Аллигатор Полуэктов 0120. Том 1

КОММЕНТАРИИ: эта книга? Первая часть «Нормы» была написана в 1980-м и
ЕЛЕНА МАКЕЕНКО распространялась как отдельное произведение в
самиздате. К этому времени Сорокин был вхож в круги
О чём художников второго авангарда, там также был известен
текст писем Мартину Алексеевичу — Дмитрий Пригов
«Норма» состоит из восьми разнородных частей, и Андрей Монастырский читали его на публике;
объединённых общей сюжетной рамкой: мальчик в исполнение Монастырского сохранилось в
школьной форме читает на Лубянке папку с рукописью аудиозаписи.
«Норма», которую только что изъяли у диссидента
вместе с другим запрещённым самиздатом. Самая Отказываясь от «затёртого» звания писателя,
известная часть, с которой ассоциируется вся книга, — Владимир Сорокин готов принять статус ведущего
первая: три десятка сценок, описывающих, как монстра новой русской литературы, а также её
советские граждане съедают пакетик детских фекалий основного небожителя.
— ежедневную «норму». Вместе все части книги
складываются в концептуальную мозаику о страхе и ВИКТОР ЕРОФЕЕВ.
ненависти советского застоя и о насилии
коллективного языка над индивидуальностью... Как она написана?

Когда она написана? Как серия не связанных общими событиями и героями
текстов в разных жанрах. Первая часть — тридцать
В 1979–1984 годах. В 1979 году 24-летний Сорокин одна реалистическая сценка поедания фекалий
окончил Московский институт нефтехимической и («нормы») представителями всех классов советского
газовой промышленности, занимался живописью и общества. Вторая — перечень словосочетаний с
графикой, год проработал художественным редактором определением «нормальный», описывающий жизнь
в журнале «Смена» (этот опыт он, очевидно, среднестатистического советского гражданина: от
использовал в финальной части книги, «Летучке»). «нормальных родов» до «нормальной смерти». Третья

51

часть — рассказ в классическом тургеневско- инженеры, чиновники, маргиналы съедают свою
«норму»: пакетик со спрессованным в брикет детским
бунинском стиле о возвращении потомка Тютчева в калом (одна из зарисовок посвящена процессу его
производства). Кто-то просто ест, кто-то пытается
родовое поместье, с начинкой из рассказа о карательно- замаскировать субстанцию в более привычной еде, кто-
то по-диссидентски рискует выбросить, но так или
пропагандистской операции в колхозе. Четвёртая — иначе перед читателем разворачивается весь спектр
советского социума, объединённый одним и тем же
цикл наивной лирики «Времена года», прорываемый ритуалом. По изящному выражению Александра
Гениса, «Норма» — это «советский «Декамерон», но о
нарочито грубыми «площадными» вставками. Пятая — дерьме». Дмитрий Бавильский, описывая функции
фрагментов первой части, предложил сразу несколько
саморазрушающаяся к финалу эпистолярная проза, сравнений: от «листочков в календаре», которые
«представляют «широкую панораму народной жизни»
известная как «Письма Мартину Алексеевичу». Шестая и «мысли народной», до ячеек, подобных отсекам в
многоквартирном доме, в котором можно разглядеть
— набор не то лозунгов, не то фраз из букваря со срез общества и его мнимое многообразие.

словом «норма». Седьмая — стенограмма речи

обвинителя и цикл рассказов обвиняемого

искусствоведа, поклонника Дюшана; рассказы

построены на буквальном прочтении советских стихов

и песен. Восьмая — «Летучка», стилизующая

производственную прозу (летучку в журнале), где

содержание речи персонажей заменяется на

бессмысленное звуковое письмо.

Что на неё повлияло? «Норма» — это советский «Декамерон», но о
дерьме.
Советский стиль во всевозможных речевых жанрах. В
начале восьмидесятых Сорокин начинает общаться с АЛЕКСАНДР ГЕНИС.
группой художников и поэтов (Илья Кабаков, Эрик
Булатов, Виктор Пивоваров, Комар и Меламид, Лев Это скан из ролика Юрия Дудя об Алексее Иванове.
Рубинштейн, Дмитрий Пригов, Всеволод Некрасов и Именно в этот момент Алексей "итожит" своё мнение о
другие), которые войдут в историю искусства как писательской технологии Виктора Пелевина.
московские концептуалисты (сам этот термин ввёл в Формула пелевинского творчества записана на скане.
обращение искусствовед Борис Гройс). Общим О последних трёх-четырёх работах Пелевина я думаю
методом концептуалистов стало художественное примерно так же. Только в более жёсткой
осмысление знаков, лишённых своего содержательного транскрипции.
наполнения, — в том числе устойчивых речевых
формул советского времени. Как сформулировал Лев Ну, например, вот так - из самого мягкого:
Рубинштейн, «если применить пространственную "Подпишусь. Для последних работ Пелевина... ну,
метафору, то можно сказать, что то место, тот пункт положим... для всего после "Генерации П" - от 1997
назначения, где встретились поэт, стремящийся к года - это правда. Обаньки: а ведь это ни много, ни мало
визуальности, и художник, стремящийся к 22 года загубления бумаги."
вербальности, и можно назвать концептуализмом».
Благодаря концептуалистам Сорокин, изначально
увлечённый западным авангардом, открывает для себя
советскую эстетику и соц-арт ;, который умеет с ней
работать. Исследователь творчества Сорокина Максим
Марусенков предполагает, что этому эстетическому
откровению посвящена седьмая часть «Нормы», в
которой подсудимый из-за переизбытка впечатлений от
авангарда бросается печатать рассказы, построенные на
буквализации метафор из хрестоматийной
соцреалистической поэзии.

Когда мне говорят — как можно так издеваться
над людьми, я отвечаю: «Это не люди, это только
буквы на бумаге».

ВЛАДИМИР СОРОКИН

Герои первой части «Нормы» едят фекалии. И что это
значит?

Первая часть книги состоит из трёх десятков
микрорассказов, в которых студенты, рабочие,

52

шашкой над головой молодого Бабеля махали. Так что
драматизма здесь "полные штаны", уж извините за фольклор.

Критику иной раз читать так же интересно, как и оригиналы. И это, разумеется, молодому поколению нужно ТУПО
В данном случае речь пойдёт о "Конармии" Бабеля. Надеюсь, ЗНАТЬ! Вот!
что нынешнее поколение в курсе этой великолепнейшей
книги, сила которой ну никак не меньше "Ста лет одиночества" Я.Полуэктов
Габриэля Гарсиа Маркеса. Почему я сравниваю Конармию со
Ста годами одиночества? да потому, что и та, и другая книги Опубликовано в журнале Звезда, номер 12, 1999:
захватывают читателя настолько, что от них невозможно
оторваться, Причём, и там, и там, получаешь столько ИГОРЬ СУХИХ
нескончаемого текстуального и чувственного наслаждени -
увы, при всех дикостях и льющейся крови там и там, - дело в О ЗВЕЗДАХ, КРОВИ, ЛЮДЯХ
том, что это настоящее искусство высочайшей пробы. И ЛОШАДЯХ
Захватила меня и критика. А тут причина в том, что коллизия

В год от начала новой эры седьмой (от рождества
Христова — 1924) командарм Буденный, «въехав в
литературу на коне и c высоты коня критикуя ее»
(Горький), обнаружил, что под его началом служил
клеветник, садист и дегенерат от литературы —
гражданин Бабель. «Под громким, явно
спекулятивным названием «Из книги Конармия»,
незадачливый автор попытался изобразить быт, уклад,
традиции 1-й Конной Армии в страдную пору ее
героической борьбы на польском и других фронтах.
Для того, чтобы описать героическую, небывалую еще
в истории человечества борьбу классов, нужно прежде
всего понимать сущность этой борьбы и природу
классов, то есть быть диалектиком, быть марксистом-

Илл. Антон Ломаев

Бабель-Будённый - это коллизия классическая, она
многим, но, увы, не всем, известна.

