – Ну, так вари! – сказала та. – – Не ты ли мне в руководство
куда и вознамеривался идти. Макарон вышло всего две тарелки набиваешься, дядя Мотя?
– мне и одной мало.

Сидя в сортире, он победно – Не могла на двоих приготовить? – А хоть бы и я. Человек я
размышлял о синтагматическом опытственный и мужчина
функционировании признака – Говорю ж, просчиталась по неоднозначный – есть что
звонкости. Это были хорошие сызмальству, и неча здесь обижать почерпнуть и чему подивиться, – с
размышления, так размышлять младших, ишь ты, обидчик достоинством сообщил он.
можно долго. Но всё не вечно под нашёлся! – обиделась она.
этим гнусным небом, на этой Тут отроковица, насытившись,
подлой почве. Иноверов подтёрся, – Макароны – это одно!.. – с бросила на столе всю посуду,
и думы его иссякли сами собой. В риторической расстановкой молвил пересела на лавку, поближе к
противовес тому он ещё немного хозяин дома. – Но есть ещё и иноверовской тетради заветного
поидействовал о гносеологии другое!.. Макароны – не главное… свойства.
эксплицитного принципа
женитьбы и отчасти о худобе – Дядя Мотя, а чего ты на работу – Не лапай тетрадь! – крикнул
отроковицы – соблазнительной не ходишь? – расправившись с Матвей Васильевич.
такой худобе, совокупной с гибкой пищей, отдуваясь да через зубы
несмелостью тела, с теми поцыкивая, перебила того – Каракули я твои выдрала, те, что
поползновениями он и покинул отроковица. остались, – успокоила отроковица.
особливую дощатую будку. – Вон лежат. А мне тетрадь надо.
– Какую ещё работу! –
Он решил вернуться в дом покоробился Матвей Васильевич. – На что тебе тетрадь?
агрессором, наглым победителем,
сатрапом и громовержцем, борцом – Ну, мало ли какую! Зоотехником – Письма писать.
за бесправие отроковиц. там или говномесом!.. Почём мне – Это ещё кому письма? –
знать, какие бывают работы!

20

удивился мужчина. а то всяческая паскуда покуситься Однако куда же она шла?
может!
– Мамке и ещё прочим Пигалица прочапала мимо
положенным личностям. – Ничего, не маленькая! И с татарского кладбища. Далее
паскудой управлюсь. начинался небольшой лесок. Это-
– Свою себе заведи и пиши, то место особенно пригодно для
сколько вздумается! – Ты паскуд ещё настоящих не всяческих местных гнид, заключил
знаешь, – настаивал дядя. Иноверов и невольно прибавил
– Тетрадь пожалел, дядька? шаг. Но тут же снова утишил.
– Можно подумать, сейчас
– Ничего не пожалел. непаскуд много! «Неужто на речку вознамерилась?»
– догадался вдруг Матвей
– А что же тогда? – Может, и мало, но всё-таки есть, Васильевич.
– твёрдо сказал Иноверов, разумея,
– Так… по-видимому, себя самого. Да, путь был тот самый. Многими
деревенскими хоженый. Хотя в
– Как – так? Впрочем, покуситься-то он как раз последнее время натоптанность его
и намеревался. Сегодня так приуменьшилась – лениво
– Это не просто тетрадь, – решился непременно, твёрдо решил он. тутошнее племя и летний досуг
Иноверов, – а память от бывшей в Покушаются же не только проводит вопреки купанию и иным
употреблении жены. паскуды, но иной раз – спортивным процедурам. Откуда ж
индивидуумы с несортированным место сиё знала отроковица? Бог
– Уморил жену поди, дядя Мотя? содержанием. Такие тоже к знает, откуда знала.
покушениям склонны.
– Не уморил, а бог прибрал её от Иноверов шёл, и прыткие
естественной причины. 7 кузнечики горстями шарахались
из-под его расхлябанных пяток.
– Не дашь тетради, я тебе не только Едва отроковица с заветной
каракули – ещё чего-нибудь тетрадью под мышкой шмыгнула Тут Матвей Васильевич задумался
попалю! – пригрозила нахальная через порог, Иноверов, прежде об жизни (об своей иноверовской
отроковица. смотревший некоторым даже жизни), отчего даже отрешился
житейским кашалотом, тотчас же немного.
– Бери, но я проверю, что там такие преобразился. Сделался
за письма писать станешь, – возбуждённо-деловит. Переменил «Живу я интуитивно и бесскарбно,
немного отступил дядя. текстиль и трузера. Отчего хотя и бездновато, отчего, видать,
приобрёл облик этакого лилового и в ящик сыграю просветлённо и с
Отроковица показала тому деревенского декадента. лёгкостью, – помышлял он. – Да-
мимолётный кукиш, устроилась да, бездноватость – пожалуй, моё
поудобнее и, высунув язык от Он решил пошпионить за главное свойство. Человекам же
усердия, проворно что-то намарала отроковицей. И мысль его при этом следует играть в ящики с
в тетради ручкой, приготовленной металась в диапазоне меж лёгкостью, полными высоких
одним из сынов известного «уберечь» и «покуситься». «Ежели экстрактов и иных духовных
многомиллионного косоглазого она куда-нибудь в интимное эссенций. И я укажу путь
племени. запустение забредёт, то я, пожалуй, человекам к эссенциям! Мне бы
тут как тут, на всё готовый только, признаюсь, хотелось
Матвей Васильевич подошёл выскочу. А ежели какая-нибудь отведать пару подвенечных
сбоку, желая подглядеть. Но местная гнида поганого свойства мгновений, с осязанием
приметливая отроковица поначалу приблудится, то, так и быть, пигалицыных сладких
прикрыла рукой свою писанину, а придётся урезонивать. Нечего субтильностей…» – сказал себе
после и вовсе захлопнула заветную всяким гнидам приблуждаться Иноверов.
иноверовскую тетрадь. Стала попусту!» – нештатно рассуждал
подниматься. Иноверов. – Ку-ку, ку-ку! – вдруг сказала
кукушка где-то в жухлой
– Куда? – крикнул Матвей Матвей Васильевич с тополиной верхотуре.
Васильевич. предосторожностью высунулся со Матвей Васильевич даже
двора. Отроковица шла в вздрогнул.
– Гулять пойду! – отмахнулась она. отдалении. Мужчина потоптался
немного, отпуская племянницу, да – Ну, ты! Не наглей! – крикнул
– Куда это ещё гулять? и тоже вышел себе с богом. У этой кукушке. – Сама про три года
мелкой фифы глаз острый, поэтому накаркала! А теперь пятками
– Куда глаза глядят и куда пяткам с сильной близостью следует вперёд летать станешь?
схочется. повременить, решил Иноверов.
Нынче, в обозрении подвенечной
– Ты давай, гуляй осмотрительней, 21 перспективы протянуть на этом

подлом свете всего лишь два года чрезвычайного говоруна!.. выскакивал на берег. Для
было, пожалуй, обидно. Этак ведь ориентира, для свежего взгляда. И
он и до пигалицыного паспорта в Матвей Васильевич бросил на опять бросался в подлесок.
четырнадцать лет не доживёт. камни сии осквернённые скрижали.
Он и сам был смятен и покороблен. Нынче младость такова, что не над
«Впрочем, что такое кукушка? – Он стал отступать, будто бы одной старостью, но даже и над
оспорил себя Иноверов. – намереваясь вовсе убираться равномерной зрелостью – и той –
Летающая курица – да и только! восвояси. Он пошёл себе и пошёл. потешается да глумится. Вот
Что проку слушать её бредни!» Отошед же на сотню шагов, Иноверов, к примеру, вовсе не
воровато огляделся и вдруг дрябл и не ветх, а не смог, не сумел
Хотя, нет, на курицу она всё же не шмыгнул в окрестный подлесок. отроковицу и наглого её дружка
походила. Но как бы там ни было – уязвить и ущучить, изломать да
глупая птица!.. Здесь были бузина, крапива, покарать – разве ж справедливо
полынь, редкие рябины как сие? Разве не стоит младость
Матвей Васильевич был уж на украшение. Папоротник и посрамления? Разве не стоит
берегу. Поискал глазом малиновые кусты. Иноверов ущучиванья? И разве такой
отроковицу, но оная окрест него не шнырял как барсук. Кусты ему уж младости ожидает всякий, по
определялась. Ни в воде, ни под надоели, но шныряния своего он не гуманности духа своего
тополями – нигде он не видел эту оставлял. бросившийся в пучину
мелкую выскочку. Не утонула ж семейственности, деторождения,
она! – немало рассердился дядя. Чудес не бывает, думал Иноверов, детоприимства? Всякий ждёт
пигалица точно где-то здесь младости почтительной, младости
Зато он увидел жёлтое полотенце примостилась. И тут он услышал вдумчивой, младости
недалеко от воды. Своё жёлтое шёпот. Потом в кустах затрещало, обнадёживающей. И что же вместо
полотенце. Утянутое потихоньку и вдруг невдалеке от него, сверкая того получает он? Такую вот
отроковицей. И ещё тетрадь голыми задницами да мельтеша наглую отроковицу, такого вот
заветного свойства, край каковой грязными пятками, с одеждами в подлого Лёшеньку. Тьфу, тьфу,
торчал из-под полотенца. руках, во весь дух помчались от тьфу!.. А есть ли вообще
него отроковица и подлый справедливость в сём безобразном
Матвей Васильевич опасливо тинейджер Лёшенька. Улепётывая, мире? Разве пригоден он для
огляделся. С одной стороны текла те выскочили на берег. На берегу справедливости, разве готов он к
небольшая извилистая река, с были камни. Иноверов запустил ней, разве жаждет её?
другой же под тополями теснились одним в подлого тинейджера, да не
кусты, а из них его могли и добросил. Запустил другим, да не Матвей Васильевич, наконец-то,
увидеть. Тогда он пригнулся и с попал. угомонился. Отроковицыны
предосторожностями потрусил к ягодицы всё стояли перед его
своей прибрежной находке. – Стоять, стоять, гадина! – вопил глазами.
Иноверов.
Спервоначалу пошарил под «А жить в безъегозливом режиме с
полотенцем. Ничего, помимо На берегу племя младое и ней будет приятственно, – подумал
тетради. Забытые девичьи трусики незнакомое разбежалось он. – Так что сучонок даже прав
его могли бы, пожалуй, врассыпную. Лёшенька, испуганно получается, что такой
порадовать. Но, как уж сказано, озираясь на иноверовскую преждевременный бриллиант по
никаких трусиков не было. артиллерию, помчался по берегу слабомыслию своему разглядел».
вниз по течению. Отроковица же,
Тогда раскрыл он тетрадь. И – подхватив полотенце с тетрадью, 8
ужас! – что там Иноверов увидел. метнулась обратно в подлесок.
Тут Иноверов и сам заметался да Иноверов домой вернулся нескоро.
Только две строчки, гадких две оплошал. Бросился было за Был он под несомненным
строчки: «Дневник-перечисление отроковицей (пуще так за влиянием иных косорыльных
несомненных дядиных Мотиных девичьими её ягодицами). Но жидкостей, отчего держался
всячиских сумашествий, которые припомнил, что Лёшенька остался уверенно и разрозненно и
увидать удалося» – и более там не без отмщения. Бросился за ним. измысливал всякие каверзы.
было ничего. Подбирая на бегу каменюки
поувесистей. Но после будто «Надо шмакодявке сказать, что у
В его заветной тетради. опомнился – бросил все каменюки нас теперь макаронная развёрстка
и снова пустился за пигалицей. Но вводится! Стало быть, ежели ты
Боже, что за орфография! Что той и след уж простыл. Может, съестные макароны или иной
такое за «удалося»!.. Что такое за залегла где, хитрюга. продукт готовишь, так
«сумашествия»! Что такое за спервоначалу дяде свари, а потом
«всячиских»! Какие у него, У Матвея же Васильевича темнело уж себе стряпай, коли останется. А
Иноверова, «сумашествия»! У в глазах. От ягодиц да от ярости. по-другому, так и ноги невзначай
него, бездноватого и могучего Неизвестно, от чего более. Он протянуть можно», – резонно
думщика! У него, отъявленного и бегал по подлеску, он снова

22

рассуждал он. – Смотри у меня! Чтоб больше сразила придирчивого
никаких выражений!.. родственника.
Поначалу хотел он выпить водки
казахской напротив магазина. Но – А хочешь, я для тебя макарон «Может, она егозить отчаялась и
там цену спрашивали не весьма сварю, дядя, чем об всяких там переметнулась в истинную
аппетитную. А так-то казахскую выражениях думать? – предложила почтительность?» – заключил
водку он любил. племянница. Похлопав немного Иноверов, глядя на горячие пузыри
И пришлось ему употреблять ресницами. Будто бабочка и деловитое мельтешение
бормотуху отечественную, крыльями. всплывающих в кипятке макарон.
каковою у нас народонаселение
будто бы встарь регулируют, плюс – Свари! – согласился Иноверов. Иноверова немного подташнивало
к тому ноль-пять крепыша (стало от негодных житейских жидкостей,
быть, крепкого пива), плюс к тому Хотя об выражениях думать всё но блевать всё же он не ходил. Ибо
некоторое химическое средство равно не перестал. Порой трудно невольный форс держал перед
для очистки стёкол в перестать думать об выражениях. пигалицей, и порочиться у него
неисследованной дозировке, в намерения не было.
результате чего ещё немного Отроковица проворно и сподручно
прежней бормотени даже осталось. стала варить макароны. Тут сварились макароны. Иноверов
Но это на вечер, ибо день длинный, сел за стол первым, по-хозяйски,
и в трезвости да разумности его Матвей же Васильевич слазил в потом позвал и пигалицу. Та
прожить затруднительно. чулан и вернулся оттуда с присела рядом со скромностью,
молотком и гвоздями. В макароны же впоследствии жрала с
Отроковица разлеглась на постели отроковицыной комнате с размаху жадностью и удовольствием.
с ногами и что-то строчила вогнал четыре гвоздя в оконную
старательно в заветной тетради. раму, пару раз – куда ж без того! – – Ладно, расскажи нам пока чего-
треснув молотком по собственным то такое!.. – буркнул Матвей
Тут-то Матвей Васильевич и пальцам. Васильевич для обеденного
заявился. комфорта и взглянул на
Теперь стало хорошо, теперь племянницу нерентабельно.
– Ну, что стоишь-смотришь, как никакой подлый Лёшенька не
будто у тебя анализ дээнки залезет! Подлость же свою он – Мамка, говорю, дура какая! – тут
непригодный?! – миролюбиво теперь, если хочет, может где-то в же начала она, будто бы дядя через
сказала она, завидев вошедшего других местах экспонировать. какую-нибудь кнопку включил её с
родственника. полуслова. – Сама женилась семь
– Вот так! – решительно сказал раз и всегда новую мужнину
– Ещё раз тебя с этим Лёшкой дядя, подумывая, чем бы таким фамилью брала. Ну, брала бы сама,
увижу, хоть и домой не ещё ему притеснить отроковицу. если ей нравится, я разве против,
возвращайся! – убедительно так она и меня завсегда в
крикнул Иноверов с порога. – Ты Отроковица же сама собою не новофамильство таскала. Я уж и
мне вообще никто, а я тебе дядя! притеснялась. Пёрушкиной была, и
Слушать должна! С почтительным Крылышкиной, и Клювиной, и
духом и без егозливого норова! – Чё молчишь? – буркнул Нечайкиной, и Грымзяк, а прочих
Поняла? – и треснул кулаком в Иноверов. Намереваясь пигалицу фамилий не помню, но тоже какие-
стену. вывести на чистую воду. то были!..

– Да, дядя, – кротко молвила – Думаю, хорошо бы, чтоб дядя, – Да, – важно согласился дядя. –
отроковица и уткнулась в свои помимо макарон, раздобыл другой Фамилия – это фамилия, а всё ж не
каракули. человеческой пищи, – без запинки всякому быть Иноверовым, тут уж
ответила та. значение надо иметь и дух –
– И смотри на меня, когда я с несгибаемый, а не косвенный. А у
тобой разговариваю! – гаркнул ещё – Что ты именуешь человеческой людишек дух, по преимуществу,
шумливей Матвей Васильевич. пищей? – досадливо вопросил он. косвенный!..