Преподают ли об этом в теперешней школе, я не знаю.
Раньше - вскользь, но упоминали. Во всяком случае,
упоминала наша Заслуженная Учительница РСФСР по
русскому языку и литературе Анна Тимофеевна Рудник.
Это была далёкая середина шестидесятых голов.

В этой личной коллизии полководца и писателя,
разумеется, крови совсем нет, но метафорической

53

художником. Ни того, ни другого у автора нет…
Гражданин Бабель рассказывает нам про Красную
Армию бабьи сплетни, роется в бабьем барахле-белье,
с ужасом по-бабьи рассказывает о том, что голодный
красноармеец где-то взял буханку хлеба и курицу;
выдумывает небылицы, обливает грязью лучших
командиров-коммунистов, фантазирует и просто
лжет».

Через шесть лет «рядовой буденновец» Вс.
Вишневский, посылая т. Горькому свою версию —
драму «Первая Конная», дудел в ту же трубу.
«Несчастье Бабеля в том, что он не боец. Он был
изумлен, испуган, когда попал к нам, и это странно-
болезненное впечатление интеллигента от нас
отразилось в его «Конармии». Буденный мог
оскорбиться и негодовать. Мы, бывшие рядовые
бойцы, тоже. Не то дал Бабель! Многого не увидел.
Дал лишь кусочек: Конармия, измученная в боях на
Польском фронте. Да и то не всю ее, а осколки. Верьте
бойцу — не такой была наша Конармия, как показал
Бабель».

С Буденным за Бабеля воевал будущий командарм
советских писателей. Сам автор не отбивался, а
объяснялся и соглашался.

«Что я видел у Буденного, то и дал. Вижу, что не дал Илл. Антон Ломаев
я там вовсе политработника, не дал вообще многого о
Красной армии, дам, если сумею, дальше», — говорит продуманную и сложившуюся структуру. Сегодня их
он Д. Фурманову, автору «Чапаева», издательскому место — в приложении. Книга прекрасно обходится
редактору, в двадцать пятом году, используя даже без них. Эти рассказы лишь дополняют «основной
стилистику еще не написанного послания Вс. текст», как дополняют «одесские рассказы» другие
Вишневского (дал — не дал). сочинения на ту же тему.

В начале тридцатых на одном писательском К завершенной, классической «Конармии» Бабеля
собрании он берет в союзники и самого командарма: привели три шага, три ступени преобразования сырого
«…Я перестал писать потому, что все то, что было жизненного материала в произведение искусства.
написано мною раньше, мне разонравилось. Я не могу
больше писать так, как раньше, ни одной строчки. И Польский поход был предпоследним значительным
мне жаль, что С. М. Буденный не догадался эпизодом гражданской войны (впереди — штурм
обратиться ко мне в свое время за союзом против моей Перекопа) и последней отчаянной попыткой экспорта
«Конармии», ибо «Конармия» мне не нравится». русской революции на Запад. Захват поляками Киева,
Обещания исправиться и исправить, дать «то» — ответное наступление Первой конной на Варшаву,
может быть, к счастью — остались неисполненными. страшное поражение («Мы проиграли кампанию, —
бормочет Волков и всхрапывает. — Да, — говорю я».
Книга из 34 рассказов (хотя Фурманову Бабель — «Замостье»), откат на Украину, мирный договор и
говорил о 50-ти) сложилась за три года и потом фиксация границ (до 1939 года) — все это к середине
переиздавалась в неизменном виде. Уже в тридцатые двадцатых превратилось в ближнюю историю, еще
годы Бабель опубликовал еще два «хвоста» кровоточащую, но уже твердеющую, покрываемую
(«Аргамак», с датировкой 1924-1930 и «Поцелуй», хрестоматийным глянцем (отсюда — протесты
1937) и даже успел включить первый текст в Буденного и «рядовых буденновцев»).
очередное издание. Стилистически рассказы написаны
«так, как раньше». Сюжетно они отчасти дублируют Автор будущей «Конармии» участвовал в польском
другие вещи («Аргамак» — «Историю одной лошади» походе (май-ноябрь 1920 года) с документами на имя
и «Мой первый гусь», «Поцелуй» — «Переход через Кирилла Васильевича Лютова. В газете «Красный
Збруч» и «Вдову»). Возможно, эти тексты нашли бы кавалерист» «военный корреспондент 6 кавдивизии»
свое место где-то в середине сборника. Но
механическая постановка их в конец ломает

54

Илл. Антон Ломаев

публикует заметки — о героических бойцах, горячей кровью окрасить красные знамена революции.
героических сестрах милосердия, зверях-врагах. «В — Польская армия обезумела. Смертельно укушенные
наши героические, кровавые и скорбные списки надо паны, издыхая, мечутся в предсмертной агонии,
внести еще одно имя — незабвенное для 6 дивизии, — нагромождая преступление на глупость, погибают,
имя командира 34 кавполка Константина Трунова, бесславно входя в могилу под проклятия и своих и
убитого 3.VIII в бою под К. Еще одна могила чужих».
спрячется в тени густых Волынских леcов, еще одна
известная жизнь, полная самоотвержения и верности Этот стиль идеологических лозунгов и банальностей,
долгу, отдана за дело угнетенных, еще одно пышных метафор и риторических фигур, конечно,
пролетарское сердце разбилось для того, чтобы своей понравился бы командиру Первой конной. Да и

55

возможно ли было иное в армейской газете? Но в «Бабель прекрасно вписывается в советский
бабелевских рассказах такая стилистика стала литературный пейзаж 20-х годов. «Конармия»
эпизодическим «чужим словом» — объектом тематически стоит в одном ряду с партизанскими
остраненного рассмотрения и тонкой эстетической рассказами и повестями Всеволода Иванова, и с
игры. «Бойцы! — сказал тогда, глядя на покойника, «Чапаевым» Фурманова, и с «Разгромом» Фадеева, и с
Пугачев, командир полка, и стал у края ямы. — великим множеством иных сочинений о гражданской
Бойцы! — сказал он, дрожа и вытягиваясь по швам. — войне. Ее натурализм и жестокость, буйство темных,
Хороним Пашу Трунова, всемирного героя, отдаем стихийных сил, раскованных революцией, нисколько
Паше последнюю честь. не примечательнее и не страшнее, чем у того же
Всеволода Иванова или Артема Веселого. Ее
И, подняв к небу глаза, раскаленные бессонницей, цветистый слог нисколько не цветистее и не ярче, чем
Пугачев прокричал речь о мертвых бойцах из Первой волшебная словесная ткань Андрея Платонова, или
Конной, о гордой этой фаланге, бьющей молотом отважные эксперименты «Серапионовых братьев»,
истории по наковальне будущих веков» или неповторимый колорит «Тихого Дона»» (Ш.
(«Эскадронный Трунов»). Маркиш).

Параллельно, «для себя», Бабель ведет дневник. Он
был утерян, сохранился чудом и опубликован через
много лет после гибели автора. Здесь — подробная
хроника похода, откровенные оценки и своих, и
врагов. Героические формулы газетных статей
корректируются картинами жестокостей, грабежей,
пьяного разгула, эротики. «Житомирский погром,
устроенный поляками, потом, конечно, казаками.
После появления наших передовых частей поляки
вошли в город на 3 дня, еврейский погром, резали
бороды, это обычно, собрали на рынке 45 евреев,
отвели в помещение скотобойни, истязания, резали
языки, вопили на всю площадь. — Ужасное событие
— разграбление костела, рвут ризы, драгоценные
сияющие материи разодраны, на полу, сестра
милосердия утащила три тюка… Зверье, они пришли,
чтобы грабить, это так ясно, разрушаются старые боги.
— Надо проникнуть в душу бойца, проникаю, все это
ужасно, зверье с принципами. — Разговор с
комартдивизионом Максимовым, наша армия идет
зарабатывать, не революция, а восстание дикой
вольницы. Это просто средство, которым не брезгует
партия».

Сохранились также планы и наброски «Конармии». Илл. Сергей Лемехов
Повторяющие дневник по материалу, они содержат
важные замечания о форме, художественной структуре Это так и одновременно совсем не так. Совпадая со
будущей книги. «Рассказ стремителен и быстр. — многими современниками тематически, Бабель
Короткие главы, насыщенные содержанием. — По отталкивался от них эстетически, прежде всего —
дням. Коротко. Драматически. — Никаких жанрово.
рассуждений. — Тщательный выбор слов. — Форма
эпизодов — в полстраницы. — Без сравнений и «Чапаев», «Разгром», «Россия, кровью умытая»,
исторических параллелей. — Просто рассказ. — «Тихий Дон», главные книги Платонова («Чевенгур»,
Стиль, размер. — Поэма в прозе». Последнее «Котлован») были разнообразными трансформациями
определение повторяется трижды. романа. В партизанских повестях Вс. Иванова и
великом множестве иных сочинений о гражданской
Повторяясь, ощупью Бабель ищет и в конце концов войне очевидна была натуралистическая, очерковая
находит эстетическую формулу, в которую
укладывается привычный в двадцатые годы материал
боев и походов: поэма в прозе, стремительный и
быстрый рассказ, становящийся поэзией.

56

основа. Такие «военные физиологии» тоже, в общем, Платоновым, а Зощенко, автору «Рассказов
наследовали психологической подробности, Синебрюхова», с его идеей неописуемости новой
разветвленности, неспешности большой формы — реальности старыми художественными средствами.
были жанрово аморфными. Применить к ним критерии
краткости, тщательного выбора слов, размера Бабель домовито обустраивает этот малый,
решительно невозможно. Ближайшим эстетическим фрагментарный жанр, делая его разнообразным,
соратником автора «Конармии» становится писатель, богатым возможностями и перспективами.
начавший чуть раньше и предельно далекий по
материалу. «Под пушек гром, под звоны сабель от В книге есть новеллы в точном смысле слова —
Зощенко родился Бабель», — фиксировала эту связь анекдоты, случаи, необыкновенные происшествия с
эпиграмма двадцатых годов. Судьба того и другого обязательной пуантой, точкой, неожиданной,
свяэана с малыми жанрами русской прозы. ошарашивающей читателя концовкой.

В 1937 году в беседе с молодыми литераторами В незнакомом доме рассказчик, не подозревая об
Бабель, объявляя Льва Толстого главным, с его точки этом, спит рядом с трупом («Переход через Збруч»).
зрения, русским писателем, в то же время объяснял — Грудной ребенок, которого всю ночь трогательно
почти физиологически, — почему он не может опекает другой конармеец, оказывается мешком соли
следовать толстовскому методу. «Дело вот в чем, в — и Балмашов «кончает» спекулянтку-обманщицу
том, что у Льва Николаевича Толстого хватало («Соль»). Дезертир-дьякон, выдающий себя за
темперамента на то, чтобы описать все двадцать глухого, после трехдневных истязаний конвоира,
четыре часа в сутках, причем он помнил все, что с ним действительно, становится глухим («Иваны»).
произошло, а у меня, очевидно, хватает темперамента
только на то, чтобы описать самые интересные пять В других случаях необыкновенное происшествие в
минут, которые я испытал. Отсюда и появился этот рассказе отсутствует. Люди просто едут куда-то,
жанр новеллы». разговаривают, пишут письма, поют… Но сюжет и
здесь строится по законам новеллы, а не сокращенного
Бабель прекрасно видит некоторую чуждость «этого романа. Заменой событийной новеллистической точки
жанра» на русской почве. «Мне кажется, что о технике становится mot, cлово («Ужели слово найдено?»),
рассказа хорошо бы поговорить, потому что этот жанр эффектный афоризм, который вспыхивает в концовке
у нас не очень в чести. Надо сказать, что и раньше этот текста и разрешает накапливающееся на протяжении
жанр у нас никогда в особенном расцвете не был, новеллы напряжение и ожидание.
здесь французы шли впереди нас. Собственно,
настоящий новеллист у нас — Чехов. У Горького «И мы услышали великое безмолвие рубки»
большинство рассказов — это сокращенные романы. У («Комбриг два»). «О смерть, о корыстолюбец, о
Толстого — тоже сокращенные романы, кроме «После жадный вор, отчего ты не пожалел нас хотя бы
бала». Это настоящий рассказ. Вообще у нас рассказы однажды?» («Кладбище в Козине»). «…а увидимся,
пишут плоховато, больше тянутся на романы». прямо сказать, в царствии небесном, но, как по слухам,
у старика на небесах не царствие, а бордель по всей
Естественно, рабочее определение новеллы он форме, а трипперов и на земле хватает, то, может, и не
находит не «здесь», а «там». «В письме Гете к увидимся» («Продолжение истории одной лошади»).
Эккерману я прочитал определение новеллы —
небольшого рассказа, того жанра, в котором я себя «То или иное бабелевское словцо, та или иная
чувствую более удобно, чем в другом. Его магическая формулировка становится гравитационным
определение новеллы очень просто: это есть рассказ о центром эпизода, — замечает исследователь
неебыкновенном происшествии. Может быть, это черновиков «Конармии» Э. Коган. — В особых
неверно, я не знаю. Гете так думал». случаях подобный словесный сгусток возникает
априорно, до ситуации. Он кочует из эпизода в эпизод,
Прикоснувшись к новому обжигающему материалу и автору приходится примерять не одну сюжетную
(«Почему у меня непреходящая тоска? Потому что оправу, пока она не сольется с драгоценной
далек от дома, потому что разрушаем, идем как вихрь, находкой».
как лава, всеми ненавидимые, разлетается жизнь, я на
большой непрекращающейся панихиде»), Бабель стал Традиционная новелла-ситуация, новелла-анекдот
создателем нового рассказа, сочетающего поэтику соседствует в «Конармии» с новеллой-формулой,
бытовой «новости» и модернистской экспрессивности новеллой-афоризмом. Естественно, бывают случаи,
и эксцентричности. когда «словцо» подпирает и подтверждает
новеллистическую точку. «Стрельбой, — я так
«Конармия» — книга «необыкновенных выскажу, — от человека только отделаться можно:
происшествий», новелл-пятиминуток. В этом, стрельба — это ему помилование, а себе гнусная
жанровом, контексте Бабель ближе не Фадееву с легкость, стрельбой до души не дойдешь, где она у