Отроковица старательно – Чипсы, сухарики и ещё печенья – Нет, ты представляешь, дядя? –
посмотрела на Иноверова. домашние с сахаром и сметаной. настаивала отроковица. – Я была и
Пёрушкиной. И Крылышкиной!.. А
– А ну-ка, скажи, что там пишешь – Печенья домашние надо было очень мне охота быть какой-то там
такое в моей тетради? – выдержав дома трескать, пока давали, а не Пёрушкиной! Или
невинный взгляд оной, сурово шлындать для этого по всяким там Крылышкиной!..
полюбопытствовал дядя. дядям, – сказал Иноверов.
Дядя согласно кивнул головой и на
– Так… выражения всякие, но – У меня дядь не много, а вовсе так Пёрушкину, и на Крылышкину.
больше не буду, – ответила та. ты один, дядя Мотя, – молвила
отроковица, чем окончательно – Иноверов – это тебе никакая не

23

Пёрушкина, – сказал он. неведомо. А хотелось бы знать, – Ничего не пожалел, а ночью со
кратко помыслил смурной светом вообще одни антиподы
– И Клювиной, и Нечайкиной!.. Иноверов. сидят!

Голова качнулась на Клювину. По двору же укромно бродил – Скоро выключу, – пообещала
Уже без высказывания. Особливо (пользуясь иноверовским племянница. Кажется, струсивши
же качнулась на Нечайкину. бессобачьем) ненасытный пред антиподами.
Лёшенька, которого требовалось
– И Грымзяк!.. ущучить ввиду его наглости. – Ты вино отхлебнула? – не
отступал от неё Иноверов.
Голова послушно качнулась и на А лучше так даже вовсе
Грымзяк. пожизненно истребить! – Ничего не отхлёбывала! –
явственно сбрехала отроковица.
– И другими фамилиями, которых Лёшеньку Иноверов словно
не помню… открывшимся третьим глазом – А кто же тогда?
видывал, хотя не было у
Тут уж голова Матвея Васильевича Иноверова, конечно, никакого – А мне почём знать? Может, сам
стала качаться вполне третьего глаза, а были только отхлебнул, а может, пролил, да
произвольно, на те фамилии, что пронзительное понимание да спьяну не помнишь!
невозможно упомнить, макаронина обыденный опыт. И заурядные два
выпала из его рта. Размером с глаза с астигматизмом. И всё ж по – Я не спьяну не помню! –
поливочный шланг. И её было поводу тинейджера подлого завизжал Иноверов, немного
жаль. В том же роде макаронина Иноверов нимало не ошибался. машинально приплясывая. – А если
упала и на Хиросиму. В том же б что-то пролил, на полу бы
духе – на Нагасаки. И на Первым делом Матвей Васильевич осталось.
Нечайкину. И на Грымзяк. решил дозаправиться. Подобно
Нечайкина и Грымзяк сошлись в бомбардировщику в небе. Он взял – Может, и осталось, –
паскудном и проворном танце, с сохранённую бормотуху и тут даже победоносно молвила отроковица.
присядками и притопами, с несколько вздрогнул: пока он спал, – Я не проверяла.
подкидываньем их разнузданных той поуменьшилось явно.
членов, организмов и прочих В эту минуту ненасытный и
конечностей. И оные было никак «Неужто пигалица продукт наглый тинейджер сорока лет
не пересчитать. И от этой отхлебнула?» – возмутился тёрся и скрёбся в отроковицыно
несправедливости, от таких Иноверов. окошко с той стороны.
презумпции и конвергенции
Иноверов вдруг захрапел. Громко, Продукта было жаль. Пигалицын – Пусти! Пусти! – шептал он.
гадко, полихромно, простонародно продукт – макароны в
и необъективно. Захрапел умеренности, дядины же продукты А с этой стороны в дверь дядя
Иноверов. – всё остальное, и нечего вообще ломился.
беспардонно рот разевать на
9 посторонние взрослые жидкости! Отроковица всё ещё злилась на
Лёшеньку. Там, на берегу он её
Спать Иноверов не любил, сны – Парою залпов Иноверов выпил сукой назвал. За то, что дядю с
прободения бытия, всегда полагал вино, передохнул, сделал горлом собой притащила.
он. А потому ближе к ночи экстренный звук, который делают
проснулся. Проснулся с досадой на все нетрезвые индивидуумы, и А разве ж она дядю с собою
бытие и с обидой на прободение. взялся за ручку дверную. Дверь же притаскивала?
теперь прекословила. Не
Небо уж сменило каурую масть на отворялась, стало быть. Какая-то К тому же, если б она теперь даже
вороную. Повысунулась луна со там подлая дверь! Что для хотела тинейджера в спальню
всей её прилежною подлостью, со бомбардировщика даже обидно. пустить, против дядиных длинных
всем её наглым блистанием. гвоздей, в раму вколоченных,
Звёзды украсили небосвод, – Что там со светом сидишь? – никак не попрёшь!
подобно ветряной оспе. Местные крикнул Матвей Васильевич Так что тебе самый настоящий
хозяйчики подоили рогатый скот, задверной сей пигалице. пардон, мон амур получается!
перепустили молоко, задали на
ночь корм всяческой живности. – Так… – ответила та. Ей теперь никого не надобно было
Никаких этих забот не ведал наш – ни тинейджера, ни – тем более –
Матвей Васильевич. У него иные – Что значит «так»? – возмутился дяди. Она кое-что в заветной
заботы. наш декадент скудной семантикой. тетради писала, хотела написать
ещё много, а ей эти двое
Отроковица сидела со светом в – Света пожалел, дядя? – будто бы препятствовали. А не следует
своей комнате. Чем занималась – с прежнею егозливостью отроковицам препятствовать!
племянница бросила.

24

Отроковицы препятствовать и сами окошко более манило его. порядку насаждаться положено.
умеют.
Он погладил стекло. С упованием. У Матвея Васильевича ещё
– Ты знаешь, что такое вообще Затаённо. немного средства для очистки
дядя? – снова под дверью заплясал стёкол оставалось в запасе. Это
Иноверов. – Дядя для тебя вроде – Не бойся! – шепнул он. – Он средство хорошее: если уж стёкла
бога! Ибо дядя взросел, а ты ещё убежал. Я показал курёнку, где чистит, так с кишками справится и
несмышлёная пигалица! Хотя раки зимуют. подавно, а кишкам человековым
понимать должна! нужно быть чистыми, заключил
Тишина. Иноверов приподнялся на Иноверов. Он выпил стакан этого
Та, утомившаяся от всех цыпочках. Лицом прислонился к средства. Слава богу, хоть
притязаний, свет погасила и сразу окну. отроковица до этого средства, как
ей в новом месте антиподы стали прежде до иноверовского вина, не
мерещиться. Ночью отроковицам – Не бойся, – укромно шептал добралась. А то бы Матвею
часто антиподы мерещатся. Иновоеров. – Это я. Васильевичу не хватило и
средства!
– А ну, отвечай, что ты там Тут в окно выставилась пигалица.
делаешь! – заорал Иноверов. Она была бела, будто мел. Она с Вот теперь сразу сделалось
ужасом глядела на дядю. хорошо, теперь и с пигалицей
– Ничего, ничего, – пролепетала можно рассуждать
из-под одеяла напуганная – Пшла! Пшла! Пшла отсюда! – целенаправленно.
пигалица. стукала зубами отроковица. – Это
не я, я – ничего, и зачем ты мне Он снова подёргался в дверь.
– Не верю никаким твоим вообще конфет не дала, когда я Должно быть, шмакодявка
«ничего»! – выкрикнул дядя. тебя до сошше провожала! тумбочку под ручку дверную
подставила. А если так, то дверь
– Пусти, Катька, пусти! – не «Каких это ещё «конфет»? – теперь только трактором
унимался тинейджер. удивился Иноверов. – Что такое за сворачивать надо. Уж он-то знает.
«пшла!» За кого она меня вообще Так покойная, бывшая в
Матвей Васильевич, скрупулёзно констатирует?» употреблении жена его делала,
подумав, решил к отроковице в когда он временами бывал
окно со двора заглянуть. Очень ему Отроковица замахнулась на него усугублённым. Хотя – а что здесь
знать захотелось, что теперь через стекло. Иноверов такого, спрашивается?! Разве
отроковица поделывает. Он бы отшатнулся. мужчина в рамках
даже навряд ли заснул, сие не семейственности не имеет права на
узнавши. – Ты чего это? Ты чего? – бормотал некоторую усугублённость? В
он, отступая. рамках настоящей
Если даже и свет погасила, семейственности вообще никакое
наверняка, не легла мирно спать. Матвей Васильевич поскорее превышение не возбраняется.
Несомненно ведь вытворяет что- вернулся в дом. Заперся тут же
нибудь особливое. Матвей покрепче. Так что – захочешь – Открой, – сказал он. – Это дядя, я
Васильевич был охоч до всего ночью до ветра сходить – скоро не только посмотрю, что ты делаешь,
особливого. Он вообразил себе выберешься. и тут же уйду и даже спать лягу.
оное и от сладости даже
зажмурился. Честно сказать, ему было не по – Ничего я не делаю, даже и
себе. И виною тому отроковица. За смотреть тут нечего!
Иноверов взял кочергу. Он решил мать свою, что ли, она его,
теперь повсюду с нею ходить, как Иноверова, приняла? Разве – А мне всё равно посмотреть
иной застарелый джентльмен возможно его, Иноверова, за бабу надо! Для мониторингу. Для
ходит с тростью. И вышел на двор. принять? Он нисколько не справедливого взгляду.
выглядит бабой.
Пигалица всё ещё пребывала в – В окно не влетела, так теперь в
боязливости пред антиподами. Матвей Васильевич поскрёбся в дверь вползти хочешь? Не будет
Подлый тинейджер, разумеется, дверь. тебе никакой двери, даже не
заслышал хозяина дома и тут же старайся! – с некоторой угрозой
ретировался, не дожидаясь – Это я, это я, – медово шептал он. молвила отроковица. И чем-то
грядущей кочерги. Через таким грохнула об пол.
покосившийся иноверовский забор – Пшла, пшла, не ходи сюда, а то я
перемахнуть ловчиле-тинейджеру тебя только пугаюсь! – пискнула – А вообще ты не бойся – это тебе
вообще-то раз плюнуть. отроковица. только что-то приснилось, что я –
это мамка, мало ли, что ночью
Матвей же Васильевич лишь – Ничего, не пугайся, это я так может присниться!.. –
погрозил издали Лёшеньке, да и только… для родственного примирительно сказал Иноверов.
угомонился. Отроковицыно регламенту!.. Во всяком доме

25

– А вдруг ты – мамка, и дядькой – Выйти! Конечно же, выйти!.. – Мотя, Мотя!.. – попрекнула
только прикидываешься, я выйду, а бормотал он с жаром. Он хотел покойница и после будто бы
ты тут накинешься и мне мстить было подняться, но ноги его сами растворилась в лунных лучах.
станешь, а я ничего такого не собой разъезжались, проклятые
сделала! ноги! Для чего ему ноги, когда они Тинейждер же Лёшенька, с поля
разъезжаются?! Такие ноги вообще боя сбежавший, вскоре вернулся.
– Открой лучше по-хорошему и лучше отрезать поездом. Он снова ходил под окном подруги
вообще рассуждай менее! – своей, он скрёбся в окно. В доме
объяснил Иноверов. Он уж начал – Ты, правда, этого хочешь? – слышались крики, слов же
немного изнемогать. От бессилия и спросила отроковица. Голос её Лёшенька не разбирал.
всяческих незапланированных будто бы переменился, стал глуше
полночных коллизий. и тише, это был будто голос – Катька, Катька, пусти! – шептал
взрослой женщины, не снова тинейджер.
– Я боюсь, боюсь, боюсь!.. У меня отроковицы.
от тебя сплошные ужасы! – Но его не пускали. Не всегда
бормотала отроковица. – Хочу, конечно, хочу… пускают тинейджеров.

Она была теперь такой напуганной, – Ты ничего мне не сделаешь? – Сука! – крикнул тогда
такой беззащитной, что Матвей уязвленный воздыхатель,
Васильевич сам себе на мгновение – Ничего, ничего!.. расстёгивая штаны. На него
показался заботливым смотрела луна, молчаливая,
родственником, а не подспудным – А где ты находишься? подлая. Тинейджер погрозил луне
женихом. Впрочем, ненадолго, кулаком. Его стрекотаньем своим
конечно. – На полу возле лавки. подкрепляли сверчки да кузнечики.
Он только плюнул в сторону
– Что же, разве я в своём дому не – Подальше ещё отползи! – велела сверчков да кузнечиков.
хозяин? – возмутился он. – А кто вещунья за дверью.
тогда хозяин во дому? – Тебе же хуже! – злобно сказал он,
Иноверов стал отползать. Он блудливую десницу свою в
– Боюсь, боюсь, – снова бормотала рождён был не ползать, и ползти ширинку засовывая.
пигалица. было трудно.
10
– Открой, дрянь! Открой, чертовка! Тут в соседей комнате громыхнула
– вовсе уж взбесновался Иноверов. тумбочка, и, заскрипев, дверь Наутро отроковица пробудилась в
отворилась. невозможную рань, часов этак в
– Мне некогда, я уже сплю! – Иноверов даже зажмурился, а десять. Дядя храпел за стенкою
кричала отроковица и в когда растворил свои зенки, велеречиво, ширпотребно и без
подтверждение своих слов увидел, что в дверном проёме всякой эстетики. На полу были
начинала громко всхрапывать. стояла… нет, вовсе не отроковица, осколки стакана и иные следы
Потом же затихала – а жена его, бывшая в ночного разгрома. Позавтракала
прислушивалась, не убрался ли от употреблении, покойная – Нина. она немытой морковкой, другого
двери противный дядька. Но ничего не было. Быстро собралась,
дядька не убирался. – Вот она я, коли звал, – сказала прихватила с собою тетрадь, да
покойница. вышла на улицу.
Он сполз на пол, сидел, спиной
привалившись к лавке. – А-а-а! – завопил Иноверов. – Прогулкой на сей раз и не пахло.
Проклятая, пришла, пришла!.. Отроковица шла с целью, шла
– Сама не откроешь – придётся путём, отчасти ей даже известным.
ломать! – бессильно пригрозил Он кинул стаканом в пришелицу
Иноверов. (который разбился), он кинул – Здесь вообще одни дураки
железною кружкой, ещё он чем-то деревенские, закоснелые, и живут
– Сломаешь – будешь жить без кидался. неуместно, а мне ходить между
двери! ними приходится! – возмутилась
Он быстро-быстро на карачках она по пути.
– Лучше уж без двери, но с полным пополз к себе в комнату.
порядком. Уж бог знает, исходя из каких
– Пошла, проклятая! Пошла, наблюдений была сооружена такая
– Так что ж, открыть? – тихо пошла! – выкрикнул он из-за презумпция. Впрочем, не станем
молвила отроковица после паузы. двери. оспаривать.