57

человека есть и как она показывается. Но я, бывает, В новелле «Прищепа» повествователь ссылается на
себя не жалею, я, бывает, врага час топчу или более рассказ героя, но воспроизводит его от себя,
часу, мне желательно жизнь узнать, какая она у нас изображая сознание, но не речь центрального
есть…» — завершает герой свой рассказ о страшной персонажа.
мести веселому барину Никитинскому
(«Жизнеописание Павличенки, Матвея Родионыча». Наконец, три новеллы («Начальник конзапаса»,
«Жалеете вы, очкастые, нашего брата, как кошка «Кладбище в Козине», «Вдова») и вовсе обходятся без
мышку…» — хрипит Афонька Бида после выстрела в личного повествователя и рассказчика. Они
Долгушова («Смерть Долгушова»). исполнены в объективной манере, от третьего лица.
Но и здесь чистый анекдот о хитреце Дьякове (самая
Другим способом художественного разнообразия светлая и «беспроблемная» новелла книги) резко
становится у Бабеля партитура рассказчиков. отличается от стихотворения в прозе, лирического
вздоха на еврейском кладбище (самая короткая и
Большая часть книги (23 из 34 новелл) написана в бесфабульная новелла).
манере личного повествования — от
автопсихологического героя,
свидетеля и участника событий.
Лишь в четырех случаях он назван
Лютовым. В остальных новеллах это
просто «я» с не всегда
совпадающими биографическими
деталями. В такой же манере
исполнен и позднейший «Аргамак».

В семи новеллах Бабель
демонстрирует классическую
сказовую манеру. Перед нами слово
героя, живописный парадоксальный
характер, создаваемый не просто
действием, но и чисто языковыми
средствами. Это знаменитое
«Письмо» Васьки Курдюкова о том,
как «кончали» врагов отца и сына
(вариация «Тараса Бульбы»); другое
письмо мрачного и загадочного
Соколова с просьбой отправить его
делать революцию в Италии
(«Солнце Италии»); еще одно письмо
и объяснительная записка
следователю Никиты Балмашова
(«Соль», «Измена»), обмен
посланиями между Савицким и
Хлебниковым («История одной
лошади», «Продолжение истории
одной лошади»); рассказ-исповедь
Павличенко («Жизнеописание
Павличенки, Матвея Родионыча»).

Фактически чужим словом Илл. Сергей Лемехов
оказывается и примыкающий к книге

поздний «Поцелуй», героем которого Бабель мобилизует скрытые возможности малого
обычно считают Лютова. На самом деле персонаж- жанра, испытует его на прочность, разнообразие,
повествователь имеет существенные отличия от глубину.
«очкастого» (он командир эскадрона, «ссадил в бою

двух польских офицеров», щеголяет кровожадностью) Печатая первоначальные тексты бог знает где (в
и должен рассматриваться как объективный герой с одесских «Известиях» и журнале «Шквал», «Правде»,
интеллигентским, а не просторечным сказом. «Прожекторе», «Лефе», «Красной нови»), Бабель, как

доказывает Р. Буш, все время имел в виду образ

целого: первые газетно-журнальные публикации — на

58

уровне сочетаемости новелл — композиционно полуторастраничном тексте экспонированы почти все
воспроизводят структуру «Конармии» в темы и мотивы, ставшие структурной основой книги.
окончательном варианте.
«В «Переходе через Збруч» нет этого перехода…»
Книга стихов с ее особой конструкцией стала (Ф. Левин.) Справедливости ради отметим, что
привычной формой уже в XIX веке («Сумерки» переход в новелле все-таки есть, но ему посвящен
Баратынского, «Вечерние огни» Фета) и окончательно всего один живописно-изобразительный кадр,
утвердилась в «веке серебряном» (Анненский, Блок, половина абзаца: «Почерневший Збруч шумит и
Ахматова, Пастернак и мн. др.). закручивает пенистые узлы своих порогов. Мосты
разрушены, и мы переезжаем реку вброд. Величавая
Книги рассказов, кажется, одним из первых начал луна лежит на волнах. Лошади по спину уходят в воду,
строить Чехов («Хмурые люди», «В сумерках», звучные потоки сочатся между сотнями лошадиных
«Детвора»). Хотя были ведь и «Повести Белкина», и ног. Кто-то тонет и звонко порочит богородицу. Река
опыты романтиков («Русские ночи» В. Одоевского)?! усеяна черными квадратами телег, она полна гула,
свиста и песен, гремящих поверх лунных змей и
«Конармия» как книга новелл становится сияющих ям».
метажанром, аналогом и конкурентом романа (другой
пример такого рода — «Сентиментальные повести» По отношению к пуанте новеллы заглавие ее,
Зощенко). действительно, «обманчиво», маскирующе. Оно —
зарубка для памяти, точка на карте, формальное
Новизну бабелевской структуры хорошо обозначение места (ср. «Костел в Новограде», «Путь в
почувствовал С. Эйзенштейн, автор «Броненосца Броды», «Кладбище в Козине», «Берестечко»,
«Потемкин»», уже успевший поработать с писателем «Замостье», «Чесники»). Но в перспективе книги
над сценарием «Бени Крика». В статье 1926 года он заглавие вводит ключевой хронотоп — пути, дороги,
объявил: «Понимание кино сейчас вступает во «второй по которой едут куда-то с криком, ругательствами,
литературный период». В фазу приближения к песнями люди на лошадях.
символике языка. Речи. Речи, придающей
символический смысл (то есть не буквальный), Роскошный полдень сменяется вечером, потом
«образность» — совершенно конкретному ночью. Солнце, луна, звезды станут опорными
материальному обозначению — через несвойственное деталями пейзажного описания, однако уже не
буквальному — контекстное сопоставление, то есть развернутого, как в первой новелле, а сверхкраткого,
монтажом. В одних случаях — при сопоставлении упакованного в одну-две фразы, а то и просто в
неожиданном или необычайном — оно действует как сравнение или эпитет.
«поэтический образ». — «Пули скулят и взвизгивают.
Жалоба их нарастает невыносимо. Пули Дорога приводит в дом, причем чужой — место
подстреливают землю и роются в ней, дрожа от ночевки, случайное пристанище (ср. образ родного
нетерпения» (Бабель). дома в «Белой гвардии» М. Булгакова).

Пример из «Смерти Долгушова» не случаен, а Дом этот — еврейский, и судьба еврейского мира и
принципиален. Через два года Эйзенштейн скажет, что стоящей за ним философии станет постоянной темой
Бабель «навсегда останется незаменимой подсобной книги («Гедали», «Рабби», «Сын рабби»).
«хрестоматией» для новой кинообразности».
Мимоходом, мгновенным проколом в первом же
Структура «Конармии», таким образом, может быть абзаце-кадре дана историческая параллель: «…наш
органично описана на языке другого искусства: как обоз шумливым арьергардом растянулся по шоссе,
монтаж кадров-кусков внутри новеллы и монтаж идущему от Бреста до Варшавы и построенному на
новелл-эпизодов в целое книги. При этом частые мужичьих костях Николаем Первым».
начальные заставки («Начдив шесть донес, что
Новоград-Волынск взят сегодня на рассвете». — С нее начинается настойчиво проведенный через всю
«Шестая дивизия скопилась в лесу, что у деревни новеллу мотив смерти: оранжевое солнце катится по
Чесники, и ждала сигнала к атаке») и формулы- небу, как отрубленная голова; запах вчерашней крови
афоризмы («Помрем за кислый огурец и мировую и убитых лошадей каплет в вечернюю прохладу; все
революцию…» — «Конь — он друг… Конь — он убито тишиной; начдив шесть гонится на тяжелом
отец…») могут быть интерпретированы как титры жеребце за комбригом и всаживает ему две пули в
этого живописного немого кино. глаза.

В любом художественном построении наиболее Смерть, как вода, разлита в природе, в истории,
значимы, маркированы начало и конец. «Конармия» проникла даже в сны. Так подготовлен поразительный
начинается «Переходом через Збруч». В этом финал, новеллистическая точка: «Она… снимает

59

одеяло с заснувшего человека. Мертвый старик лежит прошлый раз, — говорит Галин, узкий в плечах,
там, закинувшись навзничь. Глотка его вырвана, лицо бедный и слепой, — в прошлый раз мы рассмотрели,
разрублено пополам, синяя кровь лежит в его бороде, Ирина, расстрел Николая Кровавого, казненного
как кусок свинца». екатеринбургским пролетариатом. Теперь перейдем к
другим тиранам, умершим собачьей смертью. Петра
В замыкающих новеллу словах беременной дочери Третьего задушил Орлов, любовник его жены. Павла
(еще один монтажный стык: будущее рождение и уже растерзали придворные и собственный сын. Николай
состоявшаяся смерть) звучат не скорбь или жалость, а Палкин отравился, его сын пал первого марта, его внук
какая-то нечеловеческая гордость. «Пане, — говорит умер от пьянства… Об этом вам надо знать, Ирина…»
еврейка и встряхивает перину, — поляки резали его, и («Вечер»).
он молился им: убейте меня на черном дворе, чтобы
моя дочь не видела, как я умру. Но они сделали так, Какое многообразие синонимов! И среди них нет ни
как им было нужно, — он кончался в этой комнате и одного, обозначающего простую, естественную
думал обо мне… И теперь я хочу знать, — сказала смерть.
вдруг женщина с ужасной силой, — я хочу знать, где
еще на всей земле вы найдете такого отца, как мой В мире «Конармии» трудно спастись и выжить не
отец…» только людям. «Я скорблю о пчелах. Они истерзаны
враждующими рия делается еще одной ее жертвой,
За сухой строкой военной сводки открывается мир перемалываемой жерновами воюющих сторон.
нечеловеческой красоты и шекспировских страстей. Сочувствие и жалость вызывают не только люди, но и
разгромленное предание.
Первыми убийцами книги оказываются поляки,
номинальные враги. Но дальше все смешивается, «Жгучая история этой окраины» складывается, по
расплывается, превращается в кровавую кашу. В Бабелю, иэ соседства нескольких племен. «Евреи
«Конармии» нет ни одной естественной кончины связывали здесь нитями наживы русского мужика с
(внезапно, но без чужой помощи умрет лишь старик в польским паном, чешского колониста с лодзинской
позднем рассказе «Поцелуй»). Зато множество фабрикой». На кладбище в Козине мирно лежат
пристреленных, зарезанных, замученных. В 34
новеллах крупным планом даны 12 смертей, о
других, массовых, упоминается мимоходом.
«Прищепа ходил от одного соседа к другому,
кровавая печать его подошв тянулась за ним
следом. — Он поджигал деревни и расстреливал
польских старост за укрывательство».

В «Стихах о неизвестном солдате» О.
Мандельштам напишет о «миллионах убитых
задешево… небе крупных оптовых смертей».
Действие бабелевской книги тоже происходит
под этим небом.

Папаша режет сына-красноармейца, а другой Илл. Сергей Лемехов
сын кончает папашу («Письмо»). Павличенко
топчет бывшего барина («Жизнеописание 60
Павличенки…»). Конкин крошит шляхту, потом
вместе с однополчанином снимает винтами
двоих на корню, еще одного Спирька ведет в
штаб Духонина для проверки документов,
наконец, рассказчик облегчает гордого старика-
поляка («Конкин»). Никита Балмашов с
помощью верного винта тоже кончает
обманщицу-мешочницу («Соль»). Трунов
всунул пленному саблю в глотку, Пашка разнес
юноше череп, потом неприятельские аэропланы
расстреляли из пулеметов сначала Андрюшку,
потом Трунова («Эскадронный Трунов»).
Бельмастый Галин, сотрудник «Красного
кавалериста», со вкусом расписывает
насильственные смерти императоров. «В