– Открыть, открыть! – – Память обо мне не хранишь, К ней привязался какой-то
встрепенулся Иноверов. невинных пигалиц притесняешь! отрочёнок лет пяти с половиной,
Живёшь гадко и долго! Эх, ты! весь кривенький, чумазенький, в
– И выйти?
26

соплях да в цыпках. Он бормотал кровать двуспальную, с краю же – с напряжением высказал пьяный,
что-то вроде: «Бе-бе-бе!» – стало лужи – мужичину, лежащего без наконец, отпуская тощую
быть, то ли барашком себя всяческих признаков жизни отроковицыну конечность.
аттестовал, то ли бе-бе-беду разумной и трезвого распорядка.
большую накликивал. – Не будет тебе никакого пива за
Магазин отроковицу интересовал, всё твоё хамство, а я право имею, –
– Кто ж тебя, кривьё-то такое все отроковицы интересуются строго сказала осьминожиха и
полюбит? – сразу не в бровь, а в магазинами. прибавила уже иным тоном:
глаз бросила отроковица,
тщательно разглядев гадкого – Вот я – юная и красивая и – Он шибко тебя обидел, милая?
отрочёнка. – Мамки-то нет, поди? – женюсь скоро, а позавчера
настаивала она. – Да ну, какая конфеты ела, а ты – пьяный и – Я шла себе, шла, хотела
мамка?! – тут же оспорила саму дурак и валяешься попусту, – с мороженку купить, а тут этот дурак
себя. – Сразу видать, что ходу определила она. за пятки хватается, – плаксиво
безмамочный! Да и папки-то у тебя пожаловалась отроковица.
отродясь не водилось! Мужичина с трудом отворил один
глаз в удивлении от такой – Какую ты мороженку хочешь? –
Отрочёнок взглянул на неё и извилистой юриспруденции. ласково спросила баба.
заплакал.
– Чего тебе, дрянь мелкая? – с – Эскиму и чтоб шоколадки
– Баба!.. – проскулил тот. трудом сказал он. побольше, – твёрдо ответствовала
отроковица.
– Баба! – фыркнула отроковица. – – Я всё сказала, и – твоё дело, если
Бабы все старые и глупые – бабы ты не понял ничего глупым своим – Эскимы нет, а есть трубочка.
никакие не в счёт!.. Бабам мозгом, – укоризненно молвила Трубочку станешь?
помирать пора. отроковица, несколько даже
притопнув ногой на пьяного – Стану! – крикнула та. – Коли
Отрочёнок треснул отроковицу по мужичину. точно эскимы нет.
руке.
Что, впрочем, оказалось её – Разве ж я прятать возьмусь! –
– Баба!.. – повторил он с ошибкой. Ибо притопнула она у немного покоробилась баба.
упованием. него прямо перед носом, а
мужичина, прежде почивавший – Я этого не говорила, но вообще
– Ах ты ж, клоп такой! – сказала бессильным человечьим увальнем, эскимы везде есть! – возразила
она. вдруг извернулся и крепко ухватил отроковица.
отроковицу за пятку.
И треснула его по затылку. Обе зашли в магазин. Отроковица
– Полиция! – перепугавшись, взяла холодную трубочку,
Отрочёнок отбежал назад и истошно завопила та. разорвала бумажку и тут же начала
кинулся камнем. И не попал. жрать.
Ей померещилось, что пьяный пень
Отроковица подобрала камень и может её дёрнуть за пятку, отчего – А деньги? – подивилась такому
кинулась в отрочёнка. И попала она беспременно втемяшится проворству осьминожиха.
ему по ноге. Она хотела вообще затылком в какой-нибудь сугубый
тут же придушить отрочёнка – ему- камень на почве. – Нет денег, – с полным ртом
то только пять с половиной лет, а сообщила отроковица. – Меня
ей уж одиннадцать и полторы – Какая тебе полиция! – гулко мамка одну насовсем оставила и
четверти, но – деревня вокруг, хмыкнул захватчик. – Я сам – денег не дамши.
увидеть могли. Она же не дура, она полиция.
понимает. – Нет денег – ложь трубку обратно!
– Пусти, дурак! – гадливо крикнула – отрезала баба.
Отрочёнок побежал по улице, Катька.
голося и прихрамывая, но – А я уже укусила, – сокрушённо
отроковице уже до того дела не – Да, он и вправду – полиция, – ответила пигалица.
было – она пошла себе своею поддакнула вышедшая из магазина
дорогой и собою довольная: на всё верещание, осьминожьего – Укусила не укусила – всё равно
хорошо она этого кривенького вида продавщица. Прямо-таки не ложь! Я потом скажу, что укусили
клопа образумила! баба, а ходячая толщина какая-то. – случайно.
Да только мозг себе пропил. Не
Так что дебют, можно сказать, стыдно тебе, Дмитрич, всяких – А я ещё укусила, – потупившись,
вышел удачным. маленьких обижать?! сказала та.

Далее по дороге она увидела – Я к тебе приободриться пивом Собственно, от трубочки уж
магазин и рядом лужу размером с шёл, а тут – эта… и я устал сильно, оставалось всего ничего. Баба

27

подумала и размягчилась. в заднее место! – попомнила она душегрейке, накинутой на халат.
непутёвого дядю. – Тут, поди, все Вышла из-за дома и на отроковицу
– Ладно, – сказала. – Должна семь выйдет! Это только на смотрела без излишней приязни.
будешь. Ты хоть у кого автобусе близко».
проживаешь? – Ну, чё стучишь-то? У половины
Потом был лес, потом снова дураков тихий час, а ты тут
– У дяди Моти, у Матвея домики, отроковица посидела на стучишь! – вполне равнодушно
Васильевича, – честно сообщила камне, пошла снова. Несколько раз молвила баба.
отроковица. у всяческой деревенской мелочи
уточняла дорогу. И лишь, когда – Стучу потому, что мне надо, –
– У Иноверова? – удивилась она успела устать четырнадцать повторила отроковица.
продавщица. – Знаю таковского раз, а отдохнула же всего восемь,
прощелыгу. дошла она, наконец, до некоторого – Чё тебе надо?
заведения, раскинувшегося
– Прощелыга и есть! – разумно дощатым своим фасадом поперёк – Мне нужен главный психический
согласилась отроковица. довольно внушительного двора. доктор.
Окна тускло блистали от светлой
Она стала выходить, но тут дорогу атмосферы, отчего заведение – Из-за тебя, миллиметровки такой,
ей преградил Дмитрич, имело облик вполне непробудный. кто-то должен беспокоить самого
пытавшийся заползти в магазин, Несколько дураков беспрекословно главного доктора? – удивилась
нисколько не стыдясь своего гуляло на заднем дворе, и фасад старуха.
гнусного положения организма. они не усугубляли. За дураками
там надзирали две грымзы – Да, должен, – твёрдо сказала
– Там этот дурак ползёт! – постыдного телосложения, одна из отроковица.
испуганно крикнула отроковица, которых уж придрёмывала на
убоявшаяся, что её сызнова скамейке, другая чихала от – Почему это должен?
ухватят за пятку. аллергии, и молодой бугаёк в
халате, вида похотливого, корявого – Потому должен. Дело у меня.
– Скажи ему, пусть даже не ползёт и не вполне благонравного.
– пива всё равно не получит! – Припекало гнусное солнце, и – Какое ещё дело?
хладнокровно ответствовала природа разомлела от того,
осьминожиха. разлеглась, раскинулась, – Важное дело.
расставилась всеми собственными
Выпроставшись кое-как из членами, как расплывшаяся – Не скажешь, что за дело, никого
скудного сего магазина, нервная баба с двух стаканов звать не стану! – пригрозила
отроковица продолжила путь. До портвейна. старуха.
всего ей было дело – до собачьей
свадьбы с восемью драными С фасада была главная дверь. В – Не позовёте, тогда вас накажут
кобелишками, трусившими уже форме крыльца деревянного. потом за то, что не позвали, потому
второй день за одной шелудивой Отроковица подёргала её, но та что мне об дураке сообщить надо!
сучкой. До завалившегося забора, оказалась закрытой. У нас завсегда – выпалила вдруг отроковица.
на котором теперь мирно паслась главные двери закрыты.
круторогая бородатая коза с Отроковица поковыряла в носу в – Об дураке-е? – протянула её
кривым выменем, до бетонных размышлении. Размышлять иногда собеседница. – Ну, дураков у нас
плит, наваленных подле дороги, с надо. Даже отроковицам. На своих много.
торчащими из оных кривых всякий случай она треснула
хвостов арматуры. Мимоходом кулаком в дверь. Та отозвалась – Много не много, а лишний все
взглянула на летевшую в небе гулкостью и сонным покоем. равно не помешает. Я знаю, вы их
стрекотливую авиацию в лице для списку собираете, отчего
блестящего заоблачного самолёта. Тут рядом к окну кто-то прильнул повсеместно дурдомом
«Будь я авиацией, я бы всегда на лицом, разглядывая отроковицу. наименовываетесь! – оспорила
бреющем полёте летала!» – Старая баба в белом халате и с старуху отроковица.
заметила себе пигалица и тут же глазом подбитым.
показала, как она на бреющем – Ишь, какая умная выискалась!
полёте летит. Вышло похоже. – Эй! – крикнула отроковица,
Вскоре она перешла узкоколейный приманивая бабу с фингалом на – Какая есть – другой всё равно
путь, потом – мост по-над рандеву. – Мне надо!.. завестись неоткуда! – сказала
широченной канавой, домишки отроковица.
далее потянулись гадкие и бедные, Баба исчезла, но и отроковица
наша путешественница теперь посмирнела – её заметили, – Ладно, посмотрю я, сможет ли
поглядывала на те с брезгливым значит, можно и подождать. тебя Владилен Моисеевич принять!
любопытством. – наконец, смилостивилась
Минут через пять баба появилась. старуха. – За мной не ходи, здесь
«Свои пять километров засунь себе Была она в белых валенках и в ожидай! – велела ещё она.

28

Отроковица стала покорно задерживать кого-то с чужих слов предложение! Да и тетрадку
топтаться на крыльце. затруднительно. Сама видишь, в оставь. Почитаю, пожалуй, на
какие гласные времена обитаем. досуге, – незлобиво сказал доктор.

Владилен Моисеевич под конвоем – Да?! – крикнула отроковица. – 11
той же старухи появился минут Пока вы тут спите, кто-то там,
через пятнадцать, наша пришелица может, психует и буйствует! И Ближе к обеду Матвей Васильевич
за такое время успела себе весь нос даже убивать тщится!.. пробудился и вскорости также
исковырять и передумать все вышел из дома. В голове его
мысли, а мыслей у неё много. – Да я ведь не против, – пыжилась влажная бестелесная
Главный психический доктор был примирительно сказал Владилен ширь, и теснились всяческие
лыс, сед, очкаст, оптимистичен. Моисеевич, сверкнув очёчными беспорядочные слагаемые. Больше
Невысок, небросок, худосочен, но стёклами. – Но одних слов же ничего в голове его не было. Но
парадоксально толстобрюх. недостаточно. Нужны показания голове и не надо забитой быть
свидетелей или родственников, многим, ей лучше в скудости и
– Я ей говорю: тихий час у нужны справки и документы… запустении. Матвей Васильевич
пациентов, а она всё стучит и любил свою голову вовсе без
стучит! – жаловалась старуха – Я сама – родственник! – снова всяких слагаемых.
своему патрону. крикнула та. – И документы
имеются! И вот мои справки! – тут Он смутно припоминал
Психический доктор, равнодушно отроковица, взявши тетрадь двумя причудливые ночные коллизии.
поблагодарив, препроводил руками для весомости, потрясла ею
говорливую подчинённую пред лицом доктора. – Здесь у меня «Ну, пигалица, может, и
восвояси. много записано всякого! присочинила чего, она – шушера
мелкая и боязливая, а я-то Нинку
– Ну, здравствуй, товарищ девочка, – И потом… – неспешно отчётливо видывал, – озадачился
– ласково сказал он и направил на продолжал её собеседник. – По Матвей Васильевич. – Чего ей,
отроковицу такой взгляд, каковой нонешним временам и нашему дуре такой, во гробе спокойно не
бывает у одних только бюджету – у нас больных изрядно лежится!»
психических докторов и от – и мы не можем кого-то у себя
которого у неё мурашки поспешно лечить долго… без Путь его лежал в магазин, а куда
забегали по всем частям тела. дополнительного материального ещё может лежать путь
содержания… приличного человека! Магазин
– А вы точно – самый главный Иноверов любил. Там можно
доктор? – настороженно спросила – Возможно и содержание, – вдруг всякую дрянь деревенскую
она. твёрдо молвила отроковица. Быть повстречать и некоторые свои
может, несколько неожиданно для новые мнения этой дряни
– Здесь – наиглавнейший, – себя. авторитетно поведать. У
серьёзно подтвердил тот. Иноверова же случались новые
– Да? – посветлел доктор. – Таки- мнения.
– Ну, вас-то мне и надо, – таки и возможно?
обрадовалась пришелица. – А то Из магазина навстречу Матвею
здесь только стоят и голову мне – Возможно, – ещё твёрже сказала Васильевичу выперлись две
морочат!.. она. старухи – сёстры Гадьевы –
Полина и Аркадия. Ну, этим-то
– Слушаю, – сказал доктор. – Приятно иметь дело со столь перечницам никаких новых мнений
юной представительницей не поведаешь! У них под новые
– Я пришла об дураке одном буржуазного класса. мнения умы не благоустроены.
сообщить, чтоб вы его арестовали
и держали у себя навсегда, – – Никакого я не класса, но Стало быть, в помещении
неразумно выпалила отроковица. предложение одно учинить могу. оставались продавщица Людмила
Федосьевна осминожьего свойства
– Что ж за дурак такой? – – Пусть будет: не класса – и участковый полицай Дмитрич с
задумчиво вопросил главный сословия. непотребственной фамилией его –
доктор. Ровнецов.
– И никакого не сословия тоже! –
– Дядька мой – дядя Мотя! То есть, топнула ногой отроковица. – А вы Дмитрич за прошедшее время уж
Матвей Васильевич. Иноверов по не обзывайтесь тут всякими вполз и даже умудрился подняться.
фамилии. Меня мамка поселила к сословиями! Вам обзываться не Хотя стоял неуверенно. И целым
нему, а он настоящий дурак положено, а вместо этого только рядом конечностей за прилавок
оказался, и мне с ним опасно, а дураков лечить – вот что вам держался.
жить хочется. следует! Матвей Васильевич участкового не
любил. Пусть его любят другие.
– Ну… – сказал доктор. – Нам – Что ж, пойдём, обмозгуем твоё

29

– Нинка вчера приходила, – зато закоснелым своим мозгом. – Звонит у тебя – оглох, что ли! –
доверительно он сообщил крикнула баба.
осьминожихе. – Не гости, а гостья, – хмуро
сообщил Иноверов. – Племянница. Прилавок тот из-за какого-то там
– Твоя, что ль? Она ж померла Родной сестры дочка. телефона отпускать не хотел
давно, – удивилась баба. никакою из всех конечностей. Ноги
– Погостить, не иначе, приехала? – его забубённые могли невзначай и
– То-то и оно! – со значением слюбопытничала говорливая баба. подгадить. Потом всё-таки,
сказал Иноверов. навалившись, стал искать по
– Погостить. карманам.

– Это всё от жидкостей, не иначе. – Заходила сегодня – мороженку – Витрину своротишь, чучело! –
испросила без денег. испугалась баба.
– От жидкостей видения видятся, а
тут – явственность и сплошное – Не знаю никакой мороженки, – В одном из карманов он пошарил
осязание, хотя я непосредственно и поспешно ввернул Иноверов. два раза, в другом – целых шесть,
не осязал, конечно, – возразил тот. потому отыскал в третьем.
– Не знаешь мороженки – не будет
– Вот тут тоже стоит один… тебе и никакого кредита! – Участковый слушал свой телефон с
осязатель, – бросила та, отрезала вздорная осьминожиха. – некоторой натугой и нехотя. Но
покосившись на едва стоящего И вообще возвращай за старое! вскоре фасад его переменился
Дмитрича. (хотя антаблемент и остался таким
– Ладно-ладно, пусть будет же).
– Цыц! – отозвался оный мороженка, – испуганно
прямоходящий. Впрочем, ходил он согласился отроковицын дядя. Он- – Из города? – переспросил он. –
не так-то уж прямо. то как раз собирался испросить Да, да!.. Я так… я по делам… но
продукты в кредит, а тут такая теперь скоро буду!..
– Цыцкать на жену будешь, когда оказия!
заведёшь! – отозвалась баба. – – Случилось что, Дмитрич? –
Хотя кому ж ты такой – Лё-шенька-а? – вдруг всхрапнул спросила того осьминожиха, пока
эксклюзивный нужен!.. и встрепенулся полицай он угасал несвежим мурлом после
участковый. некоторой порционной выволочки.
– Жён мне уж с полсотни
набивалось, да только без – Паскудник, если точнее, – через – Случилось – и случилось! –
всяческого прибытку от них проку плечо отвечал Иноверов. хмуро ответствовал тот. – А только
нет, – возразил полицай. теперь с управления понаедут!
– И куда же он впрыгивает? –
– Так и будешь до самой могилы тяжело вопросил Дмитрич. – На, приберись хоть немного! –
шлындать в полной безхозности, – сказала осьминожиха, протянув
небрежно махнула щупальцем – Племяшке моей ходу не даёт, тому из холодильника бутылку
осьминожиха. – А всё от неровной сразу набегает да руками щупается. жигулёвского пива. – А то совсем
и нечеловечьей своей перестал быть похож на
конфигурации. – Не-на-ка-зу-емо!.. – увесисто индивидуума.
констатировал тот.
От Дмитрича пахло шагов на 12
пятнадцать, Иноверов стоял ближе. – Она несовершеннолетственная, к
слову сказать… – к слову сказал Дневник-перечисление
«И такие тоже живут, и Иноверов. несомненных
самомнение об себе имеют!» – дядиных Мотиных всячиских
подумал Матвей Васильевич. – Точно несовершеннолетственная, сумашествий,
я видела, но бо-ойкая!.. – даже которые увидать удалося
– А если ещё ко мне сучонок зажмурилась баба.
Лёшка Гульков будет 1) Дядя Мотя завсегда выступает
несанкционированно в двор Тут у кого-то из троих зазвонил против жизни прям тетрациклин
впрыгивать, так я ему когда-то телефон. какой-нибуть и он ещё называется
ноги переломаю – чтоб потом ко моим дядей хоть и Мотей – тьфу!
мне без претензий! – безадресно Впрочем, точно не у Иноверова. И другого ничего про него и не
выразился он. Иноверов не наблюдал телефонов. скажешь, вот!
Осьминожиха дёрнулась, но тут же
– Да, Васильич, слышала я, гости у сообразила, что не у неё. 2) Ежели дядя Мотя видит какую-
тебя, правда, что ль? – отозвалась Участковый же, пребывавший в то птичку кукушку там или ворону,
пронырливая осьминожиха. муторных и разнокалиберных так он грозит ей кулаком или
тягостях, не реагировал. плюёт напоследок. А иногда так
Дмитрич же пока всё переваривал
30

даже и камнем. Правда попасть любил и вполне мог над ней собой это железо. А когда железо
никогда он не может поскоку руки удумать чего-нибуть. И он сам так долго таскаешь, поневоле хочется
кривые. К тому ж птицы летают потом говорил, я говорит так её не кого-то им приложить.
быстро и высоко. Это все знают. люблю, что даже над ней чего-
Но всё равно. нибуть удумать могу и я теперь «А вдруг он станет меня обижать
дядя доктор не выдумываю и не своей возмутительной личностью!»
3) А ещё дядя Мотя за мной сочиняю вовсе а говорю истинную – тревожилась отроковица.
подглядывает, кагда я правду.
переодеваюсь, пень старый. Был Вообще-то, возмутительной
бы молодой я ещё понимаю 11) Хотя я половой секс люблю личностью отроковицу обидеть
подглядывал бы. А так вообще ни в конечно только больно, но это легко. Ибо она мала и слаба, а
какие ворота! Чего старым ничего что больно это пройдёт. данная личность куражлива,
подглядывать? Им надо смотреть в Здесь не про дядю Мотю немного, безразмерна и обучена жизнью.
сторону! хотя всё равно с дядей Мотей
связано с ним всё связано. «А чего мамка вчера приходила? –
4) Зачем меня мамка к дяде Моте спрашивала ещё себя она. – Ишь
поселила этого я не понимала с 12) А ещё он всё что-то такое ты, живучей какой оказалась! Я,
начала, а теперь понимаю чтоб пишыт, а что непонятно, он ещё вроде, с душою всё сделала, и
дядю Мотю в сумашествиях слово такое говорил, типа вроде сколько треснула раз – посчитала,
евоных заметить и на чистую воду котёнка, только неприлично и и присыпала листьями».
вывести, вот для того и поселила, матерней, вот такое он пишыт, это
но всё равно дрянная мамка и так он сам говорил. Но тут же стала себя
делать не стоило. Хотя нет мамка противоположно оспаривать.
ничего это я так только. 13) А что он ночью сегодня
вытворял так это ужас просто и «А если я ничего и не делала? И
5) Дядя Мотя сидит до позна не мне того передать невозможно, тут мне это только приснилось? –
ложится и пить не пьёт толком да и надо писателем быть а я не усумнилась отроковица. – И
не ест, гадюка, а чего тогда сидит писатель но вытворял многое! вообще, это, может, чёртов дядька
непонятно, эти пни старые и сами Мотя виноват и с мамкою такое
не знают что и зачем они делают. 14) А ещё он пьёт сурагаты, а выделал!»
сурагаты пить не надо потому что
6) А ещё дядя Мотя сегодня вот так от них всё выпадает а то что не То, что в очертаниях данного дела
вот сидел за столом потом вдруг выпадает потом наоборот не у чёртового дядьки подобие алиби,
тресь кулаком по столу, может шевелится как ни старайся оно ею в исчисление как-то не
таракана увидел но не было ноль внимания, вот что такое есть принималось. В конце концов, ведь
никакого таракана, я в этом сурагаты! когда сие лихое производство
уверена хотя тараканов у него свершилось, Матвей Васильевич
много. 15) Это ещё не всё про дядю Мотю был ещё в непорочном неведении
но мне сейчас больше некогда а то относительно визитёрш.
7) А ещё, дядя доктор, у него бы я много чего ещё понаписала
временами глаза будто бешеные и такого Но это слишком умозрительно, и
ничего в них нет кроме бешенства, посторонние того знать не могли.
он так смотрит тяжело и тогда 16) Я потом ещё про него напишу
даже страх забирает. Это я про многое, тогда все точно увидят Ещё в сенях повеяло жаром на
дядю Мотю конечно но это и так хотя на самом деле уже и сейчас с пигалицу. В доме было душно и
ясно. ним с дядей Мотей всё ясно маетно. Хотелось потреблять и
бесчинствовать, и чтоб кто-то
8) А ещё у дяди Моти ружьё есть, 13 трепетно восхищался одиноким
только он его пропил и хорошо что существованием души, и много
пропил потому что он иначе бы Сердце пигалицы стукало с ещё чего хотелось другого.
застрелил кого-нибудь как он чуть беспокойством. После ночной
не застрелил одного друга моего передряги она не знала, чего ждать – Ку-ку, дядька! Решил здесь баню
Лёшу, а он точно мог. ей от родственника. Он мог, устроить? – с порога крикнула оная
положим, не пустить её на порог. девка.
9) А нащщот Лёши здесь нет Это самое малое. «Ну да, как же –
ничего такого, он просто друг и не пустить на порог! – тут же – Что ещё за «ку-ку»? Я просто
всё, а дядя Мотя пусть не оспаривала она себя. – А что я подумал и решил обед
выдумывает, будто у нас с Лёшей такого сделала, когда я вовсе приготовить, – ответствовал дядя.
половой секс или что то ещё. Мало ничего такого? И вообще я –
ли что вообще можно придумать племянница!» «Ну и ну! Будут тут всякие
вобщем я даже не знаю. притворяться птицами!» –
Ещё мерещилась ей кочерга. машинально помыслил он.
10) А ещё дядя Мотя сестру свою и Дядька что-то зачастил таскать с
мать мою Татьяну Васильевну не – Чтоб обед приготовить, не надо
31

так сильно топить. прохудился, и в дождь там было невесту. Она же взирала на него
валандаться неинтересно. Теперь косвенно, по преимуществу
– Я не знал, когда ты вернешься, же дождя не наблюдалось, потому увлекаясь пищей. И даже, когда он
поэтому печь долго горела. можно было немного искал её взгляд, он всё-таки его не
пососуществовать на природе. отыскивал.
– Я могла и вообще не вернуться! Иноверов настроен был
Иноверов поставил на стол элегически.
– Как это так не вернуться? Что же макароны. На сей раз насыпал в
такое ты говоришь? них тёртого сыра, наплескал – В общем, живу я вот так, – сказал
жгучего кетчупа. он. – А ты по-родственному
– У тебя, небось, опять макароны, у осознавать должна.
тебя всегда ничего другого нет! – Они сели и начали лопать. У дяди
сощурилась пигалица. обнаружилась бутылка вина. Себе – Да по-глупому живёшь, так не
он налил полный стакан, пигалице живут человеки, – осторожно
– Ещё есть сухарики, как ты накапал на донышке. Пигалица молвила пигалица. Она всё не
хотела, зефир и пряник печатный. потребовала больше. Чокнулся с понимала причину дядиного
нею как со взрослой. Выпили. благодушествования. Тот,
– Вот ещё! Стану я пряники! – возможно, и сам её не понимал.
фыркнула отроковица. Отроковица ела и зефир, и
макароны – всё вперемежку. Зефир – Что мне до человеков, когда их
– Ну, пряник не хочешь, пускай ела с самодовольством, макароны расплодилось в несметности! –
остаётся – не страшно. Засохнет не же с рассудительностью. отмахнулся от пигалицы
скоро. родственник.
– Я вот шла сегодня, – сказала она,
– Ладно, зефир закончится – можно – и мне попадались всякие старые – Расплодились и расплодились! –
слопать и пряник, – смягчилась пни и их несозревшие потомки, и я не согласилась она. – Все равно
она. даже не знаю, кого не люблю подохнут когда-нибудь, но поздно.
больше – пней или потомков. А ты,
Она помахала ладонями себе на дядя, кого больше не любишь? – Вот! А надо, чтоб вовремя! –
лицо, разгоняя по дому горячий значительно сказал дядя.
воздух. – Всяческих человеков во всём их
неразборчивом обиходе, поскольку – А отчего, дядька, у тебя
– Я, дядя, может, скоро уйду от их любить не за что. изумрудов в земле не водится? –
тебя в какую-нибудь дорогу, – спросила ещё пигалица.
сказала ещё. – А если нет, так, – А знаешь, дядя, почему они ходят
напротив, останусь у тебя жить и суются повсюду со своей – Каких ещё изумрудов? –
вечно, хотя вечности никакой знать облупившейся старостью? удивился тот.
не получается.
– Кто? – выпучил глаза Иноверов. – Зелёных, конечно! А я бы их
– Вечность – это ничего, это стоит выкопала и разбогатела сразу.
попробовать, только её напрасно – Ну, эти… всякие старые пни. Бывают же у кого-то в земле
не дают, – благодушно согласился изумруды!
тот. – Почему?
– Если б у меня были, я бы и сам
– Ну, где там твои макароны, раз – Потому что дурак-бог так их давно выкопал, – рассудительно
обещал? – крикнула ненасытная устроил, что сначала все юные, молвил дядя.
отроковица. потом молодые, а потом старятся и
Вообще-то, в дурдоме главный ходят себе – еле ноги таскают, а – Ну, ты бы один-два, а я бы все
психический доктор пригласил её помирать жаль. остальные, но непременно чтоб
снять пробу с обеда для дураков, было больше.
поскольку наступал обеденный – Бог дал человекам и всяческим
час, и дураки притомились с инфузориям самый обыденный – А без изумрудов, значит, никак?
бескормицы. Но всё равно это мизер, а всё остальное нагло
мало, у отроковицы же – растущий устроил в свою пользу, – надув – Можно и без их, но только ждать
организм. щёки, сказал дядя. долго.

– А хочешь, мы вынесем пищу во – Не знаю никаких инфузорий, они – Да, ждать долго я и сам не
двор и пообедаем там? – сказал слишком мелкие, и их никогда не люблю, – согласился дядя.
дядька. увидишь, чтобы знать, – возразила
племянница. Они ещё выпили вина. Помолчали
– Ну, неси, раз предлагаешь. чуть-чуть.
Иноверов взирал на отроковицу
У Иноверова стоял стол на дворе, как на самопроизвольную – А к тебе жена, что ль, сегодня
прежде был даже навес, но давно родственницу и неизбежную приходила ночью? – спросила

32

сотрапезница. то транспорту?! Мало ли кто чем Матвея Васильевича лицом к
способен прикинуться, когда кого- психическому доктору.
– Да, бывшая в употреблении. то захотел обморочить! В калитку
стали заходить – небольшая – Ай-ай-ай! Разочарован я, дорогой
– Разве ж она не померла? Сам народная масса, отроковица Матвей Васильевич! – сказал тот
говорил. Ты мне – дядя, а она, увидела и внутренне сжалась. разочарованно. – Я-то вас
стало быть, – приходящая тётя. Впереди шла старая баба с принимал за более разумного
фингалом – Фёкла Овидиевна, за человека.
– Некоторые из покойников нею – бугаёк Николай и ещё
продолжают ходить. Машинально. мужичок, отроковице неведомый, – А нечего меня принимать! –
Они при жизни привыкши. потом шёл главный психический вскричал Иноверов, пытаясь
доктор, за ним – какая-то тётка. выпростаться из стального захвата
– А ко мне мамка, – сказала Николая. – Пришли тут в чужой
отроковица. – Я так испугалась! – Кто таковы? – тяжело спросил дом и стоят – принимают! Себя
Аж до сих пор дрожу. Иноверов. принимайте!

Тут она оторвалась от макарон и Держась за корявую столешницу, – Буйственный какой! – в сердцах
показала, как дрожит. Дрожала он стал подниматься со стула. сказала Фёкла Овидиевна. – Аж
отроковица отменно. Со знанием ужас берёт!
дела. Тут вперёд выступил Владилен
Моисеевич и приосанился, будто – Ничего, – успокоил её
– Мамка – хорошо, чего тут бы собирался запеть арию из психический доктор. – Справимся
дрожать! – кисло сказал Иноверов. какой-нибудь скоротечной оперы и с таким. Мы ведь справляемся с
Верди. буйственными? – вдруг уточнил он
– Ну да – хорошо! – оспорила тревожно.
пигалица. – Только не ночью, – Матвей Васильевич? – сказал он.
ночью спать надо, и вообще: чего – Здравствуйте. Учреждение наше Все в ответ закивали – и
она не приходила долго – может, её известное, обитается здесь сопровождавшая его тётка, и Фёкла
уже и вообще нет! недалече, и вот мы прослышали об Овидиевна, и бугаёк Николай.
– Что ты такое говоришь! – слабо вас и решили заехать – проведать.
махнул рукой Матвей Васильевич. Ну, и помочь, так сказать. – Вот, – развёл он тогда руками. –
Справляемся.
– А я сегодня ещё видела белку, – – Чего мне вдруг помогать?! –
вдруг сказала отроковица. буркнул недовольный Иноверов. Иноверов плюнул перед собой.

Иноверов задумался. – Всем человекам помогать надо, – Ещё плюнешь – в ухо получишь!
но только не все об этом – миролюбиво предупредил
– А зачем ты её видела? догадываются, – убеждённо сказал Николай.
психический доктор.
– Ну, так… надо же всё-таки Матвей Васильевич, разумеется,
видеть белок… Пигалица сжалась ещё более – так, плюнул. А как, собственно, он мог
будто её нет вовсе. Даже зефир не плюнуть? В условиях такого-то
– Нет, их видеть вовсе и не жевать перестала – сидела с самодержавия. В условиях
обязательно!.. Некоторую белку наполненным ртом. Но от дядиного самодержавия только и остаётся,
вообще не просто увидеть. взгляда всё ж не укрылась. что плевать втихомолку.
Припомнил дядя и тетрадь
– Ну да, непросто!.. Скажешь заветного свойства с Бугаёк дал ему в ухо, в голове у
ещё!.. подсмотренной негодною Иноверова зазвенело.
надписью, и отлучки племянницы.
Тут солнце блеснуло в зрачке – Звенит? – сочувственно спросил
пигалицы, Иноверов увидел и – Ты, что ль, навела? – злостно Владилен Моисеевич.
отшатнулся «Надо жить в тоске и в рванулся он к отроковице.
неразглашении, – сказал себе он. – – З-звенит! – с досадою подтвердил
А поймёт ли она тоску и тем более – Держите! – завопила та, плюясь тот.
неразглашение? Надо, чтобы зефиром.
невеста могла понимать, а иначе – Непорядок, согласен. Но и вы зря
новобрачное её содержание Через мгновенье Николай с не слушаете человеческого языка.
существенно ограничивается», – мужичком схватили Иноверова за
подспудно сказал он ещё. Вино руки. – Я слушаю, – угрюмо сказал
ударило ему в лобную часть. Тут Иноверов.
какой-то транспорт остановился – Ишь ты! Ишь ты! –
против входа в иноверовский дом. приговаривали они. – И что ж, сами поедете, или
Матвей Васильевич транспорту не придётся рубашечку одевать? –
поверил, как можно верить какому- Парочка пришлецов повернула полюбопытствовал доктор. –