четыре поколения за триста лет. И теперь еще люди несчастную Дебору, родившую от него сына, которого
ходят в синагогу, спорят о хасидизме, празднуют «скрыли попы».
субботу. Однако происходит все это уже на ином
фоне. «Быт выветрился в Берестечке, а он был прочен В споре об искусстве Аполека, при всей его
здесь… Берестечко нерушимо воняет и до сих пор, от шутейности, проговариваются необычайно важные
всех людей несет запахом гнилой селедки. Местечко для самого Бабеля вещи. «- Он произвел вас при жизни
смердит в ожидании новой эры, и вместо людей по в святые! — воскликнул викарий дубенский и
нему ходят слинявшие схемы пограничных новоконстантиновский, отвечая толпе, защищавшей
несчастий». Аполека. — Он окружил вас неизреченными
принадлежностями святыни, вас, трижды впадавших в
В «Замостье», просыпаясь внезапно после страшного грех ослушания, тайных винокуров, безжалостных
сна, в котором неразрывно сплелись, смешались, как заимодавцев, делателей фальшивых весов и продавцов
молоко с кровью, эрос и танатос, повествователь невинности собственных дочерей!
попадает в другую жуть. «И в тишине я услышал
отдаленное дуновение стона. Дым потаенного — Ваше священство, — сказал тогда викарию
убийства бродил вокруг нас. «Бьют кого-то, — сказал колченогий Витольд, скупщик краденого и
я. — Кого это бьют?..» — «Поляк тревожится, — кладбищенский сторож, — в чем видит правду
ответил мне мужик, — поляк жидов режет…» … всемилостивейший пан бог, кто скажет об этом
Мужик заставил меня прикурить от его огонька. «Жид темному народу? И не больше ли истины в картинах
всякому виноват, — сказал он, — и нашему и вашему. пана Аполека, угодившего нашей гордости, чем в
Их после войны самое малое количество останется. ваших словах, полных хулы и барского гнева?»
Сколько в свете жидов считается?» — «Десяток
миллионов», — ответил я и стал взнуздывать коня. — Вопрос скупщика краденого риторичен. Ясно, где
«Их двести тысяч останется!» — вскричал мужик…» истина в этом диалоге о живописи и морали. Аполек,
кажется, единственный апостол в несущемся куда-то
Из этой, еврейской, среды и культуры выходят два кровавом потоке жизни. Недаром, помимо «наивных и
примечательных еретика. Один, старый лавочник, живописных» портретов-икон, повествователь дарит
словно сбежавший из романов Диккенса, мечтает о ему (уже в новелле «У святого Валента») картину с
сладкой революции и несбыточном Интернационале. проблеском гениальности. «…В это мгновение у
«И я хочу Интернационала добрых людей, я хочу, алтаря заколебалась бархатная завеса и, трепеща,
чтобы каждую душу взяли на учет и дали бы ей паек отползла в сторону. В глубине открывшейся ниши, на
по первой категории. Вот, душа, кушай, пожалуйста, фоне неба, изборожденного тучами, бежала бородатая
имей от жизни свое удовольствие» («Гедали»). фигурка в оранжевом кунтуше — босая, с
разодранным и кровоточащим ртом. Хриплый вой
Другой, юноша с лицом Спинозы, сын рабби, разорвал тогда наш слух. Человека в оранжевом
большевик, умирает на безвестной станции под Ровно. кунтуше преследовала ненависть и настигала погоня.
Смерть последнего принца — конец той, хасидской, Он выгнул руку, чтобы отвести занесенный удар, из
культуры. руки пурпурным током вылилась кровь… Фигура в
нише была всего только Иисус Христос — самое
Польское в «Конармии» столь же объемно и необыкновенное изображение бога из всех виденных
неоднозначно. Костел — постоянная примета пейзажа: мною в жизни».
«Белые костелы блеснули вдали, как гречишные
поля… Только к полудню я освободился, подошел к Икона Аполека — это Спаситель, спасаюрия
окну и увидел храм Берестечка — могущественный и делается еще одной ее жертвой, перемалываемой
белый. Он светился в нежарком солнце, как фаянсовая жерновами воюющих сторон. Сочувствие и жалость
башня». Поляк (как и казак) «жидов режет». Но вызывают не только люди, но и разгромленное
поляки — это и несчастные истребляемые пленные, и предание.
бессмысленно-гордые шляхтичи, и бесстрашно
защищающий свой храм старый звонарь. «Жгучая история этой окраины» складывается, по
Бабелю, иэ соседства нескольких племен. «Евреи
В польском племени обнаруживается и свой еретик. связывали здесь нитями наживы русского мужика с
Пан Аполек, странный бродячий художник, — один из польским паном, чешского колониста с лодзинской
немногих в мире «Конармии», кто не разрушает, а фабрикой». На кладбище в Козине мирно лежат
созидает. Он работает по заказу, но не продается. Он, четыре поколения за триста лет. И теперь еще люди
как живописцы Возрождения, соединяет земное и ходят в синагогу, спорят о хасидизме, празднуют
небесное, переносит на иконы здешнюю земную субботу. Однако происходит все это уже на ином
жизнь, превращая грешников в святых. Он лелеет фоне. «Быт выветрился в Берестечке, а он был прочен
собственный апокриф — о Христе, пожалевшем здесь… Берестечко нерушимо воняет и до сих пор, от
всех людей несет запахом гнилой селедки. Местечко

61

смердит в ожидании новой эры, и вместо людей по новоконстантиновский, отвечая толпе, защищавшей
нему ходят слинявшие схемы пограничных Аполека. — Он окружил вас неизреченными
несчастий». принадлежностями святыни, вас, трижды впадавших в
грех ослушания, тайных винокуров, безжалостных
В «Замостье», просыпаясь внезапно после страшного заимодавцев, делателей фальшивых весов и продавцов
сна, в котором неразрывно сплелись, смешались, как невинности собственных дочерей!
молоко с кровью, эрос и танатос, повествователь
попадает в другую жуть. «И в тишине я услышал — Ваше священство, — сказал тогда викарию
отдаленное дуновение стона. Дым потаенного колченогий Витольд, скупщик краденого и
убийства бродил вокруг нас. «Бьют кого-то, — сказал кладбищенский сторож, — в чем видит правду
я. — Кого это бьют?..» — «Поляк тревожится, — всемилостивейший пан бог, кто скажет об этом
ответил мне мужик, — поляк жидов режет…» … темному народу? И не больше ли истины в картинах
Мужик заставил меня прикурить от его огонька. «Жид пана Аполека, угодившего нашей гордости, чем в
всякому виноват, — сказал он, — и нашему и вашему. ваших словах, полных хулы и барского гнева?»
Их после войны самое малое количество останется.
Сколько в свете жидов считается?» — «Десяток Вопрос скупщика краденого риторичен. Ясно, где
миллионов», — ответил я и стал взнуздывать коня. — истина в этом диалоге о живописи и морали. Аполек,
«Их двести тысяч останется!» — вскричал мужик…» кажется, единственный апостол в несущемся куда-то
кровавом потоке жизни. Недаром, помимо «наивных и
Из этой, еврейской, среды и культуры выходят два живописных» портретов-икон, повествователь дарит
примечательных еретика. Один, старый лавочник, ему (уже в новелле «У святого Валента») картину с
словно сбежавший из романов Диккенса, мечтает о проблеском гениальности. «…В это мгновение у
сладкой революции и несбыточном Интернационале. алтаря заколебалась бархатная завеса и, трепеща,
«И я хочу Интернационала добрых людей, я хочу, отползла в сторону. В глубине открывшейся ниши, на
чтобы каждую душу взяли на учет и дали бы ей паек фоне неба, изборожденного тучами, бежала бородатая
по первой категории. Вот, душа, кушай, пожалуйста, фигурка в оранжевом кунтуше — босая, с
имей от жизни свое удовольствие» («Гедали»). разодранным и кровоточащим ртом. Хриплый вой
разорвал тогда наш слух. Человека в оранжевом
Другой, юноша с лицом Спинозы, сын рабби, кунтуше преследовала ненависть и настигала погоня.
большевик, умирает на безвестной станции под Ровно. Он выгнул руку, чтобы отвести занесенный удар, из
Смерть последнего принца — конец той, хасидской, руки пурпурным током вылилась кровь… Фигура в
культуры. нише была всего только Иисус Христос — самое
необыкновенное изображение бога из всех виденных
Польское в «Конармии» столь же объемно и мною в жизни».
неоднозначно. Костел — постоянная примета пейзажа:
«Белые костелы блеснули вдали, как гречишные Икона Аполека — это Спаситель, спасающийся от
поля… Только к полудню я освободился, подошел к мира, в котором уже ничего нельзя изменить.
окну и увидел храм Берестечка — могущественный и Искусство бродячего художника — не католическое
белый. Он светился в нежарком солнце, как фаянсовая (хотя икона висит в костеле), точно так же, как
башня». Поляк (как и казак) «жидов режет». Но Интернационал Гедали — не иудаизм. Это просто
поляки — это и несчастные истребляемые пленные, и христианство, евангелие улицы — Сократа,
бессмысленно-гордые шляхтичи, и бесстрашно Сковороды, еще никому не известного проповедника
защищающий свой храм старый звонарь. из Иудеи.