33

Такую вот, с длинными Протестов оные не выказывали, психический доктор. – Про
рукавами… хоть Матвей Васильевич и Мишеньку, правда, я не случайно
покрикивал, что забирают его с сказал. Мишенька – сиротинушка
– Не имеете права! – бессильно незаконностью. Иноверова не жалкий, без малого четырнадцати
выкрикнул Иноверов. слишком любили, а к тому ж – где лет, коего я подобрал для
в наше время вообще прогрессивного воспитания, и
– Помилуйте! – совсем уж правосознание, чтобы на какую-то участие принимаю. Надо тебе его
изумился психический доктор. – там незаконность негодовать! показать! Поди, приглянется!
Какого ж это права мы не имеем?
Владилен же Моисеевич – Гм, – существенно сказала
– Здоровых забирать! задержался, будто бы рассматривая отроковица, – ежели что – можно и
бесчинственный дворовый на Мишеньку поглядеть!.. Мало ли
– Ну, дорогой мой! Где ж вы непорядок и удивляясь оному. что у вас там за Мишенька!
вообще нынче здоровых-то После подошёл к отроковице. Стал Мишеньки иногда бывают даже и
увидали? А? Да вы так не над ней, нависая. Так что та даже ничего!..
переживайте, драгоценнейший мой начала подниматься тревожно.
Матвей Васильевич. Вам там 14
понравится. У вас-то здесь – Спасибо тебе, товарищ Катя! –
сплошные Содом и Гоморра, из пожимая ей руку, сказал Взглянуть на Иноверова пришли
которых бежать хочется, да некуда, психический доктор. – Сигнал все. Явилось даже несколько
а мы у себя подлинный коммунизм своевременный. дураков, и их не прогоняли,
продолжаем выстраивать, и многие полагая тех за привычных и
к нам рассудительно примыкают. – Да, – просияла она. – Я такая отчасти даже за своих дураков.
вот… своевременная. Дураки тоже бывают разные. С
«Коммунизм я люблю, – подумала некоторыми дураками лучше, чем с
отроковица. – Там можно зефир – Если соберёшься его навестить – иными умными.
трескать бесплатно, и никому я не против. Но думаю, что не
никого обижать не положено, стоит. Ни к чему лишний раз Иноверова в учреждение привезли
особенно – родственникам». будоражить больного. А мы своё перемотанного, как мумию. По
дело знаем. дороге он по неосторожности
Стало быть, в полной безопасности вспомнил о Гегеле, и на него для
себя она ещё покуда не – Так он всё же – больной? верности надели рубаху. И рукава
чувствовала. Скорее бы уж увели сзади связали. Теперь бы никакой
этого проклятого дядьку! – Преопаснейший. Гегель ему не поспособствовал.
Хотя Гегель многим дуракам
Про коммунизм же она сегодня – Вот! Я так и думала! способствует.
наслушалась.
– Глаз у тебя намётан. Вырастешь Иноверов стоял с попранным и
– Ладно, грузите товарища, а по – полагаю, тебе стоит послужить в покоробленным духом, в одном
дороге ещё укольчик для нашей отрасли. шлёпанце, и вид имел самый
успокойствия сделаем, – выразился философический.
психический доктор. – Я лучше поваром пойду, когда
вырасту, а не дураков выяснять. Ближе всех сидел в кресле
Мужчины потащили Иноверова. Владилен Моисеевич. Но и
Тот упирался ногами об землю, – Готовить любишь? персонал поблизости тоже ничуть
так, что у него с ноги слетел не дремал в безвестности.
шлёпанец, но об землю не очень-то – Я лопать люблю, а повар всегда
поупираешься, когда тебя вдвоём лопать может, у него вечно под – Ну-ссс! – протянул главный
тащат. Так они и вышли на улицу – руками всяческая вкусная пища. психический доктор.
двое тянущих, один упирающийся.
Фёкла Овидиевна желала – Дом… – огляделся Владилен – Чего? – хмуро спросил Иноверов.
водрузить иноверовскую обувь на Моисеевич, – мы в фонд нашего
обыденное место, но Матвей учреждения переведём. Как и – А если просто «ну-ссс!» и без
Васильевич, сопротивляясь решили. У нас для того и нотариус всякого чего? Или ну-ссс! без чего
компромиссу, шлёпанец с хороший имеется. Но ты пока вы не понимаете?
презреньем отверг. можешь здесь оставаться, пусть бы
даже в утехах с твоим Мишенькой. – Тогда пожалуйста! – пожал
Здесь мужчины остановились Окна никто больше не станет плечами Матвей Васильевич. – Без
немного передохнуть и незаметно заколачивать. чего – так без чего! Мне и дела нет
снова треснули Иноверову в ухо. с этого!
Но не по злобе, а так – для – С Лёшенькой, – машинально
лояльности. Для мирного нрава. поправила того отроковица. – А вы знаете, какое сегодня
число? – спросил доктор.
Из дворов выглядывали соседи. – Или с Лёшенькой, – согласился

34

– Знаю, конечно, но вспоминать крикнул он с нерасшифрованной – В две попы, в две попы! – совсем
надо, а долго про гадкое думать не злостью. уж возликовал больной.
хочется.
– Ну-ну-ну! – примирительно – В одну и во вторую, – серьёзно
– А вы всё же подумайте! сказал Владилен Моисеевич. – согласился доктор.
Давайте мы не будем посягать
Иноверов подумал немного и попусту!.. – В правую и в левую, –
содрогнулся. заулыбалась и Фёкла Овидиевна.
– Это не человек, а прямо какое-то
– Нет-нет! – предосудительно хамло бесконтрольное, я его знаю, – Вы меня, что ли, обсуждаете? –
пробормотал он. – Совсем думать потому что уже издали видел, – хмуро уточнил Иноверов.
не хочется. объяснил Иноверов свою
мимолётную выходку, немного – Кого ж ещё? – немного удивился
– Вот! – вознёс указательный палец смутившись. тот же лечащий индивидуум.
Владилен Моисеевич. – Я так и
предполагал. – Надо ж! – всплеснула руками – Это мне неведомо, – отвечал
баба Фёкла Овидиевна. – И сам Матвей Васильевич.
– Да, а как же другие думают – и живёт нехотя, и другим от него
ничего? Даже дураками не жить тесно. – А ведь, поди, ходите и людей
делаются, – с недоумением сказала нисколько не любите, не так ли?
одна тётка из персонала. – Да-да, – кивнула головой тётка из
персонала. – Именно, что тесно. – Не люблю.
– А вы мне не соболезнуйте! – Абсолютно верное слово!..
жестоковыйно крикнул Иноверов в – Считаете их гнидами да
сторону тётки. – Он пришёл, а обижать нас не паскудами? И всяческой ещё
станет? – слюняво предположил уродской когортой?
– Да я и не собиралась! – возразила один из собравшихся дураков.
та мимо новоиспечённого – Многих я паскуд видывал, самую
больного. – Как сказать! Как сказать! – же главную не разглядел.
ответил психический доктор.
– И год тоже не знаете? – снова – Ну, это тоже небесспорно, –
запустил свою шарманку Владилен – Тогда нам не надо! – протянул доктор.
Моисеевич. резюмировал прежний дурак.
– Нечего спорить! – буркнул
– И год тоже – тьфу! – встряхнул – Может, ничего? Может, Матвей Васильевич.
головой Иноверов. потерпите? – повернулся к тому
Владилен Моисеевич. – И ведь, конечно, семьи не
– Тьфу? имеете?
– Нет-нет, – топнул ногою дурак. –
– Конечно, тьфу! Как же не тьфу! Его нам не следует!.. – Жена моя, бывшая в
употреблении, померла, чему я
– И тоже думать не хочется? – – Хорошо-хорошо, Гриша, – сказал тогда безутешно радовался. Всё
уточнил доктор. психический доктор. – Мы равно с ней не жизнь была, а
– Всенесомненнейше, – подтвердил подумаем. Посидим, поговорим и сплошная досада.
наш смутьян и вольтерьянец. И в помыслим.
какой-то степени даже – Ну, досада досадой – это,
иносказательный большевик. – А вам следует не подумывать, а пожалуй, можно и не смотреть, но
замечательно и непременно учесть! вы ведь и жизнь не любите, не
– Ну, насчёт года я с вами, – крикнул ещё тот. правда ли, Матвей Васильевич?
пожалуй, отчасти и соглашусь, – Существуете без всякого
согласился его собеседник. – Аминазин я тебе отменю, Гриша, оптимизма?
на два дня, но только ты не
– А чего тогда спрашивать! – волнуйся. А вот Матвею – Я всяческую смерть люблю
буркнул Матвей Васильевич. Васильевичу мы назначим. В той вопреки запланированной жизни, –
же дозировке. крупнокалиберно согласился тот.

Тут и Николай взглянул на – Отдайте ему мой! Отдайте мой! Кто-то из дураков на то
Иноверова. Не то, что бы он Мне не жалко! – возрадовался вознамерился даже
прежде не глядел. Но Матвей Гриша. зааплодировать, но лишь частично
Васильевич этот взгляд, пожалуй, икнул и произвел иные сытные
впервые увидел. – С двух сторон, – пояснил звуки. Звуки дураков завсегда
Владилен Моисеевич имеют неполноценную или
– Что смотришь вражеским приближённой своей тётке. частичную форму. Тем более,
руссишшвайном, вражина? – дураки уже отужинали, Иноверов
35

же не вполне. надо». него посмотреть надо, – беспечно
сообщила маловозрастная самочка.
– Ладно, Матвея Васильевича мы Тут появился тинейджер. Шёл он
во вторую палату определим, – как-то так преднамеренно, почти Тинейджер посмотрел мимо
распорядился главный боком. отроковицы. Он вообще смотрел
психический доктор. – Там у нас и как-то косвенно.
место освободилось. Сердце отроковицы немного
застукало, но смотрела она вполне – А это что, макароны? – спросил
– А еще девяти дней, девяти дней равнодушно. он.
не прошло! – обрадовался отчего-
то Гриша, хлопая ладонями себя по – Ты, что ли? – сказала она. – Да, дядька не съел, только там
бёдрам. мухи, потому я не стала, –
– А то будто не видишь! – выразилась безудержно
– Тсс! – пригрозила Грише старуха ответствовал тот. отроковица.
Фёкла Овидиевна.
– Вижу. Тинейджер уселся на дядькино
– Да, Гриша, – серьёзно место.
подтвердил доктор. – А то мне – И что же?
придётся тебе аминазин вернуть. – Подумаешь, мухи! – пробормотал
– Так… просто вижу и всё. Что мне он. И стал лопать непокусанную
– Девяти дней не прошло – он ещё ещё надо делать! дядькину пищу.
ходить может! – настаивал
больной. – А дядьку твоего куда повезли? Отроковица посмотрела на того
будто бы даже с сочувствием.
– Мёртвые не ходят, – покачал – В дурдом. Он настоящий дурак
головой доктор. оказался, а я и без того знала «Тинейджеры – будущие
раньше. мужчины, мужчинам же надобно
– Ходят-ходят!.. – зашумела ещё много лопать, вот он и лопает, так
пара других дураков. – Мы видели. – А чего ночью окно не открыла? – всегда случается», – подумала она.
жадно бросил тинейджер.
– И я видел, – согласился Мухи взлетали недовольные от
оппортунист Гриша. – А ты мне принёс что-нибудь? – взмахов тинейджерской ложки. У
спросила она. мух свой интерес. Тинейджерских
– Мало, что видели, – оспорил их ложек они почти не боятся. Тем
доктор, вставая. – Всякое виденное – У меня несколько конфет было и более же – тинейджерских
нужно уметь ещё достоверно ещё вафля. упований. Мухи – твари мелкие и
отрезюмировать. А это только наподобие птиц, хотя и никчёмнее,
здравому человеку под истинную – Давай, – протянула длань да и не птицы.
силу. отроковица.
– Я себе лук со стрелами и с
15 – Уже нет, я сам съел. гвоздями сделал и буду гусей
деревенских бить и на костре
Пользуясь отсутствием дядьки, – А где взял? жарить. Ты любишь гусятину? –
отроковица враз съела весь зефир и молвил Лёшенька.
все макароны, ещё хотела откусить – В магазине украл.
от пряника, но за пряником в дом – Я, может, принцессою скоро
идти следовало, а в дом ей идти не – А изюма ещё не мог, что ли, стану, только я этого не знаю пока,
хотелось. Ещё можно было доесть украсть? – сказала отроковица, – а ты тут
дядькину порцию, но там все сидишь передо мною, и макароны
остыло, и мухи садились, а мухами – Изюма не мог. равнодушно трескаешь, как
отроковица брезговала. «Пусть последняя шерамыга какая-то!.. –
пропадает, здесь теперь все мое!» – – Напрасно, изюм я ем тоже. сказала она.
заключила она. Особенно с шипучей водой.
– Принцессой? – буркнул
Дул ветер-тиховей, солнце – Ну, тогда в другой раз украду. тинейджер.
клонилось к западу, в этом мире
всё клонится к западу. Запад же – Другого раза, наверное, не будет, – Самою настоящей, – сказала она.
теперь и сам не стоит твёрдо. – уклончиво молвила пигалица. – Ты ведь, поди, не видел
принцесс?
«Я бы ещё малины поела, – решила – Почему это ещё не будет другого
пигалица. – Но так только, чтоб раза? – глухо спросил тинейджер. – Этого мне ещё не хватало!..
принёс кто-то. А если идти куда-то
самой, так тогда, пожалуй, не – А мне, может быть, Мишенька – Ну и дурак – я так и говорю!..
понравится, но только сперва на

36

– А почему на тебе кровь была? – Какая кровь? Вы чего все тинейджер Лёшенька. Они рухнули
Тогда, в первый раз… – спросил выдумываете? – крикнула ещё она. оба. Тинейджер держал её за руки,
тинейджер. он весь наполз на отроковицу. И
Тут вперёд выступил дядька жадно потёрся. «Ты что? Ты что?»
– Какая ещё кровь? – отмахнулась пузатый. – зло и испуганно пробормотала
она. – Не знаешь, отчего у девушек она. И пока мужчины не подошли
кровь бывает? – Я ехал и увидел, что тащит, – не спеша и не растащили этих
сказал он. – Ну, думал, мешок двоих, тинейджер так всё и тёрся о
– Это не от того, да и вообще ты какой-нибудь. Хотя сердцем неё сверху, о её спину, о её
никакая не девушка. чувствовал: не мешок. ягодицы, о её тощие бёдра.

– А кто ж ещё? – Чего! – снова сказала отроковица. «Напоследок!..» – жалко подумала
Теперь сказала с некоторой отроковица.
– Так… дерзостью. Нехорошо всё
оборачивалось, почувствовала она. 16
– Скажи!
– Значит, не мешок? – уточнил Холодный ливенёк на дворе
– Сказать, что ли? Дмитрич. колотился в стёкла и в карнизы.
Хмурое тяжёлое небо сгрудилось
– Сказать, сказать!.. – Я когда узнал, что случилось, возле окон учреждения, оно
сразу понял, что не мешок, – норовило всунуться во всякие
– Пигалица маломерная! – выпалил повторил пузатый. щели, расточая окрест себя влагу и
вдруг тинейджер. И даже неожиданный ущерб лета.
зажмурился. – Да что вы всё про мешок
талдычите? – взвизгнула Свет погасили, над дверью лишь
Зажмурился он основательно. отроковица. скудно трудилась одна
Отроковица стукнула его по лбу малосильная синяя лампочка, но
собственной ложкой. Хотела – Мне, наверное, остановиться никто из дураков не спал – им не
стукнуть ещё, да не успела. Во надо было, но я не остановился, я давал Иноверов. Его пробил
двор скорым шагом входило некое кирпич вёз, – сказал ещё тот. философический стих, Матвей
мужичье. Первым отроковица Васильевич, привязанный ремнями
разглядела дурака-полицая – Не про мешок, – сказал лысый. – к койке, спешил выговориться.
Дмитрича, он теперь был Про мамку твою.
поприбраннее в сравнении с – Как там, интересно, паскуда?
прежним. Ещё входил какой-то – Это не я! – крикнула та. И скорые Хорошо ли себя мыслит хозяйкою
лысый в кожаной куртке, и с ним слёзки брызнули из её глаз. – Я во чужом дому? – саркастически
ещё молодой, да невзрачный – ничего!.. спросил он себя. – Да-да, развела
явный помощник сего лысого. И там во множестве свое лживое
ещё дядька пузатый шёл рядом – в – Может, и ничего, – сказал лысый. востроязычие, а я, безумец, и уши
общем, много шло всяких. – А может и «чего»! развесил на ветки. А не надо
Отроковица стала сползать с места. никогда уши развешивать на ветки,
Эти пришедшие ей не Все они были заодно. Все смотрели поддаваясь лживому
понравились. Слишком уж они на неё с осуждением. Отроковица востроязычию. Я забыл об этом,
входили нагло, уверенно. А нагло взглянула в небо, будто вот и поплатился. Но ничего, –
ходить здесь только она право любопытствуя прескверною успокоил он себя и заодно здешних
имела, а не эти бесполезные атмосферой, но тут же рванулась и дураков. – Зато когда выйду, так
дядьки. побежала. Краем глаза она тут же женюсь на паскуде, без
увидела, что все так и остались на спросу и незамедлительно. Ах, да!
Лёшенька вскочил с места, он тоже местах: и Дмитрич, и лысый, и – спохватился он. – Вы же ещё не
глядел на пришедших. смурной помощник его, и пузатый. знаете моих планов. Так вот, я
Я так красиво бегу, так намерен жениться! – горделиво
– У этой, что ль, была кровь? – замечательно бегу, я убегу от них сообщил Матвей Васильевич. – У
спросил Дмитрич у Лёшеньки. всех, подумала отроковица, а ещё я меня даже и невеста припасена. Та
могу взлететь, как птица, я могу самая паскуда. Но то, что паскуда –
– У этой, – понурился тот. взлететь высоко-высоко, и тогда это ничего, это поправимо, главное
посмеюсь над ними сверху, я буду – ягодицы. И всё остальное!
Дмитрич оглянулся на лысого, плевать на них с высоты, на Только вы мне не завидуйте! Вы
молодой да невзрачный что-то маленьких и жалких, и крылья же мне не завидуете? – тревожно
записывал. будут нести меня… переспросил он. – Правильно.
Никогда не надо завидовать.
– Чего? Чего? Чего? – быстро Она уже обежала дом и метнулась
забормотала отроковица. через грядки к забору. Но тут Но, наверное, ему всё-таки
сбоку, прямо ей в ноги бросился завидовали. Двое дураков сидели
– Ничего, – сказал Дмитрич.
37

на краях своих кроватей и – Какой ещё позвоночник! – Но Иноверов с дураком не был
ковыряли – один в носу, другой в досадливо отмахнулась старуха. – согласен.
ухе – и ещё поглядывали на Позвоночник – тьфу! Позвоночник,
Иноверова вполне озадаченно. ежели что, – хрясь! – и нет его, как – Россия! – тихо сказал он. –
Зависть же тоже из рода никогда и не было! Говорят тебе: Россия! Я ведь не сам по себе, я
озадаченности. стержень! тоже пророссиенный до боли, до
тоски, до мозга костей, – тут слёзы
– Вы знаете, я понял, – – Я понял: стержень! – сказал навернулись на его глаза, и слёзы
доверительно сообщил дуракам Иноверов. его были горячи. – Тяжело мне
Матвей Васильевич. – Мы жить – пророссиенному и
нисколько не хомо сапиенсы. – Вот! – обрадовалась старуха. – А прибезднённому человеку, лучше
Никогда ими не были, а потом и ты его потерял. уж быть вовсе не человеком!
вовсе переродились. Мы вообще не Лучше скинуть, стряхнуть с себя
человеки, а просто червивые – Стержень титановый, что ли? – человеческое! – решительно сказал
дырки. спросил Иноверов суровее себе он. – Да, но вы ведь не знаете,
прежнего. – сказал он. – Россия же не страна,
– Дяденька, – жалобно сказал один не поля, леса и косогоры, не
из дураков. – Мы спать хочем, а ты – Не титановый, не молибденовый, территория! Россия – чёрная,
нам препятствуешь. а обыденный, я же говорю. чистая бездна! Так много
человеков, народов, сословий…
– Чего жаждал я, чего домогался? – – Ладно, старая, ты иди себе – мне парламентов и диалектов ещё
непримиримо бросил Иноверов. – думать надо, – сказал Иноверов. безвозвратно ухнет в неё! Да!.. А я
Жить, лишь жить без ошалелости, и сам тоже – бездна! – тихо
тихо изобретая мои безнаказанные – Думать будешь – совсем признался он. – Не верите? Ну, так
буквы. А вы хотите наказать мои пропадёшь! – всплеснула руками убедитесь вскоре!..
буквы! Чего ещё иного ждать от старуха. – Ишь, что удумал: думать
вас, карателей, изуверов и собрался! Кто ж вообще теперь – Эта шушера, сучья шушера
живодёров?! Ныне и буквы не думает! довела любимую мою Расеюшку
пребывают в безнаказанности, а до гадливого содержания, до
они констатируют себя – Я думаю. поносного свойства! – причитал
представителями рода людского – Иноверов. – Человекам в ней
разве ж это возможно? Разве это – Он не думает, он говорит нехорошо, человекам в ней тяжело,
мыслимо?! Нет, это мыслить даже попусту, – пожаловался один из как и мне в ней нехорошо и
не следует. Сколько всяческих дураков. тяжело, и гадливо, и
вывертов и отшибов сгрудилось в неудовлетворительно.
недрах моего мозга! Просто – Ему двойной аминазин сделали –
удивительно! – удивился Матвей спать должен, а он не спит! – Что такое это была за шушера, он и
Васильевич. – Я вообще люблю удивилась Фёкла Овидиевна. – сам, вряд ли, мог бы пояснить. И
удивляться, – сказал ещё он. И на Надо завтра доктору сказать, чтобы всё же он чувствовал: шушера
всякий случай удивился сызнова. ещё прибавил. существует! Такая, что творит всё
вышеуказанное. Она не может не
Плохо только, что дураки не – Пустой человек! – слюняво существовать. Шушера
желали с ним солидарно сказал Гриша. – Зачем такой существовать любит.
удивляться. Бесстыжее племя! вообще?
Скудные пентюхи! Одни пентюхи – Это не я повредился мозгом, –
не удивляются! – Видишь, какие об тебе мнения сообщил он ещё. – Это Расеюшка
образуются! А ты не слушаешь им повредилась.
Тут вошла старуха Фёкла мнений!.. – сказала старуха,
Овидиевна всё с тем же, поправила одеяло у Иноверова, да Он хотел говорить о важном, он
несъёжившимся фингалом. и побрела себе восвояси. хотел признаваться в
Подковыляла к Иноверову. Тот для величественном.
неё был новоиспечённый дурак, Матвей Васильевич дождался,
первозванный ныне в их скорбном покуда эта старая выйдет. Его – Трудна моя вера, густ и
учреждении, потому с ним смысл не для рухляди, не для безбрежен мой нигилизм, – сказал
следовало разговаривать. ветоши. Скорее уж он для нищих он, – но с Христом и с
разумом, чем для всяких там Богоматерью непорочной ко мне
– На что тебе жить-то такому? – обрыдлых и букинистических даже не подходите!
ласково сказала она. – Когда у тебя человеков. Это не баба, а прямо
обыденный стержень потерян. какой-то ковыляющий палеозой! – – И с пятью хлебами? –
Таким жить – только мучиться. рассудительно заключил тот. переспросил один безобидный
дурачок.
– Позвоночник, что ль? – сурово – Дяденька, – снова жалобно сказал
спросил Иноверов, прервавшись. один дурак. – Ты не говори – С ними в особенности! –
больше. взвизгнул Иноверов. – У меня

38

другая дорога, другое безверие, угнетают, и сам я угнетал прежде, – Я не враждебен к человекам, но
другие догмы, инвективы и многих угнетал, теперь не угнетаю, лишь полон многих ответных
галлюцинации. попавши в горестные реакций, – сказал он. – Вернее, я к
обстоятельства. Есть ли выход из человекам отношусь скептически,
Тут он набрал в грудь нового моих обстоятельств? Нет из них – поправился Матвей Васильевич.
воздуха. выхода, нет, даже не надейтесь! – – К миру глумливо, к богу
крикнул он. – Когда-то и вы не непримиримо. К вам же не
– Я устал от вашей будете знать выхода, когда-то и вы отношусь никак – уж извините! –
нравственности, – полновесно содрогнётесь от трудного воздуха сказал он. – Мир!.. Этот ваш мир!
сказал он. – Устал, устал!.. Нет, я своего. Когда-то и вас тесная грудь Да его давно уже пора
не противник ей, конечно, но пусть ваша обманет. А меня она уже денонсировать!
и она не суется мне в нос, в рот, в сейчас обманула. Проклятая тесная
глаза, в уши и в другие органы грудь! – крикнул он. Хотел ещё – Дядя, – молвил один дурак,
чувств! Так мне проще будет врезать кулаком по груди. Для поднявшись на своей скрипучей
сожительствовать с оной. понятия. Но не мог он врезать по кровати. – Ты лучше еще про
кулаком по груди своей. По русских людей скажи, у тебя
– А как вы живёте, как известной причине. получается.
существуете! – вскричал он и Несправедливо, когда даже не
восплакал практически без можешь треснуть себя по груди! – Иноверову это немного не
всяческой паузы. – Ни за что бы не возмутился Иноверов. Грудь всегда понравилось – его тут, кажется, за
смог жить так и существовать! А должна быть у человека под некоторую заигранную пластинку
вы существуете – и ничего! И небо рукою, готовою к сокрушениям. принимали, полагая, что ему
не садится на землю и не следует долдонить одно и то же без
сворачивается как свиток, и тьма Ему надо было ничего не забыть. А всякого распорядка.
не поглощает вас! Тьма должна он будто бы забывал, казалось ему.
поглотить это племя, тьма да – А что – русские люди? – хмуро
низойдёт на плечи человеков, и – Ах, да! – спохватился вдруг он. – сказал он. – Их, может, вообще не
тогда утвердится правда, и тогда Я букашек многих обижал, надо, а они живут и даже плодятся.
восторжествуют истина и признаю. Но не до истребления. А А миру-то многих народишек не
миропорядок! только до осознания. Вот и выносить, сам понимаешь, вот и
народишки – те же букашки, и не надо средь тех выбирать
Он захлёбывался своими словами, надо обижать их до истребления. пополезнее.
он захлёбывался своею жаркой Но до осознания обижать
слюной. Глотал, сплёвывал и непременно следует, куда же без – Как выбирать? – жалко спросил
продолжал. этого?! И я на этом стою! Впрочем, всё тот же дурачок. Таким образом
я теперь не стою, конечно! Лежу! дело грозило обернуться диспутом.
– Расеюшка в мире славится Говорю это справедливости ради!..
одними диктатурами да большими Ведь я же все-таки справедливый – Не знаете, как – меня призовите,
свинячествами, и никто из человек, не правда ли? Хотя вы я помогу! – пообещал Иноверов. –
зарубежных человеков не мыслит это, конечно, не успели узнать. Я в народишках кое-что смыслю.
её по-другому, – сказал он. – Пусть немного и не совсем…
Зарубежные человеки вообще нас Матвею Васильевичу вдруг
не мыслят. А нас мыслить следует. привиделось, будто к нему Тут он зевнул. «Дураки, кажется,
Мы им содрогание безмерное подошли проповедствующие, меня оценили», – горделиво
принести можем, зарубежным будто он окружён подумал Матвей Васильевич. А и
человекам, как не раз уже проповедствующими. (Может, и вправду, оценили ли его дураки?
приносили. Исконная сила наша в вправду один или два дурака из Никак не возможно ведь человеку
содрогании, и смысл коренной наш непривязанных приблизились к не быть оцененному дураками! «А
в нём. нему и даже отчасти склонились значит, потребна лишь одна
над ним.) Но проповедствующие маленькая эскалация (или
– Да что вы вообще понимаете в ему были теперь не нужны. Он экспансия) – да и делу конец!
человеках? – спросил Иноверов. – ведь и сам такой. Дураки все мои будут! После
Или, положим, в жизни? Ничего эскалации-то! Тем более после
ведь не понимаете, я по глазам – Отойдите от меня, экспансии!» – подумал ещё
вашим вижу! – глаз окрестных проповедствующие! – взвизгнул и Иноверов.
дураков Матвей Васильевич закричал он.
видеть, конечно, не мог, ибо было – Я – фигурка, – беспорядочно
сумрачно. Тут уж он кое-что Дураки немного отпрянули. сказал он. – Маленькая фигурка, а
присочинил в увлечении. Все Матвей Васильевич, как мог, видели вы меня на подмостках? И
остальное же было правдой. вытянулся. Прямой организм на постаментах. Но нет, на
сопутствует и прямым мыслям, подмостках меня вы не видели,
– Жизни у человека не существует, потому Иноверов постарался безмозглые и безглазые, а меня
а есть одно лишь нервное высказаться с надо смотреть на подмостках (или
угнетение, – сказал он. – И меня недвусмысленностью.

39

на котурнах) и видеть, как я мечусь изуверства измыслили? – Буду! – решительно бросил
и беснуюсь. Так беснуюсь, как Иноверов и даже придвинулся к
никто из человеков ещё не – Молчите! – предостерёг его столу.
бесновался – так беснуюсь я, и всё Владилен Моисеевич. – Вас не
от ощущения жизни, коего вы не спрашивают. Блондинка разложила перед ним
знаете, коего вы не ведаете! Вы бумаги.
вообще никакого ощущения жизни Матвей Васильевич умолк. Ему не
не ведаете! Поняли? Вы не ведаете жалко – можно и помолчать! – Вот здесь. Фамилия, имя,
ни-че-го!.. – бессильно сказал отчество, подпись – в одну
Иноверов, тут голова его Тётка стала рассматривать паспорт. строчку, – сказала она.
откинулась, и он вдруг захрапел –
громко, раскатисто, «Мой», – сообразил Иноверов. – Читать, что ли? – тревожно
безапелляционно. Откуда бы у тётки мог оказаться спросил Иноверов.
его паспорт? Лично он тётке его не
17 отдавал. Иноверов хотел было – Можете читать, – махнула рукой
спросить, но припомнил, что ему Эмилия Бориславовна.
– Вставай уже! – сурово сказала говорить не велели.
глупая старуха Фёкла Овидиевна. – – Не буду! – непреклонно бросил
Лежишь тут, как пролежень! – Хорошо, – сказала она. – Матвей Иноверов и торопливо подписал
Васильевич, вот документы – вам первую из бумаг.
Иноверов совсем одурел. С следует их подписать.
полусна, да с вечерних неведомых Это оказалось не так сложно, это
снадобий. Он ничего не соображал – Какие ещё документы? – взвился вызвало даже некоторое
и даже не мыслил. И уж конечно, вдруг Иноверов. облегчение. Изуверы, в конце
не понимал, что светло на дворе. концов, тоже люди – так отчего бы
Зачем в вашем мире за всякой – Необходимые, – вмешался иногда не сделать того, что им
ночью наступает день? Не надо бы психический доктор. – Согласие на хочется! Но уж вечно им потакать
никакого дня после всякой ночи! госпитализацию. И ещё всякие он, конечно, не собирался. Матвей
Уж ночь так ночь, уж коли она прочие. Ведь вам же хорошо у нас? Васильевич подписал другую
есть, так пусть и будет всегда, Вы же понимаете, что должны бумагу и третью. Там была и какая-
пусть процветает и здесь ещё какое-то время пробыть? то доверенность (судя по
благоприятствует, пусть навевает заголовку), и ещё одна, и другие
сны, в том числе и вечные, пусть – Я не стану подписывать! – документы, в которые следовало
распаляет грёзы, пусть оглушает крикнул Иноверов. бы вчитаться, в которые следовало
человека и мир, пусть усыпляет и бы вдуматься, но вчитываться и
бога, пусть и сама станет – бог. – Я не могу работать в таких вдумываться не хотелось, а
Ночное – божественное и условиях! – бросила и тётка. И хотелось снова вернуться в свою
безграничное, светлое – тщетное, нервно хлопнула пачкой кровать, в окружение дураков,
невесомое и поверхностное. документов по столешнице. – Вы таких милых и уже почти
Светлое – вертун, мотылёк, же обещали, Владилен привычных, дураки успокаивали
выскочка, ночное – истина, покой, Моисеевич!.. его и умиротворяли. Эмилия
недвусмысленность. Бориславовна выхватывала из-под
– Сейчас, сейчас!.. – засуетился его рук всякий подписанный
Его подняли, он мрачен был, но всё тот. – Все будет в порядке, Эмилия документ, будто опасалась, что
же поднялся. Его повели – он Бориславовна! Матвей Васильевич передумает.
помрачнел ещё более. Но Матвей Васильевич не
Тут к Иноверову подошёл Николай передумывал, он с каждой
Там был доктор. Самый главный, и тщательно посмотрел на него. бумагой, напротив, набирался
психический. И другие виднелись Будто взглядом своим собирался решимости.
граждане, разного свойства. Была глаза ему выдавить.
какая-то тётка, вся из себя «Что – я? – думал он. – Я – ничто!
беловолосая, полная, с огромной – Сначала паскуду подослали, а Меня, может, вообще нет! Да и не
родинкой ниже носа. Тётка не теперь вот изувера? Много вас тут надо! И мне ничего не надо!» – и
казалась здесь главной, но отчего- – подсылальщиков! – мрачно подписывал, подписывал,
то распоряжалась. сказал Матвей Васильевич. подписывал.

– Матвей Васильевич? – сказала – Какую ещё паскуду? – завопил – Довольны? Довольны? – вслух
она. – Садитесь. психический доктор. говорил он.