В польском племени обнаруживается и свой еретик. Учеником Аполека мечтает быть — и оказывается —
Пан Аполек, странный бродячий художник, — один из повествователь. «Прелестная и мудрая жизнь пана
немногих в мире «Конармии», кто не разрушает, а Аполека ударила мне в голову, как старое вино. В
созидает. Он работает по заказу, но не продается. Он, Новоград-Волынске, в наспех смятом городе, среди
как живописцы Возрождения, соединяет земное и скрюченных развалин, судьба бросила мне под ноги
небесное, переносит на иконы здешнюю земную укрытое от мира Евангелие. Окруженный
жизнь, превращая грешников в святых. Он лелеет простодушным сиянием нимбов, я дал обет следовать
собственный апокриф — о Христе, пожалевшем пpимеpу пана Аполека. И сладость мечтательной
несчастную Дебору, родившую от него сына, которого злобы, горькое презрение к псам и свиньям
«скрыли попы». человечества, огонь молчаливого и упоительного
мщения — я принес в жертву новому обету».» Я»
В споре об искусстве Аполека, при всей его повествователя скрепляет фрагментарный эпос
шутейности, проговариваются необычайно важные «Конармии». Он, конечно, не биографичен, хотя в
для самого Бабеля вещи. «- Он произвел вас при жизни новеллах несколько раз упоминается бабелевский
в святые! — воскликнул викарий дубенский и конармейский псевдоним. «Положение Бабеля,

62

штабиста из «начальственного» круга с собственным паршивенький!.. Шлют вас не спросясь, а тут режут за
денщиком, с достаточной независимостью от рядовых очки» («Мой первый гусь»). «Против луны, на откосе,
бойцов и с определенным влиянием, не имеет ничего у заснувшего пруда, сидел я в очках, с чирьями на шее
общего с положением «очкастого», «паршивенького» и забинтованными ногами» («Вечер»).
Кирилла Лютова, чуждого казачьей массе и
заискивающего перед ней» (В. Ковский). «Конармия» — книга об очкастом киндербальзаме в
стране краснокожих. Он — человек со стороны,
Но и выдуманная биография, прописанный характер наблюдатель, свидетель, пытающийся, как сказал поэт,
у центрального бабелевского героя тоже отсутствует. «каплей литься с массами», но органически
Повествователь есть, но он легендарен, неуловим, неспособный на это. Мировая мечта, слепящая глаза
безличен, как Гомер или Боян, струны которого другим конармейцам и сочетающаяся с погромами,
«рокотаху славу» кентаврам одиннадцатого века. грабежом, легкостью отношения к чужой жизни и
Биографию повествователю заменяет система собственной смерти, кажется, не чужда и ему. Он все
знаковых деталей и реакций, причем подвижная и время пытается показаться своим, избавиться от
противоречивая. Он то русский, то еврей, то «нравственных очков». Но максимум того, на что он
сотрудник газеты, то обозник с ординарцем, то способен, — свернуть шею гусю или пугать
растяпа и мечтатель, то вполне умелый и хваткий револьвером старух. Он не может выстрелить в
конармеец. умирающего по его же просьбе и идет в
«незабываемую атаку при Чесниках» с незаряженным
Объединяет эти лики, маски, перевоплощения, оружием: «Поляк меня да… а я поляка нет…»
кажется, одна ключевая метонимическая деталь. «Я
подал ему бумагу о прикомандировании меня к штабу Повествователь будто забрел в Конармию откуда-то
дивизии. — Провести приказом! — сказал начдив. — из XIX века. Он родственник толстовского Пьера
Провести приказом и зачислить на всякое (тоже очкастого) или гаршинских героев, которые шли
удовольствие, кроме переднего. Ты грамотный? — на войну «пострадать вместе с народом», подставлять
Грамотный, — ответил я, завидуя железу и цветам под пули свою грудь, а не дырявить чужие.
этой юности, — кандидат прав Петербургского
университета… — Ты из киндербальзамов, — Но это парадоксальное положение — рядом, но не
закричал он, смеясь, — и очки на носу. Какой вместе — помогает герою понять и кротость Сашки, и

63

исступление Акинфиева, и мысли хасидов, и евангелие И вот он появился через десятилетие, чтобы видеть
Аполека. солнце — в самые неподходящие для этого дни
гражданских распрей и кровавых походов.
Бабелевский геpой pаздваивается по более важному
признаку, чем русский-еврей или корреспондент- «Вчера был день первого побоища под Бродами.
штабист. Он — тоже кентавр: участник конармейского Заблудившись на голубой земле, мы не подозревали об
похода и в то же время эпический созерцатель и этом — ни я, ни Афонька Бида, мой друг… Рожь была
живописец его. Позиция вненаходимости благотворна высока, солнце было прекрасно, и душа, не
для художника. заслуживающая этих сияющих и улетающих небес,
жаждала неторопливых болей» («Путь в Броды»).
В сказовых новеллах книги нет воздуха. Наука «Андрюшка расстегнул у поляка пуговицы, встряхнул
ненависти ослепляет героев. Мир в их глазах его легонько и стал стаскивать с умирающего
превращается в черно-белое пустое пространство, штаны… Солнце в это мгновение вышло из-за туч.
которое надо всего-навсего преодолеть. «Потом мы Оно стремительно окружило Андрюшкину лошадь,
начали гнать генерала Деникина, порезали их тыщи и веселый ее бег, беспечные качанья ее куцего хвоста»
загнали в Черное море…» («Письмо»). «Крошили мы («Эскадронный Трунов»).
шляхту по-за Белой Церковью. Крошили вдосталь, аж
деревья гнулись» («Конкин») .Италия для мечтающего Так же оригинальны, ярко-живописны, как будто
об убийстве короля Сидорова — это солнце да бананы. подсвеченные таатральными софитами, дерзки, как
Настоящий итальянский пейзаж видит в той же внезапный выстрел, бабелевские закаты и ночи, луны,
новелле «Солнце Италии» повествователь — в звезды, просто подробности внешнего мира.
разгромленном городке на Збруче.
«Ночь летела ко мне на резвых лошадях. Вопль
«Обгорелый город — переломленные колонны и обозов оглашал вселенную. На земле, опоясанной
врытые в землю крючки злых старушечьих мизинцев визгом, потухали дороги. Звезды выползли из
— казался мне поднятым на воздух, удобным и прохладного брюха ночи, и брошенные села
небывалым, как сновиденье. Голый блеск луны лился воспламенились над горизонтом» («Иваны»).
на него с неиссякаемой силой. Сырая плесень развалин
цвела, как мрамор оперной скамьи. И я ждал Юрий Олеша, автор «Зависти», которого Бабель в
потревоженной душой выхода Ромео из-за туч, позднем интервью называл своим земляком,
атласного Ромео, поющего о любви, в то время как за писателем «одесской, южно-русской школы», «на
кулисами понурый электромеханик держит палец на старости лет… открыл лавку метафор». В этой
выключателе луны». воображаемой лавке — и не только среди земляков —
Бабель должен был бы присутствовать на самых
Подлинный романтик — не скучный идеологический видных местах. Товар в «Конармии» исчисляется
убийца Сидоров, а он, повествователь, способный так сотнями штук. Метафоры (точнее говоря — тропы:
увидеть пейзаж после битвы. сравнения, гиперболы и пр.) вспыхивают в любой
точке текста, не просто освещая сюжетное
Оперное сравнение в «Солнце Италии» не случайно. пространство, но приобретая самостоятельную
В рассказе «Пробуждение» Бабель вспоминал упрек ценность.
своего одесского знакомого, критика его первых
рассказов: «Твои пейзажи похожи на описание Мир придавленных страданием, ослепленных
декораций». Пышность, живописность, ненавистью людей бесцветен. Мир Божий, даже
ослепительность, декорационность бабелевских искореженный войной, — удивителен, потрясающ.
пейзажей тем не менее осталась и в «Конармии». Кровь, моча, слезы не отменяют, а, напротив,
Эпические бабелевские персонажи органичны именно заставляют с большей остротой ощущать поэзию и
на такой сцене, которой они, впрочем, не замечают. красоту.
Искусство видеть мир принадлежит повествователю.
Из «критического романса» о Бабеле Виктора
«Если вдуматься, то не окажется ли, что в русской Шкловского (1924), в целом весьма проницательного,
литературе еще не было настоящего радостного, самым известным сделался афоризм: «Смысл приема
ясного описания солнца?» — задан риторический Бабеля состоит в том, что он одним голосом говорит и
вопрос в раннем очерке «Одесса» (1916). о звездах и о триппере». Он односторонен, неточен. В
«Литературный Мессия, которого ждут столь долго и «Конармии», помимо прочего, удивляет как раз
столь бесплодно, придет оттуда — из солнечных диапазон интонаций, архитектоническая структура
степей, обтекаемых морем», — предсказано там же. книги. Ровный тон разговора об ужасном, так
поражавший современников (кое-кто видел в этом
нарочитый эстетизм), сочетается со стилем рапорта
или протокола, комическим сказом, высокой