Иноверов сел. Чего бы ему не – Пигалицу, – пояснил пациент. Тётка пожимала плечами,
сесть, собственно! психический доктор же, кажется,
– Пигалицу мы не подсылали. пребывал в напряжении. Тётка
– Что? – сказал он. – Новые ещё Документы подписывать будете? подписывала сама те бумаги, что
подписал Иноверов, хлёстко
40

шлёпала печатью. Потом несмотря на некоторые народный умелец.
Иноверова вывели. антагонизмы и иные
обстоятельства, вы все-таки – Кулибин, что ли? – мрачно
С ним был Николай и ещё изуверы, человек разумного толка. уточнил Иноверов.
коих Матвей Васильевич пока не
ведал. И ведать не собирался. На – Ещё бы, – не без определённого – Не Кулибин, конечно, но всякие
что ему ведать всяческих изуверов! подлого приспособленчества штуки починять в состоянии.
сказал Матвей Васильевич.
Тётка, наконец, вышла и звонко Тут Семён Исидорович раскрыл
прошагала мимо Иноверова. Тот – И что ж, небось всякие… чемоданчик, и оттуда выставилась
хотел о чём-то заговорить с нею, судороги, конвульсии и треморы треснувшая панель из такой чёрной
но та даже не взглянула в его любите? – поколебавшись, спросил пластмассы, которую давно уже у
сторону. доктор. нас не делают и даже забыли, как
она выглядит, на панели были
– Откуда только берутся такие – Конвульсии я люблю, – отчего-то кнопки, рукоятки для регулировки,
непреклонные самки! – удивился обрадовался Иноверов. – А стрелки да индикаторы. А ещё из-
Матвей Васильевич. В том же, что особенно треморы. А что? – тут же под панели торчали какие-то
она самка (к тому же насторожился он. нештатные проволоки, а в одном
непреклонная), у него сомнений не месте так предательски
было вовсе. – А судороги? – уточнил Владилен повысунулась серая потёртая
Тут Матвея Васильевича снова Моисеевич. изолента.
повели, на сей раз в процедурный
кабинет. Там вскоре появились все: – Судороги? – переспросил – Это вы на мне, что ли,
и Владилен Моисеевич, и Фёкла Иноверов. – Нет, судороги, попробовать вознамерились? –
Овидиевна, и ещё всевозможные пожалуй, не слишком. спросил Иноверов.
медицинские человеки. Они все
расселись по стульям, Иноверова – Как можно не любить судороги? – Милый мой, – отвечал доктор. –
же привязали к железной кровати, Пробуют на кроликах, и то на
сделали укол в вену. Матвей – Так и можно! – отрезал подопытных. А мы вас лечить
Васильевич хотел пошутить Иноверов. вознамерились. Вы ведь
мрачно по поводу своего понимаете, что в лечении
положения, но сумеречный его – Жаль, – искренне огорчился нуждаетесь?
скептицизм оценить здесь было психический доктор.
некому! Не стоило даже стараться. – А если я не хочу?
Тогда он захотел отвернуться, но – Отчего? – удивился Матвей
даже и этого сделать не мог, Васильевич. Он бы ещё, наверное, – Ну, хотите или не хотите – а
сидевшие были везде. Плохо, когда развел руками в изумлении, но бумажечка-то подписана, – сказал
невозможно отвернуться от развести руками в изумлении он не психический доктор.
человечишек, подумал Иноверов. мог.
Но и смотреть на них невозможно. – Какая бумажечка? – крикнул
– Да так… есть тут у нас один Иноверов.
Владилен Моисеевич придвинул аппаратик, – с оптимизмом начал
стул поближе и даже склонился Владилен Моисеевич, и тут дверь, – Согласие.
над Иноверовым с некоторой будто по команде, отворилась, и
доверительностью. Матвей вошёл старичок с чемоданчиком. – – Какое ещё согласие? – шумливо
Васильевич хотел было плюнуть в Он, правда, сломался недавно, но выразился Матвей Васильевич.
это склонившееся психическое наш Семён Исидорович его Согласие его возмущало. Потому
лицо. Но потом все-таки починил. Ведь починили же, Семён как, на самом деле, он был ни с чем
удержался. Думаете, он боялся Исидорович? не согласен. Ни с предстоящей
репрессий? Нет, репрессий он не экзекуцией, ни с этими людьми, ни
боялся нисколько. Он лишь – А запчасти у меня были? – вообще с человеками, ни с этим
остерегался выйти за рамки сварливо спросил старичок. – А застенком, ни с подлым миром,
приличий. Исключительно по этой- инструмент? данным ему в осязание и в
то причине он и не плюнул. освидетельствование, ни с самим
– Но вы всё-таки справились, – существованием – да много ещё
– Хотел с вами посоветоваться, ласково оспорил того доктор. было того, с чем он никак не
дорогой Матвей Васильевич, – согласен. А они хотели решить
сказал доктор, советуясь. – Справился, – пробурчал дело простым подмахиванием
старичок. – Но он, гад такой, гадкой бумажки, каковую он по
– Нечего тут советоваться! – теперь большую силу тока даёт. простодушию своему даже и не
буркнул наш неудержимый прочитал?! Ну, нет! Бумажкой
смутьян. – Вот! – торжествующе сказал согласия не прибавишь!
Владилен Моисеевич. – Семён Но с ним больше не разговаривали.
– Я почему-то думаю, что, Исидорович у нас настоящий Ему побрили виски, сделали ещё

41

укол. В другую вену. Тут Матвея Васильевича пронзило Фёкла Овидиевна щёлкнула
одною большой болью. Ему тумблером. Боли Матвей
Иноверову же хотелось, чтобы с почудилось, будто воспламенились Васильевич не почувствовал.
ним говорили. виски. Он был никем, он не Только запахло палёною кожей. И
ощущал ничего, только сердце ещё распахнулось окно, и влетела
– А что, если я хотел изобрести бешено и с припаданиями, ржавчато-бурая длинная птица,
какую-нибудь лженауку? – сказал колотилось у него в груди. И ещё в сделала круг, уселась у изголовья,
он. окно кто-то постучал, какая-то взглянула на него печально и
птица. Что за птица такая могла круглоглазо и накрыла его своим
– Ничего, – ответствовал доктор стучать в окно? Может, она хотела темным крылом.
голосом коварным, как брюшной спасти Иноверова? Но какая птица
тиф. – После изобретёте! могла хотеть его спасти, когда «Это ж она, подлюка, мне не три
даже и человеки – все бесполезные года – три дня нагадала!» – было
– Изобрету? – с упованием человеки этого невозможного мира последнее, что мелькнуло в голове
переспросил Иноверов. – желали его истребить, желали его Иноверова.
израсходовать?! Неужто птицы
– Не знаю. Может, и нет. выше человеков? Впрочем, 18
нетрудно быть выше нижайшего,
– А если я хотел установить какие- ничтожного, отрицательного. Так – Ну, что ж вы, голубушка, так
то пресловутые каноны? – на что и тля выше, так что даже неосторожно-то?! – попрекнул
всякий случай сказал он. мокрица значительнее! Не говоря старую бабу Фёклу Овидиевну
уж о всяческой птице. главный психический доктор. –
– Какие ещё каноны! – с некоторой Вам же не зря про силу тока
раздражительностью бросил – Такому шестьдесят – что дробина талдычили. А вы – триста вольт…
доктор. в слоновью ляжку, – сказала Фёкла
Овидиевна. – Вы, доктор, вчера – Ой, я так виновата, – сокрушённо
Тут Матвею Васильевичу сунули в ему двойной аминазин назначили, сказала она. – Думала-то поначалу
рот плотные резинки, так что а он и сам не спал, и другим о правильном, да потом у меня
говорить более он уж не мог. Разве дуракам спать не давал. А дуракам рука сама собой исказилась.
что бормотать с некоторой спать надо.
слюнявостью. Но, когда бормочут – Ничего-ничего, со всяким
со слюнявостью, человечишки это – Ну, прибавьте, что ли! – махнул случается, – благодушно
разбирать не обучены, понимал рукой тот. – Только чуть-чуть. ответствовал доктор. – Но будьте
Иноверов. Отчего и смирился. Много не смейте. осторожней в дальнейшем.
Только нестандартно мычал.
Иноверов хотел крикнуть, чтобы – Да-да, я буду, конечно, – сказала
Семён Исидорович вынул из остановились, он хотел умолять, она.
чемоданчика два медных рожка с чтобы оставили его навсегда. Но не
рукоятками и с толстыми мог ни кричать, ни умолять, он не Старичок Семён Исидорович
электрическими проводами и мог вообще ничего, и даже самый сложил в чемоданчик всю медь,
прислонил медь к вискам Матвея воздух в груди его более не провода, закрыл его, да и вышел
Васильевича. Фёкла Овидиевна доставлял ему жизни. себе потихоньку, ни слова никому
колдовала над чёрной панелью, как не сказав, не попрощавшись ни с
радистка-подпольщица над И снова был разряд, и снова кем. Его дело маленькое. Он и сам
передатчиком. Иноверов содрогнулся. И птица – человек маленький. Такой
постучала в окно, тёмная птица. Но маленький, что и не разглядишь. И
– Шестьдесят для начала, – бросил её никто не слышал, на неё не не дай бог – быть большим
главный психический доктор. – Не обращали внимания. Один только человеком. Или хоть даже – самым
забудьте: сила тока большая, – Иноверов слышал птицу, слышал обыкновенным.
добавил он едва ли не стук её крепкого клюва. Будто
юмористически. Должно быть, в стального.
силу тока нисколько не веруя. Что
такое вообще сила тока? Её, как и Старичок Семён Исидорович отнял
Бога, никто и в глаза не видывал. электроды от его висков. Потом
Может, и нет никакой силы тока, приложил снова. Посмотрел на
кроме как в нашем воображении. Фёклу Овидиевну. Так посмотрела
Да возможно, и вольт-то никаких на доктора. Доктор посмотрел
нет!.. Блажь одна вместо вольт. куда-то промеж.

Старая баба с фингалом покрутила – Ну, что, что? – сказал он
рукоятку настройки. досадливо. Сказал он так, будто не
Иноверова, а его самого – мучили.
– Разряд! – скомандовал доктор. – Ну, ладно! Ещё!..

42

Дохтур Букофф.

43

нитью повествования абсолютно не представлялось
возможным.

/Это действительно ОДИССЕЯ (или жанр
"путешествие" по терминологии Бахтина). При этом
муторная. И далеко не "экскурсионная", о чём не
прекращают трещать поклонники "Блумсдея". И
даже сам Джойс предлагал разрушить Дублин, чтобы
восстановить его по собственной книге, как по
чертежам. И это не просто невинная гипербола, а
добрая пропагандистская "мантра", предназначенная
для увековечивания романа по формуле "пока цел
Дублин - жив и Улисс"./

В Москве "Улисса" Джеймса Джойса полностью ...Итак, при этом читал я не в обычном порядке, а
прочло человек 200 по мнению Е.Гениевой. Все эти сначала первую половину (и перенапрягся, потому
люди заражены бациллой книгоглотства. В Кемерово, как не угадал темпа на старте). Далее заглядывал в
думаю, такого филолога нет ни одного (ну ладно, три: серёдку, чтобы понять "если смысл читать вообще".
Аня Бессонова и ещё парочка). А потом плюнул на очерёдность и заглянул в конец.

//«Книга, которую нельзя прочитать... и без которой Только прочёв последний эпизод (главу с Молли
невозможно представить литературу XX века» - фильм: Блум), который мне БОЛЬШЕ ЧЕМ ЧРЕЗВЫЧАЙНО
понравился (это самый цимус постмодернизма,
https://www.youtube.com/watch?v=-ZUHdH8wBa4. именно который и называется "потоком сознания" в
Длительность 1:58:32.// чистом виде), и который не снабжён ни единым
знаком препинания, я убедился, что это
Лично я, изредка упёртый читатель (чуть чаще действительно гениальная книга, а никакая не
упоротый, потому как ЛЕНИВЫЙ ГРАФОМАН), свой реклама и не преувеличение её достоинств.
шедевральный по глупостям трёхтомник "Чокнутые
русские" в 1440 страниц написал за два года (!) против И сообразил, что до этого читал книжку
семи лет (!), потраченных Джойсом на 740 гениальных неправильно (сам догадался, между прочим!): мало
страниц "Улисса". того, что в этой книге бесполезно искать сюжет
(предупреждать надо!), что это не просто
Почти что дав клятву профильтровать "Улисса" не путешествие интеллектуалов-балбесов-алкашей по
просто от корки до корки, а "вчитываясь в каждое Дублину (говорю же по слогам: о-дис-се-я), а это тупо
слово", прочёл процентов 75. И это максимум, НА ЧТО ЛИТЕРАТУРНАЯ МУЗЫКА - жанр СИМФО-ДЖАЗ.
У МЕНЯ ХВАТИЛО СИЛ. Причём осваивал я книгу за Книгу - понял я - надо не читать, её надо слушать.
несколько подходов - в течении, кажется, лет Внутренним слухом. Ловить не только, а скорее
полутора... с большими промежутками во времени... наоборот, её течение, а ловить обертоны, мелизмы и
отчего приходилось перечитывать с самого начала, прочие литературные фишки. Это как рассматривать
снова и снова... ибо сюжета там железно нет, так что картину с точки зрения не сюжета, а как бы оставляя
запомнить что-либо существенное и связанное единой сюжет за кадром, полностью посвятив себя
МАСТЕРСТВУ: мазок кисти, валеры, колористика,
гармонию , диссонансы, акценты и пыр.

Вместо сюжета в книге - МУЗЫКА ТЕКСТА.

Вы же умеете читать музыку с листа, правильно же я
вас понял?

Если не умеете, то попробуйте послушать
аудиозапись, хотя с листа - минуя уши - эта внутренняя
текстуальная музыка звучит гораздо лучше. А
натурный звук стороннего чтеца - это всего лишь
проверка ритма и немного качественного снотворного.

Кайф в книге, кроме того, в звучании текста как
алгоритма спонтанного, импрессионистичного,
набитого знаниями (как в энциклопедии) человеческого
мышления, верчения тонких материй и складывания из
них необязательного, поверхностного,

44

понимают ни во вкусе пива, ни в лингвистике,
ни в литературе, ни в истории литературы, ни в
истории Ирландии - литературной и
обыкновенной бытовой.

Он по-злодоброму смеётся над нами при всём
при том, что писал эту книгу не только ради
тщеславия и ради собственно искусства слова.
Он писал её также и для нас - неучей и
современных животных с железобетонными
органами чувств, живущим не по законам
предков и не по Библии, а по сухим
юридическим статьям, устанавливающим
правила жизни.

Он потратил уйму времени, чтобы
насладиться собой и возвыситься над нами.

Что касается собственно мастерства, то это
безусловный шедевр литературного нюансного
перфекционизма, даже в русском переводе.

За последнее огромное "спасибо"
здравствующему С.С.Хоружему и неживому
Д.Хинкису.

Кроме того (до, или после, или параллельно с
"Улиссом"), советую читать развёрнутые Комментарии
Сергея Сергеича (180 стр.), а также прочесть его же
книгу "Улисс в русском зеркале" (360 стр.), после чего
величие писателя и "прорицателя литературы на два
века вперёд" Джеймса Джойса покажется вам
абсолютно доказанным, так же, как и мне.

филологического смысла и другого вздора, который
нам нагло и тонко втемяшивает Джойс.

Он, ничуть не стесняясь своего превосходства,
заставляет нас чувствовать себя не просто мещанами,
земляными таракашками, гумусоедами, а настоящими
человеческими идиотами, которые ни хрена не

45

(1770 год. Орфография сохранена.)

Господин издатель Трутнев! также, сверх того я взбешен был одною женщиною, так
Я ужесть как на тебя зла: я табой взбешена, ах!
радость, какой ты несносный человек, па чести этого я немудрено, ежели бы и вам сделал грубый ответ, чего,
не вабражала, возможна ли што тебя ништо не может
удержать ат такой склонности, какая тебе не делает по справедливости, вы и достойны. Но нынче я весел, и
чести, ты мне кажешься пахожим в этам на женщину из
наших сестер: не уймешь какетку от амуров, манер- ваше письмо попалося мне в добрый час, итак, читайте
щину от нарядов, а тебя от переправок чужих
сочинений. Это, радость, очень гадка! простила бы я следующий ответ.
твою переправку, когда бы ею сочинение мае было
исправлено, а то позволь тебе сказать: оно испорчено! Я, сударыня, не ведал, что вы самолюбивы, хотя и
ты, радость, невыразумел мысли живаписицы: она в
первай картине изобразила толька пранырства подлого ведал из письма вашего, что вы женщина. Вы объявили
человека, какой может не выше секлетаря был, а ты его
пажаловал судьею. Другая испорчена ж, да еще-таки с себя молодою сочинительницею; итак, за нужное почел
милости. А в третей у ней представлен Худасмысл с
надписью: каков был с молоду худой резолют в делах малые ваши погрешности исправить. Вы жалуетесь, что
приказных, таков поныне, такаву видна и умереть ему,
што и есть пряма Худасмысл. А ты его назвал худым я женский ваш слог испортил и сделал подьяческий. -
человекам и худым судьею из чего разуметь можна:
бессовесного, грабителя и неправосудного... Уведомьте меня, сударыня, что вы разумеете под
Худасмысл, правда что судья, да он толька эта имя на
себе носит, а дела делает его секлетарь и другие судви словом женский слог; то ли, что женщинам и в
таварищи. Ты, радость, поумничал, да некстате. А ином
уж я и не гаворю, што из
женскава слога сделал ты
подьяческай, наставил ни к
чему: обаче, иначе, дондеже,
паче. Мы эдаких речей ничуть
не пишем, у мужчин они в
употреблении, а у женщин нет.
А я чаю как в паследних трех
картинах, так и падавно нечево
ждать добрава, каких я думаю
наставил ты там жучек в
епанечках.
В этам письме нет прежней
маей ласки, да кто виноват, ты
своими переправками сделал
эту во мне перемену. Уймись,
радость! в пративном случае
напишу я на тебя сатиру и буду
жаловаться твоей прабабке.

***

Государыня моя, госпожа

молодая сочинительница!

Ежели бы получил я ваше

письмо вчерась, то бы дошло у

нас до превеликой ссоры. Вы

чрезвычайно горячи, да и я

46

писаниях погрешности прощать надлежит, или только послушай. - Ну, да полно, шутки в сторону. Пожалуй,
то, что ваше письмо написано слогом женщины, скажи, для какой причины переменил ты
неправильно говорящей и, с позволением вашим, прошлогодний свой план, чтобы издавать сатирические
свойств и правил русского языка не знающей. На то вам сочинения? Ежели для того, как ты сам жаловался, что
скажу, что вы по-разгорячась сказали лишнее. Другое тебя бранили, так знай, что ты превеликую ошибку
ваше письмо я издаю в печать точно так, как его сделал. Послушай ныне, тебя не бранят, но говорят, что
получил. Наконец сказываете, что я лишился вашей нынешний "Трутень" прошлогоднему не годится и в
ласки. - Неудивительно, сударыня, я знаю ваш пол. Есть слуги и что ты ныне так же бредишь, как и другие.
между вами особливый род, называемый кокетки, они, Надобно знать, что хулы есть разные: одни происходят
сударыня, поминутно - нет, не скажу. Вы, конечно, их от зависти, а другие от истины; итак, я советую лучше
сами знаете. Я опасаюсь, не из числа ли их и вы, ибо терпеть первые, нежели последние. Что тебе нужды
никто так скоро рассердиться не может, как кокетка, смотреть на то, что говорят другие: знай только сам
когда при ней другую женщину хвалить станут, или себя. Пожалуй, г. новый "Трутень", преобразись в
скажут, что она не к лицу одета. Итак, сударыня, ежели старого и будь любезным нашим увеселением, ты
вы из числа их, то я, лишась вашей ласки, тужить о ней увидишь, что и тебе от того больше будет пользы, а то
не стану. Окончание вашего письма состоит в угрозах, ведь, я чаю, ты, бедненький, останешься в накладе. Мне
что вы, написав на меня сатиру, будете жаловаться сказывал твой книгопродавец, что нынешнего года
моей прабабке, - но у меня ее нет, а если написать вам листов не покупают и в десятую долю против прежнего.
будет нужно, то сообщите ко мне, я ее верно напечатаю. Пожалуй, послушайся меня и многих со мною, а буде
не так, так прощай. "Трутень", навсегда.
16
Тот, кто написал.
Господин "Трутень"!
Кой черт! что тебе сделалося? ты совсем стал не тот, Апреля 6 дня 1770 года, в Санктпетербурге.
разве тебе наскучило, что мы тебя хвалили, и
захотелося послушать, как станем бранить? так

PS от Постнера.1

Оно всё бы и ничего, да разобиженная дамочка, это
вовсе не дамочка, а сама императрица Екатерина II-я.
И какой бесстрашный этот Николай Иваныч Новиков!
(которого этого самого журнала "Трутень" хозяин и
главред.)

А вы бы, господа, графоманы, смогли бы вот так
запростяк написать, с упоминанием мужского
кокетства и прочих оскорбительных укоров (а что,
мол, а неужто демократия с гласностью кончилась?),
положим, президенту нашему? И дождаться от него
похвалы или наоборот пожурения?

Портрет великой княгини Екатерины
Алексеевны.

1745 г. Худ. Луи Каравак

1 Ярослав Полуэктов, конечно же.

47

Исповедь махровой графоманки С грамматикой было хуже. Падежные вопросы,
склонения и спряжения доводили до умопомрачения.
Когда вы вдруг осознали эту странную потребность: Глаголы, местоимения, причастия и наречия
изложить свои мысли на бумаге? Я – давно, как только представлялись неприступным бастионом. И проще
научилась читать. В пять лет, весьма довольная и было застрелиться, чем разобрать предложение по
гордая умением складывать буквы в слова, я составу!
попыталась что-нибудь и написать. Слово «слую»,
выведенное жуткими каракулями, стало настоящей А пунктуация!? Отчаянно барахтаясь в океане
сенсацией. Домочадцы плакали от умиления. Процесс запятых, тире и кавычек, я с трудом выгребала к
пошел… спасительной точке. Неудивительно, что больше всего
мне нравились предложения типа: «Смеркалось».
Мне было шесть, когда я впервые загремела в (Уверена, что все филологи – гении!) Одним словом,
больницу. Дикая боль в животе, тошнота, жар. на моём творческом пути стал прочный заслон!
Огромная палата была забита девочками моего
возраста. Никаких развлечений, свидания запрещены, Учеба в институте, где лекции строчились со
каждые четыре часа болючие уколы. Все это меня так скоростью бешенного таракана, а слова сокращались до
впечатлило, что после выздоровления я села писать неузнаваемости привела к тому, что написанное можно
первые мемуары. было прочесть лишь с лупой. Вполне понятно, что
знаки препинания в конспектах практически
«Выспыминания» имели бурный успех. Родители отсутствовали. Пять лет подобной тайнописи вчистую
хохотали до слез. разложили мои и без того хилые грамматические устои.
Потом пошли дети, работа, заботы…
В семь – я двинулась дальше и накрапала письмо на
телевидение в передачу «Здоровье». В письме я очень Постепенно школьные страхи притупились и – клиент
просила тетю Надю Белянчикову, запретить моему созрел! Я решилась на первый рассказ. А потом на
папе, курить. (Святая простота!) второй, третий…За короткий срок я наклепала десяток
«опусов» и разместила их на
Патологическая любовь к «писанине» пригодилась популярном литературном сайте. Приняли меня
мне в школе. Сочинения пугали только рамками благосклонно, даже хвалили!
учебной программы, не слишком поощряющей
вольность мысли. Впрочем, писать все, что вздумается, Я почивала на лаврах, пока в один прекрасный день
можно было в дневниках, которые я заводила и бросала мои творения не раскритиковали в пух и прах,
с завидным постоянством: жажда творчества боролась напоследок ткнув носом в советы начинающим
с ленью. Лень, обычно, побеждала. Единственное, что писателям.
я готова была делать круглые сутки – это читать! (В
конце концов мама спрятала фонарик.)

Счастливая пионерская пора с летним отдыхом в Утерев злые слезы, я схватилась за них как за
лагерях вывела сочинительский бзик на следующий соломинку. Честно признаюсь: о многом я и не
уровень. Переписка с подружками – отличное средство подозревала!
для развития воображения. Что скрывать, приврать я
была горазда. Сладко-горькие плоды «литературного» дебюта были
безжалостно искромсаны. Вооруженная новыми
Шли годы, мои письма становились все длиннее и знаниями, я опять села за стол, и тут обнаружила, что
длиннее. Иногда я ловила себя на том, что не могу фантазия просыпается только при отключке
остановиться. Кажется, именно это и называется «грамматического сознания»! Стоит задуматься о
графоманией. согласовании слов и благозвучии речи, о знаке
препинания в том или ином месте, как кураж,
Но почтовые экзерсисы были, так сказать, для вдохновение, когда ручка так и порхает над бумагой,
исписывая листок за листком – мгновенно исчезает!
внутреннего пользования. Желание писать не только
И вот телега моей фантазии несется по ровной, не
знакомым и родным зрело во мне давно, но обремененной всякими правилами дороге. Возможно,
это ненормально, но исправление стилистических
сдерживалось одним крайне серьезным ошибок и расстановку знаков препинания я оставляю
напоследок. Этап этот ужасен! Проклиная великий и
обстоятельством – правилами русского языка. могучий, я листаю учебники, справочники, словари и,
зверея от избытка правил, тычу проклятые знаки почти
Училась я неплохо. Отличницей не была, но стойко наугад! Домашние в это время боятся меня, как чумы!
держалась в прослойке хорошистов. (Дурацкое слово,
не находите?) Математику «рубила», но не любила; Не смея уповать на снисхождение читателей, я
физику уважала, биологию не принимала всерьез, борюсь, учусь и заранее стыжусь каждой пропущенной
русский же вгонял меня в дрожь.

Диктанты – главный кошмар тех лет. Плутая в дебрях
орфографии, я тупо долбила ненавистные правила.
Некоторые заучила так, что ночью разбуди – расскажу!

48

ошибки. А то, что я не филолог – не оправдание! ...но без опыта все было НЕ ТО, Тогда я стала
Взялся за гуж, тьфу, за перо – не говори, что не дюж! сочинять школьные повести о плохих девочках.

Знакомы ли вам подобные переживания, мои собратья Кто-то: «А опыт плохих девчонок Вам был ближе?»
по компьютерной клаве? Интересно, безупречный слог
и стиль – это от бога или – титанический труд? Я как- Я любила алгебру: все сократишь, из большого
то не могу представить Гоголя, штудирующего пособия примера получишь маленький - и порядок. Чувствовала
для молодых авторов. А вы? себя фокусницей.

МЕТКИ: Детский уголок, мукА творчества Писать рассказы в школе даже не пыталась по
описанным выше причинам, на повести и сейчас не
https://pol-ektof.livejournal.com/ замахиваюсь.
Пишу свои рассказики долго. Сначала зрею, иногда
А где почитать ваши экзерсисы? Очень уж больше года мысленно подступаю к задуманному, жду
любопытно как я погляжу. толчка. Напишу, начинаю править, переписывать,
вычитывать. Самый мучительный процесс для меня.
avit_al: Бывает, бросаю начатое на неопределенное время, уже
куча накопилась недоделок :( Сочинительство для меня
Нет, к счастью. у меня врожденная грамотность, я еще не самоцель, а способ выплеснуть то, что бурлит
до школы знала, как правильно пишется то или иное внутри. Почему-то душа требует именно такого вида
слово. Изучение правил русского языка меня творчества. У меня прадед был журналистом, может,
напрягало, не понимала, зачем их наизусть, когда это его гены мне спокойно жить не дают?
правильный вариант чувствуешь "грамматическим
чутьем",. Но мне повезло с учительницей. Она знала, pol-ektof.livejournal.com:
что я пишу, получала то 4, то 5, иногда бывало 3 в
сочинении за грамматику - запятые в раже На этот душещипательный предмет "графоман-не
сочинительства ставить забывала. Но в общем и целом графоман" имеется отличный термин: "графоман
без мук обошлось. Чай, не алгебра и не органическая ленивый" (разновидность: "графоман наиленивейший"
химия 0): - это как генерал против сержанта). Придумав эти
термины и внеся их в справочники по практической
Еще у меня была серия, лет в 10-12, "больничных лингвистике (патент, ёпа мама!), зажилось легко и
рассказов", но парадокс в том, что именно в этот период свободно. Я стал ПЕРВЫМ В МИРЕ ленивым
меня в больницу не положили ни разу, не было ни графоманом, тем и горжусь. И этим же пользуюсь.
отравлений, ни переломов, ни каких-нибудь серьезных
болячек, требующих госпитализации. Я хотела лечь в Так, появилась книженция "Наиленивейший
детскую больницу, чтобы написать большой роман о графоман" за 600 страниц , исключительное дерьмецо,
страдающих (и, возможно, даже умирающих) детях. с другой стороны лечебное средство: смотрю внутрь и
Меня впечатлил "Раковый корпус" Солженицына, плачу, и самолечусь.
книга взрослая и страшная, а так же история девочки-
детдомовки из Калмыкии, больной СПИДом и запертой Далее, поднаторев в храмотее и финтаксисах, где-то
в бокс московской клиники. Пришлось выдумывать, но на вершинах Аляски, я основал "Графоманус
без опыта все было НЕ ТО, Тогда я стала сочинять Санаториум", где назначил себя главтерапевтом
школьные повести о плохих девочках. В общем и целом Литтлом Маунтинмэном - с ружьём для нерадиво
этот жанрик у меня присутствует до сих пор, я часто оздоравливающихся.
пишу о тех же особах, только выросших и не
встроившихся во взрослую жизнь. Есть с кого )): "Наиленивейший графоман". За 600 страниц.

Звания "графоманки" не стеснялась да и сейчас не
прочь пографоманствовать. Просто у меня нет жуткого
объёма текстов, да и перерывы в сочинительстве
бывают большие. В моем шаблоне графоман - тот, кто
пишет беспрерывно о чем угодно, не способен
остановиться на года 2, собирая информацию для
будущих сюжетов. Он всегда в потоке. А я выхожу из
него эпизодически.

С другой стороны, во мне живёт еще и серьезный
писатель, постоянно требующий чего-нибудь великое
накропать. Я его не гоню. пусть. Развлекаться
сочинительством он мне не мешает.

grazhdankanika:

49

НУ ОЧЕННО ПОПАХИВАЮЩАЯ НОРМА. МНООООГО - премного. Возглавляет авангард
андерграунда.
Первая напечатанная книга Владимира Сорокина -
"НОРМА". Год 1984. Капитализмом ещё будто не 60 лет с гаком говноеду, красавцу. Цветёт! Синим
пахнет. Но дружба с Западом заявлена, ракеты стали пламенем, пышно и всяко. Стёбно и пошло. Вкусно по
пилить непонарошечному. Страна будто оголила миру помоечному. Помойка описана великолепным
зад свой обезьянний. Кто его знает зачем. классическим языком.

Любят его за язык в АСТе и кругом. Все издательства
без исключения. Прорыв якобы. Светоч
постмодернизма. Ниспровергатель догм: выплеснем из
корыта ребёнка. Революционер в литературе,
неприхотливый нигилист.

Любимчик либералов, Дмитрия Быкова, прочих
чернушников и мудрецов - манипуляторов букв и слов,
вожак парнокопытных и длинношеих
постпостмодернистов, концептуалистов и дыр, и пыр.

Книжку эту "Норму" - днём с огнём не сыскать -
библиографическая редкость. Охота прочесть и
оценить. Пока не судьба.

Но отзывы о ней есть. Есть и ролик с чтецами.
Покажу это.

***

Использую несколько выдержек умной и молодой
Елены Макеенко (неживой теперь, рак у неё
был).

Недовольства по городам и весям сколько хошь и

какого хошь. И новое непонятно с чем кушать, и старое

поднадоело - особенно фальшью. И жрать не стало.

Вдруг! Отчего? Почему?

Горбачёвская перестройка с её "гласностью",

"демократией", "предпринимательством",

"кооперативами" всколыхнула верхи, прилипших к

креслам стариков и зачерпнула с низов - молодых и

пожилых. порядочных и жульё.

Особенная грязь попёрла из гнилой интеллигенции.

Утаиваемые ранее гной, перхоть, сопли, геморрой,

завывания о свободе в творчестве выперли наружу

единовременно и приличным слоем фекального вида

размазались по СССР. Елена Макеенко (19**-2019
г.г.)
Я бы книгу Сорокина "Норма" переназвал бы так:
// Дебютная книга Сорокина - камень в окно советской
"НОРМА (начинающего, но уже передового) литературы. Автор выворачивает наизнанку её
фальшивый язык и ходульные образы, создавая
ГОВНОЕДА СОРОКИНА". Уж извините за фольклор,
универсальную метафору жизни в эпоху застоя: чем
но сяк оно точнее будет. бы ты ни был занят, ты должен ежедневно съедать

Откуда у малОго монструозо такая манера - рыться в свою «норму» дурно пахнущего продукта... //
советских и своих фекалиях да ещё получать за это
бабло, и не маленькое, - бес его знает.

Однако, ведь, удалось! Учуял перспективы и попёр!
У клиентов психотерапевтии такое бывает. Случаются
и гении. Вот он такой талантливый говноед. Роется-
роется, пишет-пишет. И печатается шельмец!

50