64

риторикой, экзальтированной лирикой «стихотворения красноармейца Брацлавского», выпавшие из сундучка
в прозе». Финальная формула подчеркивает — от у умирающего. «Здесь все было свалено вместе —
обратного — главное свойство очкастого мандаты агитатора и памятки еврейского поэта.
киндербальзама, его парадоксальный пацифизм, Портреты Ленина и Маймонида лежали рядом.
иррациональное «молоканство». «Деревня плыла и Узловатое железо ленинского черепа и тусклый шелк
распухала, багровая глина текла из ее скучных ран. портретов Маймонида. Прядь женских волос была
Первая звезда блеснула надо мной и упала в тучи. заложена в книжку постановлений Шестого съезда
Дождь стегнул ветлы и обессилел. Вечер взлетел к партии, и на полях коммунистических листовок
небу, как стая птиц, и тьма надела на меня мокрый теснились кривые строки древнееврейских стихов.
свой венец. Я изнемог и, согбенный под могильной
короной, пошел вперед, вымаливая у судьбы Мы похоронили его на забытой станции. И я, едва
простейшее из умений — уменье убить человека». вмещающий в древнем теле бури моего воображения,
— я принял последний вздох моего брата».
В «Песне» Сашка Коняев, или иначе Сашка Христос,
напевает кубанскую песню, напоминающую то ли Брат — последнее слово новеллы, цикла, книги. Ему
старый романс, то ли нового Есенина. Простая иногда пытаются придать конфессиональный смысл,
мелодия преображает людей: повествователь обнаруживая «родство» повествователя с еврейством
или «причастность» его к хасидским мудрецам.

Но дело в том, что в структуре книги, строящейся по
законам «тесноты и единства стихового ряда», этот
эпизод и это определение тоже рифмуется с другим.

В «Иванах», новелле о неузнанных русских
двойниках, пацифисте дьяконе и его мучителе
Акинфиеве, после уже цитированной
натуралистической сцены с трупом поляка, залитым
мочой, следует смысловой удар, очередная
бабелевская формула. «Воззванием Пилсудского,
маршала и главнокомандующего, я стер вонючую
жидкость с черепа неведомого моего брата и ушел,
сгибаясь под тяжестью седла».

Братом для повествователя оказывается не только
сын рабби красноармеец Брацлавский, но и неведомый
убитый враг (в польском происхождении
повествователя его еще никто не подозревал). Точно
так же друзьями он называет кроткого Сашку Христа,
неистового любителя лошадей Савицкого,
бесшабашного Афоньку Биду.

Илл. Антон Ломаев Не Бабелем было сказано: все же вы — братья (Мф.
23.8). Но он толкует, в сущности, о том же. Бурное
перестает пугать старуху-хозяйку револьвером и воображение повествователя пытается создать в мире
пытается заснуть с хорошими мыслями, сама старуха «Конармии» «Интернационал добрых людей». Беда в
вспоминает, что она женщина, мечтающая о своем том, что добрые люди, как говорит булгаковский
кусочке случайного счастья, «песни нужны нам, никто Иешуа, не подозревают о своей доброте и братстве.
не видит конца войне, и Сашка Христос, эскадронный «Интернационал, пане товарищ, это вы не знаете, с
певец, не дозрел еще, чтобы умереть…» чем его кушают… — Его кушают с порохом, —
ответил я старику, — и приправляют лучшей
В «Сыне рабби» впервые в мире «Конармии» кровью…»
повествователь обнаруживает своего двойника. В
«Моем первом гусе» упоминался рассыпавшийся Вот и еще один добрый человек, не подозревая, как
сундучок повествователя с рукописями и дырявыми над ним будут смеяться через много лет, написал (или
обновками. В последней новелле возникает сюжетная подписал чужую) рецензию. «Гр. Бабель не мог видеть
рифма: уже он сам собирает «рассыпавшиеся вещи величайших сотрясений классовой борьбы, она ему
была чуждой, противной, но зато он видит со страстью
больного садиста трясущиеся груди выдуманной им
казачки, голые ляжки и т.д. Он смотрит на мир, «как

65

на луг, по которому ходят голые бабы, жеребцы и «Полемика с Буденным не тем была вызвана, что
кобылы». Да, с таким воображением ничего другого, славный кавалерист не разбирался в поэзии (хоть и
кроме клеветы на Конармию, — не напишешь». верно, не разбирался). Хуже то, что он хотел вписать в
историю другой миф, другую картину действий,
Буденный, быть может, и был хорошим ролей, целей своей дружины и ее политического
полководцем, но плохим, пристрастным, злобным комиссара. Система, железной рукой оного комиссара
читателем. упроченная, давала власти монополию и на
мифотворчество. И на описание событий, былых или
«Нас потрясали одинаковые страсти. Мы оба текущих. Право на такое описание имели лишь
смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по таланты-назначенцы. Бабелевский талант был иного,
которому ходят женщины и кони» («История одной неземного происхождения. Потому он и погиб.
лошади).
Говорят, историю пишут победители. Нет — увы,
нет» (Е. Помяновский).

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78